Вернутся к фанфику

Эпилог

3 мая 2026, 18:28
Странная, невозможная жизнь, которую они вели в старом доме Мактавишей, стала для Саймона удивительно естественной. Он быстро привык к ней, врос, как осколок врастает в плоть — сначала чужеродно, болезненно, а потом почти незаметно, становясь частью тебя. Это было не совсем так, как он представлял когда-то. Тогда, в его мечтах, Соуп был живым, жарким, осязаемым, а не призраком, сквозь которого просвечивало утреннее солнце. Но странным образом вышло даже лучше, чем он смел надеяться, потому что в мечтах не было этого щемящего, острого чувства благодарности, которое появлялось каждое утро, когда он открывал глаза и видел Джонни, сидящего на краю кровати и терпеливо ждущего, когда его лейтенант соизволит проснуться и начать новый день. Райли не искал работы, не пытался вписаться в местный порядок, но тот сам, с какой-то тихой настойчивостью, принял его в себя. Сначала — разговоры в пабе, потом — случайная просьба помочь с машиной, потом ещё одна, и ещё, и в какой-то момент он уже стоял по локоть в масле, слушая, как двигатель отзывается на его руки, и ловил себя на том, что это… нормально. Он чинил заглохшие тракторы и барахлящие генераторы за символическую плату или вовсе за бутылку хорошего виски и свежий хлеб: накопленных за годы службы фунтов и небольшой военной пенсии ему хватало с избытком, тем более что тратить деньги в Киллине было практически некуда, кроме паба и маленького магазинчика, где ассортимент товаров менялся раз в полгода, да и то незначительно. Джонни всегда следовал за ним в сараи и гаражи, устраивался на капоте или верстаке, болтая ногами в воздухе, и комментировал происходящее с неизменной уверенностью человека, который точно знает, как лучше. Они много гуляли. Озеро лежало перед ними, меняя обличья — то холодное и гладкое, как стекло, то взъерошенное злым ветром, с рябью, в которой дробилось небо. Горы поднимались вокруг, строгие, спокойные, и в этом спокойствии было что-то, что постепенно начинало оседать внутри Гоуста, вытесняя ту вечную внутреннюю тревогу, к которой он привык. Он полюбил эти места так же, как любил Джонни — глубоко и безоговорочно. Соседи, конечно, считали мистера Райли чудаком — огромный мужчина, который бродит по холмам, тихо беседуя с пустотой и внезапно расцветая мягкой улыбкой, обращённой в никуда, неизбежно становился темой для разговоров в пабе Хэмиша. Но ПТСР в этих краях было известным диагнозом, а шрамы на лице служили надежным щитом от лишних расспросов. Самому Саймону было глубоко плевать на пересуды; его мир теперь ограничивался радиусом в несколько метров вокруг прозрачной фигуры. Дома они были вместе постоянно. Соуп сновал вокруг: то трещал без умолку, рассказывая истории из детства, то просто молча сидел или лежал рядом. Они смотрели фильмы на стареньком телевизоре, и он комментировал каждую сцену. Гоуст научил Мактавиша играть в шахматы, и хотя тому не всегда хватало терпения на сложные комбинации, он схватывал суть на лету, с каждой партией держался всё дольше, удивляя нестандартными решениями. Райли передвигал фигуры за двоих, терпеливо выслушивая победные возгласы после удачного размена. Единственное, что порой отзывалось в груди тупой, тягучей тоской — невозможность коснуться. Он скучал по тяжести тела Джона на своей груди, по мозолистым ладоням на своих плечах, по той безумной, жадной тактильности, которая раньше была их общим языком. Теперь же у него оставалось лишь ощущение странной, щекочущей прохлады — «какая-нибудь эктоплазма, элти, хрен знает, из чего я сделан», — когда Джонни клал свою ладонь поверх его руки, когда прозрачные пальцы нежно