315 км/час

Бельгийское солнце, редкий гость в Арденнах, сегодня заливало трассу Спа-Франкоршам нестерпимо ярким светом. Пятница. Первая тренировка. Воздух дрожал не только от жары, но и от оглушительного рева двадцати моторов, эхом отдававшегося от трассы и пока что пустых трибун. Напряжение кипело в воздухе так, будто скоро вот-вот взорвется. В боксах мерседес царило то самое возбужденное, почти праздничное напряжение, которое бывает только в начале уик-энда. Механики, словно слаженный оркестр, двигались вокруг серебристых болидов. Тото Вольфф у мониторов коротко улыбнулся инженерам: телеметрия показывала, что обновленный болид работает идеально. Джордж Рассел ушел на быстрый круг. Его манера пилотажа была хирургически точной. На мониторах его график был безупречен — ни одной лишней поправки рулем, идеальное попадание в апексы. Рассел ощущал себя в своей стихии. А в трех секундах позади него летел Кими Антонелли. Для восемнадцатилетнего итальянца этот день был воплощением мечты. Карбоновый кокпит казался ему троном, а перегрузки в поворотах — самым пьянящим наркотиком. Он чувствовал машину душой и кожей. Кими знал, что вся Италия смотрит на него, ожидая нового мессию, и этот груз не давил, а подгонял. Он хотел показать команде, на что способен. Он хотел показать всем, чего он достоин. — Кими, ты идешь с опережением графика на две десятые. Отличный темп. Охлади шины перед третьим сектором, — прорезал тишину в наушниках спокойный голос гоночного инженера. — Понял. Машина ощущается потрясающе, — выдохнул Кими, тяжело дыша от физического напряжения, не сумев скрыть довольную улыбку под шлемом. Он вылетел из связки и увидел впереди, на длинной прямой перед автобусной остановкой, угольно чёрную точку. Джордж завершал свой круг и немного сбросил скорость. В голове Кими промелькнула азартная, мальчишеская мысль: «Попробую подхватить его слипстрим. Посмотрю, сколько выиграю на прямой». Это было необязательно для тренировки, но Кими был голоден до скорости и адреналина. Молодая кровь кипела, желая доказать всему миру на что он способен. Он пристроился ровно позади машины Рассела. Расстояние сокращалось: сто метров, пятьдесят, тридцать... Воздух здесь был грязным, турбулентным, он тряс шлем Кими, но итальянец только крепче сжал руль. Впереди показался сверхскоростной левый поворот. Джордж шел по идеальной траектории, готовясь к торможению перед шиканой. Кими, ослепленный азартом и близостью напарника, на долю секунды опоздал с маневром, чтобы выйти из воздушного мешка. Это произошло на скорости 315 км/ч. Воздух, который должен был прижимать болид Антонелли к асфальту, внезапно исчез, «съеденный» машиной Джорджа. Передняя ось Кими потеряла сцепление. Машину дернуло вправо — резко, неуправляемо. Кими инстинктивно вывернул руль влево, пытаясь поймать занос, но законы физики были против него. Переднее левое колесо его болида с сухим, страшным треском врезалось в заднее правое колесо машины Рассела. Мир вокруг Кими с треском взорвался карбоновыми осколками. Всеобщее громкое и встревоженное состояние в боксах мерседес сменилось мертвой тишиной в ту же секунду, когда на главном мониторе две яркие точки на карте трассы замерли. Болид Кими закрутило, он пролетел через гравийную ловушку и замер, уткнувшись носом в барьер из покрышек. Но самый страшный удар пришелся на Джорджа. От контакта его машину швырнуло под острым углом прямиком в бетонную стену. Удар был такой силы, что оператор трансляции не успел переключить камеру. Камера на машине Рассела просто погасла. — Джордж? Джордж, ты в порядке? Ответь! — голос Тото в радиоэфире, обычно такой властный, сорвался на крик. В наушниках у Кими царила тишина. Ужасающая, вакуумная тишина. Он сидел в разбитом кокпите, его руки дрожали так сильно, что он не мог отстегнуть ремни безопасности. Он видел сквозь осевшую пыль, как метрах в пятидесяти от него неподвижно лежит то, что осталось от машины напарника. Маршалы с огнетушителями уже бежали к месту аварии, но из разбитого мерседеса Рассела не было слышно ни звука, ровно как и в эфире. Мир Кими сузился до размеров разбитого визора. В ушах стоял невыносимый, тонкий писк, заглушающий даже рокот вертолета где-то над трассой. Он не помнил, как отстегнул ремни. Он не помнил, как вывалился из кокпита на раскаленный асфальт, обдирая ладони о крошку гравия. В голове пульсировала одна единственная мысль: "Я виноват". Он бежал к обломкам второй машины, и каждый шаг