Глава 30. Пульс, который нельзя заглушить

POV Илья Гостиничный номер встретил его серым утренним московским светом, который не знает полутонов, он либо есть, либо его нет, и сегодня он есть, и это хуже, потому что в этом безжалостном свете видно всё: выцветшие обои с разводами, пластиковые окна, за которыми просыпается незнакомый двор, дешёвую тумбочку, где отель положил две маленькие бутылочки воды и конфету в обёртке, которую никто никогда не съест. Илья не спал. Он лежал на жёсткой кровати с пружиной, которая впивалась в поясницу, смотрел в потолок и слушал, как за стеной кашляет сосед. Номер он забронировал не глядя на цену — первое, что нашлось. Главное условие было одно: близко к ней. Остальное не имело значения. Мысли ворочались в голове тяжёлыми, неповоротливыми глыбами, и он прокручивал вчерашний вечер раз за разом, как заевшую пластинку. Илья сел на кровати и провёл ладонью по лицу. Щетина за ночь превратилась в жёсткую колючую щётку, и он вспомнил, как мама говорила, что ему никогда не идёт щетина, что он похож на бомжа, когда не бреется. Он встал и побрёл в ванную. Зеркало отразило чужого человека: красные глаза, будто он плакал, синяки под глазами, которые делали лицо старше, бледную кожу, обветренные губы. Он брился долго и аккуратно, как перед важным стартом, когда каждая секунда подготовки имеет значение. Он провёл лезвием по щеке раз, другой, третий, смыл пену холодной водой, которая обожгла кожу и привела в чувство. Илья открыл сумку и достал черные джинсы, те, в которых она говорила, что он выглядит нормально, потому что в спортивных штанах он, по её словам, он напоминал «подростка, который сбежал из дома». Потом он надел свитер, посмотрел на себя в зеркало и вдруг почувствовал себя нелепо, будто надел чужую кожу. Взгляд упал на вторую подушку. Она лежала с другой стороны кровати, смятая, потому что он всю ночь ворочался и пинал её, но не сбрасывал на пол. Он не знал, зачем её держал. Наверное, чтобы не спать совсем одному. Илья вышел из номера ровно в восемь. До встречи оставалось ещё полчаса, но сидеть в четырёх стенах, где каждая минута тянулась словно час, он не мог. Ноги сами несли его по незнакомым улицам, мимо спящих магазинов и редких прохожих, которые кутались в воротники и смотрели под ноги. У подъезда он был уже в десять минут девятого. Скамейка оказалась холодной, деревянные планки промёрзли насквозь, и сидеть было неуютно, но Илья не замечал. Он смотрел на окна квартиры Василисы, пытаясь угадать, за каким из них Лера. Она всегда пила зеленый чай по утрам, он это запомнил, и клала туда ложку мёда, хотя сам он мёд в чае терпеть не мог. — Вы кого-то ждёте, молодой человек? — спросила пожилая женщина в пуховом платке, остановившись перед ним с авоськой, полной хлеба, и Илья подумал, что она, наверное, ходит в этот магазин каждое утро и каждый день видит кого-то, кто сидит на этой скамейке с таким же потерянным видом. — Да, — ответил он, не зная, добавить что-то ещё или этого достаточно. — Девушку? — Да. — повторил он. Женщина усмехнулась одними губами, качая головой. — А цветы? Без цветов-то? В наше время так не ходили. Он покраснел мгновенно, и эта краснота была такой яркой, что он чувствовал, как горят щёки даже под холодным ветром. Он почувствовал себя мальчишкой, которого отчитывают за то, что он забыл выучить стихотворение, которое все учили, а он нет. — В следующий раз принесу, — сказал он, хотя не был уверен, что «следующий раз» вообще наступит. — То-то же. — Женщина поправила платок и пошла к подъезду, но на секунду обернулась: — А то смотри, уведут. Скрылась за дверью, оставив Илью одного, и вдруг его накрыло — цветы. Он не подумал о цветах. Как он мог не подумать о цветах? Он прилетел через океан, а о цветах не подумал. В восемь двадцать пять дверь подъезда открылась, и Лера шагнула на улицу. Свет упал на неё так, что Илья на секунду забыл, как дышать. Она была в деловом костюме — строгая юбка чуть ниже колена, жакет, который сидел по фигуре, туфли на невысоком, но уверенном каблуке. Волосы собраны в низкий пучок, ни одного выбившегося локона, всё гладко и строго по-деловому. В руках у нее была лаконичная сумка через плечо. Она выглядела собранной, спокойной, совершенно не той Лерой, которая вчера стояла перед ним с красными глазами и дрожащими руками. Сегодня она была другой — уверенной и почти неуязвимой. — Ты рано, — сказала Лера, подходя ближе. — Не мог спать. Она скользнула взглядом по его лицу — по красным глазам, по свежевыбритой коже, по светлому свитеру, который она когда-то похвалила. Лера заметила всё, но ничего не прокомментировала. — Это заметно, — сказала она ровно. — Такси вызвал? — Да. — Хорошо. Она пошла к машине уверенно, ровным шагом, не оглядываясь, и Илья двинулся следом, чувствуя себя провожатым, которого терпят, но не ждут. Она села сама, даже не взглянув на него и не дождавшись, пока он откроет дверь. — Ленинградский проспект, 39, — вежливо сказала Лера водителю. Машина тронулась, и они поехали в тишине, которую никто не решался нарушить. Город за окном плыл серо-белой лентой — дома, перекрёстки, светофоры, деревья, облетевшие до последней ветки. Илья смотрел в окно, потом переводил взгляд на неё, делал это краем глаза, осторожно, чтобы она не заметила, боясь, что она спросит: «Чего ты смотришь?» — а он не сможет ответить, не соврав. Но она не замечала. Или делала вид, что не замечает, и это было ещё больнее, чем если бы она отчитала его или прогнала. — Ты волнуешься? — спросил он наконец, и голос прозвучал хрипло — он не пил воду с самого утра. — Немного, но всё нормально, — ответила Лера, не оборачиваясь. — Ты справишься. Она повернулась к нему. — Ты не можешь этого знать. — Могу, — он смотрел прямо ей в глаза, и в этом взгляде не было ни капли сомнения. — Потому что ты лучший психолог, которого я знаю. Лера замерла на секунду, изучая его лицо — искала в нём фальшь, игру, желание понравиться, но ничего из этого не нашла. — Спасибо, — тихо сказала она и отвернулась к окну. Машина остановилась на светофоре, резко, с рывком, заставив обоих качнуться вперёд. Илья неуклюже выставил руку, чтобы не удариться о переднее сиденье, и случайно коснулся её пальцев, лежавших на колене. Лера не отдернула руку. Илья не убрал свою. Они сидели так несколько секунд, соприкасаясь кожей, дыша одним воздухом в тесном салоне, пока светофор не мигнул зелёным и водитель не нажал на газ. Рука Ильи соскользнула. Лера так и не посмотрела на него. Но при этом ничего не сказала. — Я буду ждать, — сказал Илья, когда машина остановилась у входа в «Динамо». Лера вышла, поправила пиджак и подняла сумку на плечо. Услышав его слова, она замерла на секунду. — Ты не обязан, — ответила она, глядя куда-то в сторону. — Я знаю, — он вышел следом и встал рядом, не касаясь. — Но я хочу. Она наконец посмотрела на него без улыбки. — Как хочешь, — сказала она и пошла ко входу. Илья остался на тротуаре, глядя, как перед ней открываются стеклянные двери, и она исчезает в полумраке холла, а потом развернулся и пошёл искать место, где можно переждать это время, потому что стоять на месте и смотреть на закрытую дверь было невыносимо. Кафе напротив оказалось маленьким: пять пластиковых столиков, стойка с выпечкой, кофемашина, которая громко шипела и плевалась паром. Илья