Глава IV. Утро, которое не помнит себя.

Он пишет имя, чтоб не позабыть.

Но утром лист успеет пожелтеть,

А память снова вычертит петлицу.

(с) ...?

***

Сайлас проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Резко, по-звериному, он дёрнулся — локтем в пустоту, второй рукой нашаривая то, чего не было. Нож под подушкой? Он забыл положить. Или положил и забыл, что положил? Разницы нет. Луффи спал в двух метрах, разинув рот, и его дыхание — влажное, тёплое — как раз доставало до шеи Сайласа. Эйса не было. Сайлас сел, и голова пошла кругами. Не от резкости — от привычного, въевшегося в позвонки ужаса. Пустое место. Циновка остывшая, скомканная. Значит, ушли давно. А он не слышал. Он никогда не слышит, когда они уходят. Только когда возвращаются — с синяками, смехом, рыбёшкой в подоле. Он встал. Прошёл к выходу. Остановился. На пороге лежал топор. Вчерашний? Позавчерашний? Сайлас поднял его, повертел. Лезвие чистое, без щепок. Он не помнил, чтобы чистил. Значит, не чистил. Значит, кто-то другой? Дадан? Дадан не возьмёт топор, даже если дом загорится. Он положил топор обратно. Пересёк комнату, налил воды из бадьи. Выпил. Поставил кружку — и замер, потому что кружка была не та. Вчера была синяя, с трещиной. Сегодня — белая, целая. Он не помнил, чтобы брал белую. — Магра, — позвал он тихо. — Откуда эта? Магра, возившаяся с очагом, не обернулась. — Ты сам вчера принёс. Сказал, что старая разбилась. Сайлас кивнул. Он не помнил, чтобы разбивал синюю. Но спорить не стал. Бессмысленно. Спорить — значит признавать, что он должен помнить. А он уже давно ничего не должен.

***

Гарп появился к полудню. Сайлас рубил дрова — или делал вид, что рубит. На самом деле он просто поднимал топор и опускал его в одно и то же место, пока полено не превращалось в щепки. Мысли текли как смола: медленно, липко, ни одной за что зацепиться. — Эй, парень. Голос — низкий, рокочущий, как камнепад. Сайлас вздрогнул всем телом, но не обернулся. Не мог. Шея затекла, пальцы вцепились в топорище так, что побелели костяшки. — Я сказал: эй. Гарп обошёл его сбоку. В мундире, при погонах, с мешком за плечом, который мог содержать что угодно — от мясных консервов до наручников. Сайлас поднял голову. Смотрел не в глаза — в подбородок. Так безопаснее. — Здравствуйте, — сказал он. Голос не дрогнул. Он научился этому давно. Гарп молчал несколько секунд. Долгих. Таких, за которые можно успеть прожить маленькую жизнь и умереть от стыда. Потом старик крякнул, бросил мешок на землю и сел на перевёрнутое бревно, широко расставив колени. — Рубишь? — Рубил. — А сейчас? Сайлас посмотрел на топор. Он не помнил, когда начал этот разговор. Казалось, прошло пять минут. Или пять секунд. — Сейчас стою, — честно ответил он. Гарп хмыкнул. Не зло. Скорее устало. Как человек, который давно всё понял, но не знает, как сказать об этом вслух. — Садись, — велел он. Сайлас сел. На землю, рядом с поленницей. Трава была холодная, но он не чувствовал. Он вообще редко чувствовал холод в последнее время. И тепло тоже. Только внутри — иногда — что-то взрывалось, а потом долго тлело, оставляя пепел вместо мыслей. — Дадан говорила, ты странный стал, — начал Гарп, глядя куда-то в лес. — Я не поверил. Думал, она врёт, как всегда. Приехал — проверить. Сайлас промолчал. «Странный» — это мягко. Дадан называла его «ёбнутым на всю голову». Эйс — «задумчивым». Луффи просто не замечал. — Ты когда последний раз спал? — спросил Гарп. — Ночью. — Сколько часов? Сайлас открыл рот. Закрыл. Он не знал. Он ложился, когда Эйс и Луффи засыпали. Просыпался — когда их уже не было. Иногда между этими двумя событиями проходила вечность. Иногда — одно мгновение. — Не помню, — сказал он. Гарп кивнул. Не удивился.

