Пролог. «БАХ»

1. Лаборатория «Ксеноген». За десять минут до. Здесь не было окон. Вместо них — многослойные стены из свинца, бетона и полимерных композитов, гасящие любые колебания. Воздух стерилен, пахнет озоном и металлом. Каждый вдох здесь — профильтрованная, обеззараженная пустота. Центральный зал. Восьмиугольник, в центре которого возвышается Ксеноген-реактор — сложная конструкция из серебристых трубок, мерцающих синим, и стеклянной камеры, где медленно вращается вещество, не имеющее названия. Оно переливалось, как жидкий перламутр, и пульсировало в такт чему-то, что учёные называли «стабилизационным циклом». Вокруг — десятки герметичных боксов. Внутри — образцы. Разной степени завершённости. Некоторые — просто сгустки ткани с глазами. Другие — почти живые, но сломанные, замершие в неестественных позах. В третьем отсеке, в самом дальнем ряду, в отдельной капсуле с маркировкой «V-X» — покой. Там, в растворе питательной смеси, плавало нечто. Оно ещё не открыло глаза. Его тело — комок пурпурной плоти, ещё не до конца оформившейся, ещё не до конца обросшей мехом и чешуёй, — медленно пульсировало. Внутри, по трубочкам, похожим на сосуды, текла первая, ещё разбавленная, оранжевая жидкость. Будущая кровь. Реактор гудел. Глубоко, на грани слышимого. Этот гул был колыбельной для всех образцов. Фоновым ритмом их не-жизни. На пульте управления замигала лампочка. Красная. Кто-то из лаборантов в защитном костюме подошёл, посмотрел на показатели. Нахмурился. Позвал старшего. — Нестабильность в контуре охлаждения, — сказал он. — Третий скачок за смену. — Спишут на износ, — ответил старший. — Через неделю плановая замена. Дотянет. Они отошли. Лампочка мигала чаще. 2. Тридцать секунд до. Гул изменился. Стал выше. Тоньше. Похожим на крик. Учёные замерли. Кто-то что-то крикнул в интерком. Замигали аварийные огни. Завыла сирена — резко, пронзительно, как хирургический скальпель, врезающийся в тишину. В боксе с маркировкой «V-X» существо дёрнулось впервые в своей не-жизни. Его пальцы, ещё перепончатые, сжались. Глаза — пока ещё два одинаковых, без разницы — открылись. Оно увидело свет. Много света. Мигающего. Красного. Белого. Потом свет стал одним. 3. «БАХ!» Не звук. Даже не взрыв в привычном смысле. Это был импульс. Из реактора вырвалось не пламя — волна. Прозрачная. Почти невидимая. Но она сломала всё, к чему прикоснулась. Стены треснули, как яичная скорлупа. Стекло боксов рассыпалось в мелкую пыль, которая замерцала в воздухе, как звёздная взвесь. Учёные упали. Кто-то закричал. Кто-то замолчал навсегда. А волна пошла дальше. За пределы лаборатории. В лес. Там, где секунду назад стояли обычные сосны и берёзы, трава вдруг вспыхнула изумрудным. Грибы выросли до размеров зонтов за мгновение, их шляпки засветились синим. Листья на деревьях стали пурпурными, жёлтыми, оранжевыми — всеми цветами, которых природа избегает, чтобы не кричать: «Я опасна!». Лес изменился. Стал Чащей. 4. Рождение. Капсула V-X разлетелась вдребезги. Существо упало на холодный, залитый чем-то липким пол. Оно не знало, что такое «пол». Оно не знало, что такое «упасть». Но его тело — уже почти сформированное, уже покрытое мягким пурпурным мехом, с ярко-жёлтым пятном на животе и первыми синими линиями, проступающими на лапах, — заставило его подняться. Четыре лапы. Четыре хвоста. Один — толстый, рептилийный, с шипами. Три других — тонких, гибких, как у большой кошки. Оно подняло голову. Два глаза смотрели по-разному. Левый — обычный, с вертикальным зрачком, видел дым, огонь, искореженные стены. Правый — алый, ромбовидный, видел энергию. Потоки, уходящие в землю, в небо, в лес. Эхо взрыва, ещё не утихшее. Внутри него что-то горело. Не боль. Не голод. Пустота. Огромная, зияющая дыра там, где должна быть… Он не знал, что именно. Но тело знало. Тело развернулось прочь от огня. Прочь от криков. Прочь от запаха горелого пластика и металла. Тело побежало. 5. Первая ночь. Оно бежало долго. Сквозь дым, который почему-то светился. Сквозь деревья, которые шептали не ветром, а чем-то другим. Сквозь кусты, чьи ягоды горели холодным оранжевым. Оно не знало слова «страх». Но оно сжималось каждый раз, когда ветка хрустела под его собственной лапой. Оно замирало, когда слышало чужие звуки — треск, писк, шорох. Где-то на краю сознания мелькали образы. Стеклянная стена. Прозрачный потолок. Острые руки, тыкающие в него чем-то холодным. Тогда-место-без-запаха. А здесь пахло всем. Землёй. Гнилью. Свежестью. Чем-то сладким и чем-то едким одновременно. Оно нашло убежище в корнях поваленного дерева. Громадного, вывороченного. Там, в промозглой, пахнущей прелыми листьями яме, оно смогло свернуться. Четыре хвоста обвили тело. Три пары ушей-локаторов — нет, у него были только одни уши, большие, как у летучей мыши, — прижались к голове. Оно вжалось в землю, стараясь стать меньше. Невидимкой. Ночь была тёплой. Но оно дрожало. Не от холода. От тишины. Гул реактора, который был фоном всей его не-жизни, исчез. Впервые. И в этой тишине было что-то страшнее любого взрыва. Оно закрыло глаза. Сначала левый — рептилийный. Потом правый — ромб, продолжавший видеть сквозь веко слабое свечение леса. И затихло. Лес вокруг дышал. Каждое растение, каждый гриб, каждый камень, пропитанный выбросом, пульсировал в унис он. Чаща принимала своё дитя. А оно ещё не знало, что теперь эта земля — его тело. А он — её голос.