заказал стакан американо и сел у окна, откуда была видна входная дверь «Динамо». Кофе уже остывал в руке, но он не пил. Каждый раз, когда дверь открывалась и оттуда выходил кто-то — высокий мужчина в спортивном костюме, женщина с ребёнком, девушка с такой же деловой сумкой, как у Леры, — Илья дёргался, подавался вперёд, всматривался в лица. Не она. Не она. Не она. В голове крутились обрывки того, что он натворил. Те сообщения, слова, которые он написал в приступе ревности, злости, страха, казались теперь наиглупейшими. Он вспомнил, как ненавидел себя в тот вечер, как сидел дома, гладил кошек, которые терлись о ноги, и не мог заставить себя даже просто включить телевизор. Телефон завибрировал. Илья посмотрел на экран — Лиза. — Илья! — Голос сестры звенел — весёлый, солнечный, несовместимый с этим серым московским утром. — Ты всё ещё в Москве? — У Леры? — почти. — Она на собеседовании. — О-о-о, — протянула Лиза. Пауза. — Ты вернёшь её? Илья не знал, что ответить. Сжал телефон крепче. — Лиза, я… — Ты же её любишь, — перебила сестра, и голос её вдруг стал серьёзнее, взрослее. — Она тебя любит. Чего вы мучаете друг друга? Он провёл рукой по лицу, потёр переносицу. — Я не знаю. — Мама сказала, что если ты не вернёшься с ней, можешь не возвращаться вообще. От этих слов стало тепло и страшно одновременно. — Она серьёзно так сказала? — Ну, может, отчасти это были мои слова — Лиза засмеялась коротко, по-девчоночьи. — Но она бы на моём месте сказала то же самое. Илья почти улыбнулся уголками губ, которые забыли, как это делается. — Спасибо, Лиз. — Не за что. — И уже на прощание, почти шёпотом: — И, Илья… Ты самый лучший брат. Не будь идиотом. Трубка пикнула. Илья смотрел на дверь «Динамо» и ждал. Лера вышла ровно через час, и Илья увидел её сразу по тому, как она спокойно и ровно шла. Она не выбежала с победным криком и не вышла с опущенной головой, она просто шагнула на улицу, расправила плечи и направилась к нему, как будто всё было решено ещё до того, как она зашла внутрь. Илья выскочил из кафе, пересёк дорогу, не глядя на светофор. — Ну как? — Взяли, — сказала Лера, даже не улыбаясь. Илья выдохнул то, что держал в груди всё это время, и почувствовал, как воздух наполняет лёгкие заново. — Я же говорил, — он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое, от чего Лера отвела глаза первой. — Потому что ты лучшая. Она снова посмотрела на него, но уже без той брони, которую носила последние дни, и Илья вдруг понял, что она не издевается, не проверяет, а просто устала. Лера сказала, что хочет пройтись, и он не спорил. Они пошли к набережной, не сговариваясь, как будто ноги сами выбрали дорогу. Москва-река текла под серым небом. У берега уже вставал прозрачный тонкий лёд, похожий на слой хрустального стекла. Пронизывающий ветер дул с реки и пробирал до костей даже сквозь куртку. Солнце пыталось пробиться сквозь облака, и иногда получалось, и тогда вода вдруг вспыхивала серебром. Лера рассказывала о собеседовании ровно, без эмоций, будто читала отчёт. Её взяли на испытательный срок, она начинает через неделю, будет работать с младшими фигуристами, с документацией, проходить адаптацию. Она перечисляла это всё без тени волнения или радости, и Илья слушал и не понимал, рада она или нет. — Они знают про скандал? — спросил Илья. — Знают, — Лера смотрела на воду. — Сказали, что им неинтересно. — Они правы. Наконец-то здоровая позиция. — Наверное. Она замолчала. Илья смотрел на неё на её профиль, на светлые волосы, выбившиеся из строгого пучка, на тонкие пальцы, сжимающие ремешок сумки. Ему хотелось взять её за руку. Но он не решился. — Ты скучаешь? — спросил