Глава седьмая. Сумерки идолов.

Февраль пришел в город не с календарной точностью, а с какой-то ленивой, кошачьей грацией — сначала робкой оттепелью, заставившей сосульки плакать хрустальными слезами, потом внезапным снегопадом, укутавшим улицы в белое безмолвие, и наконец — первым робким солнцем, от которого снег становился пористым, как старый сыр, а воздух наполнялся тем особым, пьянящим предчувствием весны. В такие дни даже самые закоренелые скептики начинали верить в обновление, а студенты, еще не отошедшие от сессии, выползали из своих нор, подставляя бледные лица нежарким лучам. Новый семестр начался для Вики с ощущения, что она живет в двух параллельных реальностях. В одной она была обычной студенткой четвертого курса — ходила на пары, обедала в столовой с Лерой и Дэном, писала конспекты и иногда, поддавшись уговорам друзей, выбиралась в «Подвал» на вечерние посиделки. В другой реальности она была… кем? Возлюбленной? Ученицей? Родственной душой? Она не знала точного слова для того, что происходило между ней и Гето Сугуру, да и не уверена была, что такие вещи вообще можно называть. Их встречи теперь не ограничивались четвергами в библиотеке. Они виделись чаще — то в тату-студии «Nihil», где Вика сидела в углу на старом кожаном диване, читая Шопенгауэра или Кьеркегора, пока Гето работал над очередным клиентом; то в маленькой кофейне на окраине, где их никто не знал и где можно было держаться за руки через стол, не опасаясь чужих глаз; то просто гуляли по вечернему городу, разговаривая обо всем на свете. Но в университете всё оставалось по-прежнему: он — преподаватель, она — студентка, и между ними — невидимая, но непроницаемая стена формальности. Это было мучительно и сладко одновременно. --- Новый курс, который Гето начал читать во втором семестре, назывался «Философия существования: от Кьеркегора до Камю». Вика записалась на него первой, еще до официального открытия записи, и теперь каждый вторник и четверг в девять утра сидела на своем привычном месте — третий ряд у окна — и впитывала каждое слово. На первой же лекции Гето, облаченный в темно-синий свитер с высоким воротом и с неизменным серебряным кольцом на пальце, обвел аудиторию взглядом и произнес: — В прошлом семестре мы говорили о системах. О грандиозных попытках разума охватить мир целиком — у Канта, у Гегеля. В этом семестре мы обратимся к тем, кто усомнился в этих системах. К тем, кто поставил под вопрос саму возможность рационального постижения бытия. К тем, для кого философия стала не абстрактной наукой, а способом существования — часто мучительным, часто трагическим, но всегда подлинным. Он сделал паузу, и Вика заметила, как по аудитории пробежала волна интереса. Студенты, еще вчера зевавшие на лекциях по социологии, теперь слушали, затаив дыхание. Сережа, снова записавшийся вольнослушателем, уже строчил что-то в своем блокноте. Даже Дэн, который пришел «просто за компанию», отложил телефон и уставился на Гето с неожиданным вниманием. — Мы начнем с Сёрена Кьеркегора, — продолжал Гето, начиная медленно прохаживаться вдоль первого ряда. — Датского философа, теолога и, пожалуй, первого настоящего экзистенциалиста. Человека, который осмелился сказать: «Истина — это субъективность». Не потому что объективной истины не существует, а потому что единственная истина, имеющая значение, — это та, за которую ты готов жить и умереть. Он остановился у парты Кати, которая, как всегда, сидела с идеально ровной спиной и набором разноцветных ручек. — Кьеркегор говорил о трех стадиях существования: эстетической, этической и религиозной. Эстетик живет мгновением, наслаждением, избегает выбора и ответственности. Этик выбирает, берет на себя обязательства, следует долгу. Но обе эти стадии, по Кьеркегору, ведут к отчаянию. Потому что только на третьей стадии — религиозной — человек совершает «прыжок веры» и обретает подлинное существование перед лицом Бога. Он повернулся к аудитории, и его взгляд на мгновение задержался на Вике. — Что такое «прыжок веры»? Это не логический вывод. Это не рациональное решение. Это прыжок в неизвестность, в