***

Они просидели так с полчаса. Гарп не задавал вопросов. Просто смотрел. Сначала на Сайласа, потом на дрова, потом снова на Сайласа. И в этом взгляде было что-то новое — не насмешка, не жалость, а тяжёлое, неудобное понимание. Сайлас попытался вернуться к работе. Встал, взял топор, поднял полено. Замер. Положил полено. Взял другое. Опять замер. — Ты чего? — спросил Гарп. — Забыл, — ответил Сайлас, и в голосе его проскользнуло что-то похожее на панику. — Я забыл, что хотел сделать. Я взял топор, и… — он опустил руку, — и всё. Он не врал. В голове действительно было пусто. Как будто кто-то взял ластик и стёр пять секунд назад. Он знал, что хотел рубить. Знал, что для этого нужно поднять топор и ударить. Но связка между «знаю» и «делаю» оборвалась. Гарп медленно встал. Подошёл. Взял топор из рук Сайласа — осторожно, как у ребёнка, который может расплакаться в любую секунду. — Сядь, — сказал он в третий раз. И Сайлас сел. Потому что спорить не было сил. — Давно это? — спросил Гарп, садясь рядом. Теперь они были почти на одном уровне. Старик — на бревне, парень — на земле. — Что именно? — Когда перестаёшь помнить, что делал минуту назад. Сайлас хотел сказать «недавно». Но язык не повернулся. Он вдруг понял, что не помнит, когда это началось. Может, месяц назад. Может, год. Может, всегда было, просто раньше он не замечал. — Не знаю, — сказал он. Гарп молчал. Потом достал из кармана мундира трубку, раскурил. Дым поплыл вверх, серый, едкий. Сайлас закашлялся, но Гарп не затушил. — Я видел такое, — сказал он, глядя в небо. — На войне. С людьми, которые слишком долго не спали. Или слишком много видели. Они застывали. Как ты сейчас. С топором посреди поля. — Я не на войне, — тихо сказал Сайлас. — Ты на горе Колбо с Дадан и двумя сорванцами. Это та же война, только без пушек. Сайлас не нашёлся, что ответить.

***

Гарп полез в мешок. Долго шарил, чертыхался, вытащил банку тушёнки, сверток с печеньем, флягу (от которой пахло спиртом — Сайлас поморщился), и наконец — маленькую стопку бумаги и деревянную дощечку. — Держи, — сказал он, протягивая это Сайласу. Сайлас взял. Бумага была не обычная — липкая, с клейкой полоской на обороте. Он видел такие один раз в Логтауне, до казни. Их использовали в порту, чтобы маркировать ящики. А дощечка — гладкая, с зажимом сверху, куда можно засунуть лист. — Это чтобы ты не забывал, — пояснил Гарп. — Напишешь что-то — и на стену, на стол, куда хочешь. Потом посмотришь и вспомнишь. Сайлас повертел листочек в руках. Клейкий. Маленький. Такой можно потерять за секунду. Или забыть, что он вообще существует. — Я забуду, что их надо заполнять, — сказал он. — Тогда я приеду и напомню. — Вы не можете всё время приезжать. — Могу, — сказал Гарп. — Я дед. Это моя работа — бесить внуков. Сайлас поднял голову. Посмотрел на Гарпа — впервые за этот день в глаза. Старые, уставшие, но без той привычной насмешки, которая обычно жила в них. Серьёзные. — Спасибо, — сказал Сайлас. Слова вышли сухими, неловкими. Он не умел благодарить. Эйса он благодарил молча — взглядом, едой, тем, что чинил его штаны. А Гарпа… Гарп махнул рукой. — Не благодари. Просто пользуйся. И ещё — если заметишь, что опять застыл, смотри на этот листок. Пустой или полный — неважно. Он вернёт тебя обратно. — Как? — А никак. Просто сработает. Ты мне поверь. Сайлас не поверил. Но кивнул. Потому что спорить с Гарпом — всё равно что спорить с приливом.

***

Вечером, когда Эйс и Луффи вернулись (грязные, мокрые, Луффи с пиявкой на щеке, которую Эйс тут же отодрал, не спросясь), Дадан устроила скандал. — Опять шлялись?! Я сказала быть к обеду! Где вы были?!! — В лесу, — лениво ответил Эйс. — Я вижу, что в лесу! Я спрашиваю — зачем?! — Лазали по деревьям, — влез Луффи. — Я упал. Три раза. Эйс смеялся. — Я не смеялся, — огрызнулся Эйс. — Я кашлял. Сайлас сидел в углу, на циновке, и смотрел на листочки. Он уже оторвал один, написал на нём «Эйс и Луффи ушли в лес — вернутся к вечеру» и прилепил на стену над своей лежанкой. Смотрелось странно. Как объявление о пропаже, которое не нужно никому, кроме него самого. Дадан продолжала орать. Эйс огрызался. Луффи требовал еду. Обычный вечер. Сайлас слушал их голоса и чувствовал, как внутри разливается что-то тяжёлое, но не злое. Усталость? Почти. Скорее — знание. Он знал, что завтра утром снова проснётся от чужого дыхания. Снова забудет, где топор. Снова будет смотреть на пустую циновку и чувствовать, как сердце сжимается в кулак. Но теперь на стене будет висеть бумажка. Он написал вторую: «Покормить Луффи. Он съест всё, даже если не голоден». Прилепил рядом с первой. Третью: «Спросить у Эйса, где у него болит». Потому что вчера Эйс морщился, когда поднимал правую руку. И забыл спросить. Забыл, как всегда. Дадан заметила, наконец, его возню. — Это что ещё за херня? — Записки, — сказал Сайлас. — Для чего? — Нужно. Дадан хотела сказать что-то едкое — он видел, как она открыла рот. Но потом посмотрела на его лицо и закрыла рот. Не сказала ничего. Отвернулась. Это было лучшее, что она сделала для него за всё время.