он. — По чему? — По себе прошлой. Она не ответила. Лера просто шла молча, глядя на чаек, которые кружили над водой, на лёд у берега, на свои туфли, оставляющие следы на мокром асфальте. — Трудно скучать по тому, кого уже нет, — сказала она наконец, и ветер уносил слова, не давая им упасть на землю. — А кто есть? Она остановилась, повернулась к него. — Не сейчас, Илья. Он кивнул, сжал челюсть и не стал давить. Они пошли дальше молча, рядом, но на расстоянии вытянутой руки. Лера вдруг побледнела, но Илья заметил это не сразу. Сначала она просто замедлила шаг, потом пошатнулась, а потом схватилась за перила набережной побелевшими пальцами. — Лера? — Он подскочил, взял её за локоть. — Всё хорошо, — сказала она, но голос казался слабым. — Голова…закружилась. — Присядь. — Не надо, я… Она не договорила. Глаза закатились, ноги подогнулись, и она начала медленно оседать. Илья успел подхватить её за секунду до того, как её голова встретилась с бетонными плитами набережной. — Лера! Лера! — Он тряс её за плечи, гладил по щеке, звал по имени, но она не отвечала. Лицо стало белым, как бумага, губы — бледными, почти сливающимися с кожей. Сердце пропустило удар. Он подхватил её на руки, Лера была лёгкой, пугающе лёгкой, и побежал к дороге, крича, перекрывая ветер: — Такси! Такси! Больница встретила его белым стерильным светом, от которого не спрятаться, который не щадит ни здоровых, ни больных, ни тех, кто ждёт, ни тех, кто надеется. В этом свете всё становилось видимым: дрожащие руки, пот на лбу, красные глаза — всё то, что он пытался скрыть по дороге, но сейчас уже не мог. Внутри было пусто. Илья сидел на стуле, сжимал её сумку и смотрел на дверь, за которой скрылась Лера. Мимо ходили медсёстры, кто-то плакал в соседней палате, но он не слышал ни звука — только собственное дыхание и стук сердца, которое, казалось, билось где-то в горле. Пульс. «Пожалуйста, — думал он, не зная, к кому обращается. — Пожалуйста, только не…» Он не мог закончить мысль. Дверь открылась, и на пороге появилась женщина в белом халате с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и в очках в тонкой металлической оправе. Она остановилась перед Ильей, и он почувствовал, как время замерло. — Вы муж? — спросила она. — Нет, — Илья встал так резко, что стул отъехал назад. — Я… её друг. Как она? Врач посмотрела на него поверх очков. Не осуждающе, а скорее оценивающе, будто проверяла, кому можно говорить, а кому лучше пока ничего не рассказывать, чтобы не навредить. — С ней всё в порядке, — сказала она. — Обморок из-за резкого падения давления. Это бывает на ранних сроках беременности. Он сначала не услышал последних слов. Он услышал только «с ней всё в порядке». Это пробилось сквозь вату в голове, сквозь шум в ушах, сквозь панику, которая всё ещё сжимала внутренности ледяными пальцами. А потом слова, которые пришли следом, начали проступать смыслом. Беременность. Ранние сроки. Он замер. Воздух будто кончился. — Что? — переспросил он? — Беременность, — терпеливо повторила врач. — Шесть-семь недель. — Она поправила очки и посмотрела на него. — Вы не знали? Он не мог говорить. В голове кружились обрывки: её бледное лицо у двери, её рука, прижатая к животу, её голос: «Всё нормально, просто устала». Она знала. Знала, когда уезжала. Знала, когда он написал те идиотские сообщения. Знала, когда стояла перед ним и говорила: «Ты был единственным…» Илья сжал зубы так, что заныла челюсть. — Она не… — выдавил он наконец. — Она не говорила. Врач посмотрела на него с особенным медицинским сочувствием, которое не лечит, но хотя бы не добивает. — Возможно, не успела. — Она помолчала. — С ребёнком всё в