абсурд, в то, что противоречит разуму. Как Авраам, который был готов принести в жертву своего сына Исаака, потому что так велел Бог. С точки зрения этики — это чудовищно. С точки зрения разума — безумно. Но с точки зрения веры — это высшее проявление подлинности. Вика слушала, и в ее груди разрасталось странное, тревожное чувство. Она думала о своем собственном «прыжке веры» — о решении быть с Гето, несмотря на все правила, страхи и условности. Это было не рационально. Это было не этично с точки зрения университетских норм. Но это было… подлинно. И, возможно, именно это имел в виду Кьеркегор. После лекции Лера, сидевшая рядом, пихнула ее локтем. — Слушай, а этот Кьеркегор ничего так. Я, кажется, начинаю понимать, зачем ты ходишь на эти лекции. И не только из-за препода, — она подмигнула. — Хотя из-за него тоже. — Лера! — шикнула Вика, оглядываясь. — Да ладно, никто не слышит, — отмахнулась подруга. — Кстати, Дэн сказал, что хочет позвать всех в «Подвал» в пятницу. Алина обещала привести свою подругу с филфака, которая пишет стихи и, цитирую, «разбирается в современной поэзии лучше, чем все мы вместе взятые». Ты как, пойдешь? Или у тебя опять «консультация»? Вика замялась. В пятницу Гето работал в студии допоздна, и они договорились встретиться после. Но до вечера она была свободна. — Пойду, — решила она. — Соскучилась по вам всем. — Вот и славно! — Лера просияла. — А то ты совсем пропала в своей философской нирване. Мы уж думали, ты там навсегда останешься, среди книжек и умных разговоров. --- Пятница в «Подвале» выдалась шумной и многолюдной. Кроме их обычной компании — Дэна с Алиной, Сережи, Леры и самой Вики — за столиком сидели еще несколько человек: Миша, который, как выяснилось, все-таки начал встречаться с той девушкой с первого ряда (ее звали Настя, и она оказалась милой и немного застенчивой); подруга Алины с филфака — высокая брюнетка с трагическим именем Офелия, которая действительно читала свои стихи, полные мрачных метафор и неожиданных прозрений; и еще пара ребят с исторического факультета, которых привел Сережа. Гул голосов смешивался с живой музыкой — сегодня в «Подвале» играла какая-то местная группа, исполнявшая меланхоличный инди-рок. Пахло жареным луком, пивом и сигаретным дымом, и Вика, потягивая безалкогольный мохито, чувствовала, как напряжение последних недель постепенно отпускает. — Ну что, философиня, — Дэн поднял кружку с пивом, — рассказывай, как там твой Кьеркегор? Прыжок веры уже совершила? Вика поперхнулась мохито. — Дэн, ты о чем? — Да ладно тебе, — он усмехнулся. — Мы ж не слепые. Ты светишься, как новогодняя елка. И это не только от философии. Я же видел вас вместе. Случайно. На прошлой неделе, в кофейне на Горького. Вы сидели, держались за руки, и он смотрел на тебя так, будто ты — единственный экземпляр «Или-или» с автографом автора. За столом повисла тишина. Лера замерла с кружкой в руке. Сережа оторвался от своего блокнота. Алина и Офелия переглянулись с интересом. Вика почувствовала, как краска заливает лицо. — Это не то, что ты думаешь, — начала она, но Дэн перебил: — Да брось, Вик. Мы же друзья. И мы за тебя рады. Честно. Просто… будь осторожна, ладно? Мы не хотим, чтобы у тебя были проблемы. Или у него. — У него уже есть проблемы, — тихо сказал Сережа, и все повернулись к нему. — Я слышал разговор на кафедре. Кто-то из преподавателей видел вас вместе и… в общем, пошли слухи. Декан, кажется, в курсе. Вика почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она знала, что рано или поздно это случится, но надеялась, что позже. — Что говорят? — спросила она, и голос прозвучал глухо. — Ничего конкретного, — Сережа поправил очки. — Просто что «молодой преподаватель слишком сблизился со студенткой». Пока на уровне сплетен. Но декан — старый консерватор, он может поднять шум. Лера взяла Вику за руку. — Эй, не паникуй. Мы что-нибудь придумаем. Может, пока затаиться? Взять паузу? — Я не могу, — прошептала Вика. — Я не хочу. — Тогда будьте осторожнее, — сказала Алина, и в ее голосе прозвучала неожиданная твердость. — Не ходите в людные места. Встречайтесь