проводили по щеке. Мактавиш, со своей неистребимой непосредственностью, порой терзался тем, что Саймону, взрослому мужчине, мало этих детских игр с призраком. Даже после смерти он умудрялся беспокоиться о вещах, которые, казалось бы, потеряли всякое значение. Райли лишь качал головой. Вся его жизнь была цепочкой потерь — он потерял семью, друзей, потерял часть себя в каждой операции, каждой пуле, которая пролетала мимо, но однажды должна была попасть. Он потерял Джона — самого важного человека в своей жизни, — и это была потеря, от которой он думал, что не оправится никогда. А потом, внезапно, необъяснимо, вопреки всем законам природы и логики, обрёл его снова. Не таким, как прежде, но всё равно — Джоном. Этот призрачный холод стал для него драгоценнее самого жаркого огня. Торжественного предложения, как планировал Райли, не получилось — ведь Мактавиш увидел кольцо, ещё когда только начал ходить за ним невидимым хвостом. Да и оно всё равно не удержалось бы на его бесплотном пальце. Но согласие, так или иначе, было получено — и теперь Соуп с неудержимой гордостью называл Саймона «мужем» — то в шутку, то слишком серьезно, вкладывая в это слово всю тяжесть своих чувств, которые не смогла уничтожить даже смерть. Гоуст купил второе кольцо — Джон настоял на гравировке «Always yours, J» — и надел на свой палец. Когда Оливия Маккензи увидела серебро на его руке, её разочарованный взгляд привёл Мактавиша в настоящий восторг. — Видел её лицо? — хохотал он потом весь вечер. — Теперь она точно знает, что ты занят, bonnie lad. Кольцо самого Джона Саймон сначала убрал в шкатулку, не думая, что оно когда-то пригодится. Но Соуп потребовал выложить его на видное место — и часто зависал рядом, рассматривая тонкий ободок. — Мы с тобой теперь оба призраки, элти, — говорил он иногда. Саймон только хмыкал в ответ. Из них двоих настоящим призраком всё это время оставался он сам — молчаливая тень, затерянная в шотландской глуши. В то время как Джон, даже лишённый плоти, пульсировал такой неистовой, искрящейся жизнью, что её тепла хватало им обоим. И Саймон был счастлив.

***

Ночь стояла над Лох-Тей тихая и глубокая, как вода в самом центре озера. Старый дом Мактавишей спал: потрескивал остывающими стенами, вздыхал половицами, перешёптывался с ветром, который гулял по карнизам и тонко выл в щелях, но внутри было тепло, темно и спокойно, словно весь мир замер и само время остановилось. Саймон спал на боку, на краю кровати — привычка, которую он приобрёл за последние месяцы. Его тело словно пыталось занять меньше места, освободить пространство для того, кого рядом не было физически, но кто всё равно был повсюду. Внезапно мягкая тишина дома была разорвана в клочья. — Саймон! Саймон, спускайся скорее! — голос Джонни — истошный, взвинченный, почти истерический — расколол ночную мглу. Гоуст вылетел из глубокого сна мгновенно, словно по боевой тревоге; мышцы сработали быстрее разума, и через секунду он уже нёсся по лестнице, перепрыгивая через две ступени, с колотящимся в груди сердцем и зажатым в руке ножом. Что-то случилось. Что-то важное, что заставило Соупа — обычно сдержанного в ночное время, чтобы не будить мужа, — орать на весь дом. Саймон ворвался в гостиную, привычно ударил ладонью по выключателю, и замер, ослеплённый резким светом, ожидая увидеть что угодно — от нападения врагов до окончательного исчезновения своего призрака. Мактавиш стоял у низкого кофейного столика, нависнув над шахматной доской, на которой замерла их недоигранная партия, начатая еще три дня назад. В своём посмертии он обрел пугающую, несвойственную ему при жизни дотошность; мог часами, а то и сутками гипнотизировать