казался бегом в густом киселе. Механики в боксах видели на экранах, как их будущая звезда, их «золотой мальчик», спотыкаясь, несется к груде искореженного углепластика, из которого валил едкий сизый дым. Когда Кими добежал, он замер. Болид Джорджа лежал на боку, напоминая вспоротое стальное брюхо огромного зверя. Кими заглянул в кокпит — и этот кадр выжгло на его сетчатке навсегда. Джордж не двигался. Его руки, всегда такие уверенные на руле, всегда безупречно чистые, теперь безвольно свисали, словно у тряпичной куклы. Тонкие пальцы в черных перчатках замерли в сантиметре от асфальта, подрагивая лишь от вибрации работающих неподалеку генераторов. — Джордж... — выдохнул Кими, хватаясь за край кокпита. — Джордж, пожалуйста... Он потянулся к шлему напарника, и в этот момент Рассел медленно, пугающе медленно открыл глаза. Это были не глаза Джорджа. Не того уверенного лидера команды, который читал ему лекции на брифингах. Они были пустые, остекленевшие.. Зрачки были расширены до предела, в них не было ни узнавания, ни сознания — только отражение испуганного лица Кими и бескрайнее, равнодушное бельгийское небо. Джордж смотрел прямо сквозь него. Его голова неестественно откинулась назад, и из-под визора вырвался тихий, надрывный хрип — звук воздуха, с трудом пробивающегося сквозь травмированную грудную клетку. Это было хуже, чем крик. Все что угодно было бы лучше чем то, что итальянец видел сейчас. Кими отпрянул, накрыв рот рукой, чтобы его не вырвало прямо здесь, на глазах у миллионов телезрителей. Внутри все переворачивалось в панике сжимаясь от происходящего. — Помогите! — закричал он, оборачиваясь к подбегающим маршалам. — Помогите ему, он не видит! Он меня не видит! Его накрыла первая в жизни настоящая паническая атака. Кислород перестал поступать в легкие, пространство вокруг начало сужаться в черную точку. Он видел, как медики грубо, но профессионально фиксируют шею Джорджа корсетом, как бережно перекладывают его обмякшее, ставшее вдруг таким хрупким тело на носилки. Слабость Джорджа в этот момент была почти интимной. Самый контролирующий человек в пелотоне сейчас был полностью беззащитен, и Кими был единственной причиной этого ужаса. В этот момент, прежде чем носилки подняли, рука Джорджа — та самая, безвольная — на секунду дернулась и зацепила рукав комбинезона Кими. Случайность? Судорога? Или последняя попытка удержаться за жизнь? Кими не знал, но этот мимолетный контакт ощущался как клеймо. Антонелли вели под руки, словно глубокого старика или преступника на эшафот. Кими не понимал, чьи это руки — кажется, физиотерапевта или кого-то из пресс-службы. Его гоночный комбинезон был расстегнут до пояса и жалко свисал, а термобелье было пропитано потом и пахло горелым маслом. Он не шел — он волочил ноги по гравию, а затем по бетонному полу медицинского центра. — Кими, посмотри на меня. Дыши. Просто дыши, — чей-то голос прорывался сквозь гул в голове, но Антонелли не мог сфокусировать взгляд. Образы вокруг расплывались, превращаясь в хаотичную кашу. Его колотило. Это была не просто дрожь, это были настоящие конвульсии. Зубы стучали так громко, что казалось, они вот-вот раскрошатся. В ушах всё еще стоял тот страшный хруст и тишина в эфире. Тишина, которая теперь, казалось, будет преследовать его до конца жизни. В боксах мерседес было непривычно тихо, несмотря на суету. Механики провожали его взглядами — в них не было открытой злости, но Кими чувствовал её кожей, подсознанием. «Ты сломал его. Ты сломал нашу лучшую машину», — шептали их глаза. — Мне... мне нужно к нему... — выдавил Кими, хватая за рукав подошедшего Тото. Его пальцы, черные от графитовой пыли, оставили грязные следы на безупречно белой рубашке Вольффа. Тото выглядел постаревшим на десять лет за эти полчаса. Он коротко кивнул водителю. Дорога до госпиталя в Льеже превратилась в размытое пятно. Кими сидел на заднем сиденье командного мерседеса, вжавшись в дверь. Он пытался согреться, обхватив себя руками, но холод шел изнутри — из самого сердца, которое, казалось, замерло в момент удара. Как только машина затормозила у входа в клинику, Кими выскочил наружу, не дожидаясь, пока ему откроют дверь. Он бежал по стерильным коридорам, пугая медсестер своим диким видом и грязным комбинезоном, пока не уперся в закрытые двери интенсивной терапии. И здесь его прорвало. Вся скопившаяся паника заполнила пространство вокруг итальянца, заставляя его панически хватать ртом воздух. Тишина