там, где вас никто не знает. И главное — не давайте повода для официальных разбирательств. Пока это просто сплетни, это можно пережить. — Алина права, — поддержал Дэн. — Мы тебя прикроем, если что. Скажем, что ты была с нами, а не с ним. Устроим алиби. Вика почувствовала, как к горлу подступает ком. Она смотрела на своих друзей — Леру, готовую соврать ради нее; Дэна, который, несмотря на свое балагурство, был надежным как скала; Сережу, всегда тихого, но такого верного; и даже на Офелию с Алиной, которые едва ее знали, но уже готовы были помочь. Впервые за долгое время она почувствовала, что не одна. — Спасибо, — выдохнула она. — Вы лучшие. — Знаем, — хмыкнула Лера. — Ладно, давайте выпьем за то, чтобы все обошлось. И за любовь. Даже если она… по ту сторону университетского устава. Все рассмеялись и подняли кружки. --- После «Подвала» Вика поехала не домой, а в студию «Nihil». Ей нужно было увидеть Гето, рассказать о слухах, почувствовать его присутствие. Она знала, что он работает допоздна — у него был записан клиент на большой проект, и он предупреждал, что освободится только к десяти. Когда она вошла в студию, Гето как раз заканчивал работу. В кресле сидел молодой парень с закатанным рукавом, на котором расцветал сложный черно-белый узор — то ли дракон, то ли волна, то ли и то, и другое одновременно. Гето, склонившись над его рукой, работал с сосредоточенностью хирурга, и жужжание машинки сливалось с тихой музыкой, льющейся из колонок — что-то медитативное, с японскими мотивами. Вика тихо села на диван в углу, стараясь не мешать. Она любила наблюдать за ним в такие моменты. В студии он преображался — исчезал университетский преподаватель с его сдержанной корректностью, и появлялся кто-то другой: более расслабленный, более настоящий, более… свободный. Его движения становились плавными, почти танцевальными, а на лице появлялось выражение глубокой, медитативной сосредоточенности. В такие моменты он напоминал ей дзен-мастера, творящего не философские концепции, а живую красоту на коже. Через полчаса он выключил машинку, протер работу антисептиком и нанес заживляющую мазь. — Готово, — сказал он клиенту. — Следи за заживлением, не мочи два дня, мажь кремом. Через месяц, если понадобится коррекция — приходи. Парень, восхищенно разглядывавший свою новую татуировку, рассыпался в благодарностях и, расплатившись, ушел. Гето проводил его до двери, запер студию и только потом повернулся к Вике. — Давно ждешь? — спросил он, и его голос прозвучал устало, но тепло. — Немного. Я люблю смотреть, как ты работаешь. Он улыбнулся и подошел к ней, опускаясь на диван рядом. Его руки, еще пахнущие антисептиком и краской, легли на ее плечи, и он притянул ее к себе. — Тяжелый день? — спросил он, зарываясь лицом в ее волосы. — Есть немного, — призналась Вика. — Сережа сказал, что пошли слухи. О нас. Гето напрягся, но не отстранился. — Я знаю, — сказал он тихо. — Декан вызывал меня сегодня. Спрашивал, «в каких отношениях я состою со студенткой Викторией». Я сказал, что в профессиональных. Что я просто помогаю талантливой студентке с дополнительным чтением. Он, кажется, не поверил, но формально придраться не к чему. Вика отстранилась и посмотрела ему в глаза. — И что теперь? Нам нужно прекратить? — Нет, — он покачал головой. — Если мы прекратим сейчас, это будет значить, что мы испугались. Что мы признали, что делаем что-то постыдное. А я не считаю, что то, что между нами, — постыдно. Он взял ее за руку, переплетая пальцы. — Но нам нужно быть осторожнее. В университете — никаких личных разговоров. В публичных местах — дистанция. И… возможно, тебе стоит реже приходить в библиотеку по четвергам. По крайней мере, пока слухи не улягутся. Вика кивнула, чувствуя, как внутри все сжимается. Она понимала, что он прав, но от мысли, что их встречи станут реже, ей становилось физически больно. — Зато, — продолжал Гето, и в его глазах зажглась хитрая искорка, — мы можем чаще видеться здесь. В студии. Или у меня дома. Никто не узнает. Он помолчал и добавил: — Если ты, конечно, готова. Я не хочу тебя торопить. Вика