порядке. УЗИ показало, что плод развивается нормально. Но сейчас ей нужен покой. Вам важно ограничить стресс, соблюдать полноценное питание и наблюдаться у специалиста. — Можно к ней? — Илья уже встал, чтобы податься вперёд. — Подождите. Она пока ещё приходит в себя. Через десять минут зайдёте. Врач ушла, и Илья остался сидеть, переваривая услышанное. Шесть недель. Она носила его ребёнка шесть недель. Через увольнение, через перелёт через океан, через его ревность, через то, как он добил её в самый тяжёлый момент её жизни. Она была одна. С его ребёнком внутри. А он был идиотом. Илья закрыл глаза и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль от этого была острой и настоящей, и она хоть немного привела его в чувство. Она лежала на больничной койке бледная, почти прозрачная, с капельницей, в мешковатой голубоватой рубашке, которая висела на ней как на вешалке. Волосы рассыпались по подушке — она распустила пучок, и теперь они лежали светлым ореолом, делая её похожей на обычную девушку, а не на строгого профессионала. Увидев Илью, Лера не улыбнулась, просто смотрела спокойно и устало, и в этом взгляде не было ни упрёка, ни надежды. — Привет, — сказала она. Её голос был севшим. — Привет. Илья сел на стул у койки. — Ты уже знаешь? — спросила Лера. — Врач сказал. Он смотрел на её руки, лежащие поверх одеяла, на тонкие пальцы, которые когда-то гладили его лицо, а потом перевёл взгляд на её живот, где под больничной рубашкой росло что-то новое, их общее, и от этого зрелища у него перехватило дыхание. — Почему ты не сказала? — спросил он, и голос дрогнул. Лера закрыла глаза. — Я собиралась, — ответила она, не открывая глаз. — Я узнала об этом уже в Москве. — Когда? — Он не отпускал. Она открыла глаза и посмотрела в потолок. — Незадолго до того как ты написал… то. Он сжал зубы. — Я сволочь, — сказал он. — Я не нуждаюсь в твоих извинениях. — Как я могу загладить вину? — спросил он прямо, глядя в глаза. Лера молчала долго так долго, что он подумал, что она уснула. — Никак, — сказала она. — Просто… побудь рядом. Илья кивнул, взял её за руку осторожно, боясь, что она отнимет, боясь, что она слабее, чем кажется, боясь, что он сделал уже слишком много ошибок, чтобы иметь право на это прикосновение. Лера не отняла руку, закрыла глаза и, кажется, провалилась в сон Вечером он вёз её домой. Такси было тёплым, с мягкими сиденьями и запахом ванили, который почему-то раздражал его, но он не просил водителя убрать освежитель, потому что не хотел говорить лишнего. Лера молчала и смотрела в окно на огни Москвы, которые зажигались один за другим, превращая серый город в золотистую паутину, а Илья смотрел на неё и не знал, что сказать, чтобы не сделать хуже. У подъезда он помог выйти, поддерживая за локоть, и вдруг понял, что боится отпустить, боится, что она войдёт в эту дверь, закроет её и он снова останется снаружи с пустыми руками. — Я провожу тебя , — сказал он. — Не надо. — Лера… — Я сама, — она подняла на него глаза. — Но ты можешь прийти завтра. — Я обязательно приду. Она кивнула, развернулась и пошла к подъезду. — Лера, — окликнул он. Она обернулась. — Что бы ты сейчас хотела? — спросил он, стоя под жёлтым светом фонаря. Лера смотрела на него долго, и наконец, ответила. В её голосе впервые за день появилось что-то тёплое: — Хочу прилечь, я очень устала сегодня. И скрылась за дверью. Илья остался стоять под фонарём. Он поднял лицо к небу и почувствовал, как редкие невесомые снежинки тают на щеках. У них будет ребёнок. Он не знал, радоваться ему или бояться, не знал, что принесёт завтрашний день, но внутри, там, где ещё утром было пусто, теперь билась надежда.