фигуры, просчитывая ходы с тщательностью сапёра, словно в этих резных кусочках дерева заключался смысл его нового, бесплотного существования. Райли замер на секунду, оценивая. Казалось, никакой угрозы нет — только Джон и эта чёртова доска. — Что случилось? — выдохнул он, подходя ближе. — Джонни, ты в порядке? — Элти! Глянь сюда! Быстрее, чёрт тебя дери, смотри на доску! — Соуп почти задыхался от возбуждения, неистово тыкая пальцем в сторону чёрно-белых клеток, его контуры вибрировали и шли рябью, как воздух над пожарищем. Саймону на мгновение показалось, что призрак стал плотнее обычного — сгустился, обрёл вес, очертился резче — и сквозь его тело уже не так отчётливо просвечивали старые обои. Он подошёл ближе, нахмурился, вглядываясь в фигуры, пытаясь понять, что так взволновало его мужа. Позиция была знакомой — он помнил её почти наизусть, потому что они весь вечер крутили одни и те же варианты. Белые давили, чёрные держались, и исход всё ещё висел на тонкой нитке — на одном неверном движении, на единственном просчёте. — Смотри внимательнее, — настаивал Мактавиш, едва не подпрыгивая от нетерпения. Саймон склонился ниже, пробежался взглядом по линиям, по диагоналям — и сначала ничего не увидел. А потом… Чёрный конь Джона, который ещё вечером стоял в глухой обороне на краю поля, теперь возвышался в центре, агрессивно нацелившись на его собственного короля. Шах. Это был шах. Гоуст почувствовал, как внутри что-то сдвинулось — резко, с глухим щелчком, как если бы механизм, давно заклинивший, вдруг начал работать. — Ты… — он осёкся, боясь произнести это вслух, спугнуть безумную надежду, которая внезапно расцвела в груди колючим чертополохом. — Ты её не двигал. Это было утверждение. Не вопрос — тут не могло быть никакого вопроса. Но Соуп широко и безумно улыбнулся. — Двигал! — воскликнул он, и в этом слове было столько восторга, что оно почти искрилось. — Я, чёрт возьми, её двигал, элти! Он громко истерично рассмеялся. — Я сидел здесь всю ночь — думал, думал, думал. Злился на твою чёртову оборону, которую невозможно пробить, и в какой-то момент… просто забыл, что я мёртв, понимаешь? Я потянулся к нему, сжал пальцы, и почувствовал. Почувствовал дерево, Сай! Оно было твёрдым, оно сопротивлялось, и я его сдвинул! Он говорил быстро, сбивчиво, как в те времена, когда они только начинали встречаться и Джонни волновался, объясняясь в чувствах, — слова наскакивали друг на друга, акцент становился резче, и Саймон с трудом разбирал, что именно он говорит. Но ему и не нужно было. Он смотрел на восторженное сияющее лицо — и внутри поднималось что-то ошеломляющее. Они замерли друг напротив друга — один живой, другой мертвый, — разделённые шахматным полем и самой тонкой, но самой прочной границей во вселенной. Границей, которую они привыкли считать непреодолимой. Но этот сдвинутый конь на доске менял всё. Он был материальным, неопровержимым доказательством того, что стены между их мирами не такие уж непроницаемые. Они смотрели друг на друга, и в воцарившейся тишине гостиной, нарушаемой лишь прерывистым дыханием, витала одна, безумная и сладостная мысль. Мысль о том, что некоторые вещи, которые они уже оплакали и сочли навсегда утраченными — поцелуи, объятия, жар чужого тела — вдруг обрели туманные, зыбкие… призрачные перспективы. И что, может быть, однажды Саймон сможет надеть кольцо на палец любимого человека. — Что ж, — он решительно качнул головой и уселся на диван. — Мой ход. Давай доиграем эту партию. Джон ухмыльнулся, устраиваясь напротив. — Осторожнее, bonnie lad. Я, похоже, только начинаю играть по-настоящему.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!