почувствовала, как сердце забилось быстрее. Он приглашал ее к себе домой. Это был новый шаг, новый уровень близости. И, возможно, именно сейчас, когда внешний мир угрожал их хрупкому счастью, этот шаг был нужен им обоим. — Я готова, — сказала она. Гето улыбнулся и поцеловал ее в лоб. — Тогда поедем. Я живу недалеко. Заодно покажу тебе свою библиотеку. Она, конечно, не такая большая, как университетская, но кое-что интересное там есть. --- Квартира Гето находилась в старом доме на тихой улице, застроенной еще в начале прошлого века. Высокие потолки, лепнина, скрипучий деревянный пол и огромные окна, выходящие во двор-колодец. Внутри царил творческий беспорядок, который, впрочем, не казался хаотичным — скорее, обжитым и уютным. Вдоль стен громоздились книжные шкафы, забитые томами на нескольких языках. Вика заметила целую полку, посвященную немецкой философии — от Канта до Хайдеггера, и отдельную секцию с японской литературой и эстетикой. На стенах висели репродукции — Хокусай, Дюрер, какие-то средневековые гравюры с алхимическими символами. В углу стоял рабочий стол, заваленный бумагами и раскрытыми книгами, а рядом — мольберт с незаконченным эскизом татуировки. — Это твое? — спросила Вика, подходя к мольберту. — Да, — Гето подошел сзади, обнимая ее за плечи. — Иногда рисую для себя. Не только татуировки. Просто… образы, которые приходят в голову. На эскизе была изображена женская фигура, стоящая на краю обрыва и смотрящая в бушующее море. Ветер трепал ее волосы и одежды, но она стояла прямо, не сгибаясь. Вика всмотрелась и вдруг поняла, что лицо фигуры напоминает ее собственное. — Это… я? — прошептала она. Гето молчал, но его руки, лежащие на ее плечах, чуть сжались. — Прости, если это слишком, — сказал он наконец. — Я не хотел тебя смущать. Просто… когда я думаю о тебе, я вижу этот образ. Ты стоишь на краю. Между старым и новым. Между тем, кем ты была, и тем, кем становишься. И ты не боишься смотреть в бездну. Вика повернулась к нему, и в ее глазах стояли слезы. — Это самое красивое, что мне когда-либо говорили, — прошептала она. Он поцеловал ее — медленно, нежно, словно у них было всё время мира. В его объятиях она чувствовала себя в безопасности, несмотря на все слухи, страхи и неопределенность. Здесь, в этой старой квартире, наполненной книгами и искусством, существовал их собственный мир — по ту сторону университетских правил, по ту сторону добра и зла. Позже они сидели на диване, застеленном старым пледом, пили зеленый чай из глиняных чашек и говорили. О Кьеркегоре и его «прыжке веры», о том, что любовь — это тоже прыжок, риск, ставка на неизвестность. О Шопенгауэре, который считал, что любовь — это всего лишь иллюзия, созданная «волей к жизни» для продолжения рода, но при этом сам так и не смог избежать ее чар. О том, что философия может объяснить многое, но не всё — есть вещи, которые нужно просто прожить, прочувствовать, принять. — Знаешь, что я понял за эти месяцы? — спросил Гето, глядя в темное окно, за которым снова падал снег. — Что все эти книги, все эти великие умы — они могут указать путь, но не могут пройти его за тебя. В конце концов, каждый из нас остается один на один с бездной. И единственное, что у нас есть, — это выбор: отшатнуться или прыгнуть. И те, кто рядом с нами в этот момент. Вика положила голову ему на плечо. — Я рада, что ты рядом. — И я, — он поцеловал ее в макушку. — И я. Они просидели так до глубокой ночи, пока снег за окном не перестал, уступив место тихому, прозрачному февральскому небу, усыпанному звездами. Вика думала о том, что завтра снова будет обычный день — лекции, конспекты, осторожные взгляды в коридоре. Но сегодня у нее было это: его тепло, его голос, его мир. И этого было достаточно, чтобы продолжать идти по канату над пропастью. Держась за руки. А на мольберте в углу комнаты осталась стоять незаконченная картина — женская фигура на краю обрыва. Гето еще не знал, когда закончит ее. Но он знал, что теперь она будет напоминать ему не только о Вике, но и о том моменте, когда они оба решили не отшатнуться от бездны, а посмотреть ей в лицо. Вместе.