***

Эйс лёг поздно. Луффи уснул сразу, раскинув руки и ноги, как морская звезда. Сайлас ждал. Он всегда ждал, когда Эйс ляжет, чтобы убедиться, что тот дышит. Не из-за того, что Эйс мог умереть во сне. Просто — привычка. Плохая привычка, которую он не мог бросить. — Ты сегодня с Гарпом говорил, — сказал Эйс, глядя в потолок. Не вопрос. Констатация. — Да. — О чём? Сайлас помедлил. Сказать правду? «О том, что я забываю, где нахожусь и что делаю». Эйсу Одиннадцать. Он не поймёт. Или поймёт, но испугается. А Сайлас не хотел его пугать. Никогда. — О дровах, — сказал он. — Врёшь, — легко ответил Эйс. — Но ладно. Не хочешь — не говори. Наступила тишина. Луффи всхрапнул. Где-то за стеной возилась Дадан — наверное, искала выпивку. — Эйс, — позвал Сайлас. — М-м? — Ты правой рукой сегодня дёргал. Болит? Эйс замолчал. Надолго. Сайлас уже подумал, что он уснул, но потом услышал: — Упал. На ветку. Ничего страшного. — Покажи. — Чего? — Покажи руку. Эйс нехотя повернулся, протянул правую. Сайлас взял её — осторожно, кончиками пальцев — и провёл по предплечью. Припухлость. Не перелом, но синяк будет знатный. — Приложи холодное, — сказал он. — Нет ничего холодного. — Тогда терпи. Эйс хмыкнул. Выдернул руку, отвернулся к стене. — Ты как Дадан, — буркнул он. — Я лучше, — ответил Сайлас. — Я хотя бы не ворую твою еду. Эйс не ответил. Но плечи его чуть расслабились — Сайлас видел это в полутьме.

***

Утром Сайлас проснулся один. Опять. Но прежде чем паника успела развернуться в груди, он повернул голову и увидел стену. Записки. Две. Своим корявым почерком: «Эйс и Луффи ушли в лес — вернутся к вечеру». Он не помнил, как писал это. Но почерк был его. Значит, он знал. Знал, что они уйдут. Знал, что вернутся. Знал, что всё в порядке. Паника сжалась. Не исчезла — он не надеялся на это. Просто перестала душить. Сайлас сел, потянулся к мешку, где лежали оставшиеся листочки. Оторвал новый. Написал: «Сегодня: нарубить дров, почистить рыбу, проверить, где Эйс прячет ссадины». Прилепил на видное место. Потом подумал и добавил четвёртую: «Съесть самому. Не только им». Это было самым трудным. Он пошёл к ручью умываться. Вода обожгла лицо — холодная, злая. Сайлас смотрел на своё отражение и не узнавал его. Чужой парень. Чужие глаза. Чужая усталость, которая въелась в кожу, как грязь под ногти. — Ты справишься, — сказал он отражению. Отражение не ответило. Оно никогда не отвечало. Он вернулся в дом. Достал рыбу из бадьи. Начал чистить. Мысли снова поплыли, но он поймал себя за руку — буквально, левой рукой схватил правую, которая замерла с ножом над брюхом рыбы. — Не сейчас, — сказал он вслух. — Сейчас я чищу рыбу. Он посмотрел на стену. Записки висели. Он вспомнил, зачем они. Не всё — но достаточно, чтобы продолжить. Это был первый день, когда он не потерял ни одного часа. Он потерял только минуту. Но Гарп сказал бы, что это прогресс.

***

Через три дня Гарп уехал. Перед отъездом он снова нашёл Сайласа у поленницы — тот стоял с топором, но не рубил. Смотрел в одну точку. На стене дома, метрах в десяти, висела записка: «Сейчас я рублю дрова». Гарп прочитал. Кивнул. Не сказал ничего. Только положил руку на плечо — тяжело, по-своему — и сжал. Сильно. Так, что Сайлас поморщился. — Не сдыхай, — сказал Гарп. — Не собирался, — ответил Сайлас. — Врёшь. — Всегда вру. Гарп усмехнулся. Отпустил плечо. Ушёл к лодке, не оборачиваясь. Сайлас смотрел ему вслед, пока фигура не растаяла в зелени. Потом опустил взгляд на топор. Поднял. Ударил. Полено раскололось ровно пополам. Он посмотрел на стену, где висела записка. Не забыл. Пока не забыл. Это был прогресс.