больницы, прерываемая лишь мерным писком каких-то аппаратов за дверью, стала последней каплей. Кими сполз по гладкой стене на пол, закрывая лицо ладонями. Сначала это был тихий всхлип, но уже через секунду коридор огласил надрывный, захлебывающийся вой. Это не было похоже на плач восемнадцатилетнего парня — это был звук раненого зверя. Кими бился затылком о стену, его тело выгибалось, а пальцы впивались в собственные предплечья, оставляя багровые следы. — Это я... это я сделал... — задыхаясь, выл он. — О боже, Джордж... Я всё испортил! Я.. Подбежавшие врачи пытались его поднять, что-то вколоть, успокоить, но Кими только сильнее впадал в истерику. Он плакал навзрыд, это была истерика человека, который только что осознал, что его жизнь, такая яркая и многообещающая еще час назад, превратилась в пепел. — Пустите! Я должен видеть его! — он отбивался от рук санитаров, его глаза метались, как у безумного. — Джордж! Он был в том состоянии полной эмоциональной обнаженности, когда человек готов на всё, лишь бы прекратить эту пытку внутри. Он был пуст, разбит и абсолютно податлив. Именно в этот момент, когда его наконец удалось усадить на стул и он затих в тупом оцепенении, из палаты вышел врач и сказал, что Рассел пришел в сознание и зовет его. Кими поднялся, всё еще вздрагивая от всхлипов, и пошел на этот зов, как на плаху. Он еще не знал, что его истерика была лишь прелюдией. Настоящий ад начнется там, за белой дверью, где Джордж уже приготовил для него роль. В больничной палате пахло не бензином и жженой резиной, к которым Кими привык с двенадцати лет, а озоном и чистящим средством. Этот запах казался ему запахом смерти — или, что еще хуже, запахом конца его карьеры, которая толком и не успела начаться.. Кими сглотнул вязкий ком. Ему хотелось сбежать, прыгнуть в первый же самолет до Болоньи и запереться в своей комнате, но ноги сами понесли его внутрь. Джордж сидел на кровати, обложенный подушками. На нем не было больничной пижамы — он настоял на командной футболке, словно даже здесь, под капельницей, он обязан был представлять бренд. Его шею фиксировал жесткий медицинский воротник, из-за чего Рассел казался неестественно прямым, почти фарфоровым. Он не повернул головы — не мог. Он просто смотрел перед собой в панорамное окно, за которым сгущались бельгийские сумерки. — Джордж... — голос Кими сорвался, превратившись в жалкий шепот. — Я... я пришел сказать... телеметрия... я не знаю, как так вышло, я просто хотел... — Подойди ближе, Кими, — перебил его Джордж. Голос был тихим, ровным, лишенным всякого выражения. Это было страшнее крика. Кими сделал два несмелых шага, останавливаясь у края кровати. Джордж медленно, очень медленно перевел взгляд на него. В его глазах не было ярости. В них была какая-то пугающая, отеческая печаль. — Ты знаешь, сколько людей работало над моей машиной в Брэкли? — прошептал Джордж, глядя прямо в испуганные глаза парня. — Семьсот человек. Семьсот жизней, Кими. И за пять секунд ты превратил их труд в груду мусора. — Я не хотел, клянусь, поток воздуха просто... — Тсс, — Джордж протянул руку — его пальцы были холодными как лед — и коснулся запястья Кими, сжимая его чуть сильнее, чем требовалось для утешения. — Тото хочет, чтобы я сказал прессе, что это была техническая ошибка. Он хочет защитить тебя. Наш золотой мальчик не может быть виноват в том, что едва не убил напарника в первую же неделю, верно? Кими почувствовал, как по спине пробежал холодок, заставляя спинной мозг сжаться. — Ты... ты скажешь им правду? Джордж на мгновение сжал его руку еще крепче, так, что запястье заныло, а затем мягко отпустил. На губах Рассела появилась едва заметная, почти нежная улыбка. — Нет, Кими. Я тебя не предам. Я скажу то, что нужно команде. Я спасу тебя. Но теперь... — Джордж на мгновение зажмурился от боли, и Кими физически ощутил эту боль в своей груди. — Теперь ты должен мне свою карьеру. Ты ведь понимаешь это? Ты теперь всегда будешь смотреть в зеркала, чтобы проверить, где я. Потому что ты больше не имеешь права на ошибку. Кими смотрел на него, не в силах дышать. Он пришел сюда за прощением, но вместо этого Джордж накинул ему на шею невидимую удавку. И самое страшное было в том, что Кими был готов затянуть её сам. — Да, Джордж, — выдохнул он. — Всё, что скажешь. — Хороший мальчик, — прошептал Рассел с легкой победной улыбкой, снова отворачиваясь к окну. — А теперь принеси мне воды. Шея чертовски болит после твоего «маневра».