Часть 1

      Очередной бокал опустел. Приятная горечь и тепло от алкоголя были единственными собратьями Клауса в этой одинокой, пустой комнате-кабинете. Он наслаждался предоставленным одиночеством, помогавшем погрузиться в свои мысли и раздумья. Верная трубка фрица медленно испускала дымок, который смиренно поднимался к потолку и, не достигнув самой высокой точки комнаты, растворялся, оставляя после себя резкий запах, смешивающийся с ароматом коньяка. Смирение и спокойствие наконец-то наступило для Ягера впервые за все время войны. Наконец-то он мог подумать о чем угодно, кроме службы и плана по созданию спецотряда танкистов. Порою, когда Клаус вспоминал об этой миссии, ему казалось, что это бессмысленно. Три года, потраченных на ослабление «Иванов» в этой войне, прошли впустую. Чем нещаднее их били немецкие солдаты, тем сильнее становился их дух, а самих русских становилось все больше. Но эти мысли Клаус гнал прочь. Фриц старательно переубеждал себя в обратном, но иногда эта мысль всплывала в его голове.       Всякий раз, когда Ягер перечитывал дела Ивушкина и выбранных им танкистов, он задавал себе только один вопрос: «Почему они не хотят покориться?», и погружался в этот вопрос все больше и больше. Он вспоминал всех русских солдат, которые содержались в лагерях смерти, как героически переносили пытки и страдания, что волей-неволей у Ягера просыпалось к ним уважение и, что было странно для столь хладнокровного человека, сострадание. Но это тщательно скрывалось штандартенфюрером. Вот и снова он рассматривал дело Ивушкина. Он провел пальцем по краешку бумаги, на которой было напечатано дело. На фото красивый курносый мужчина с глубокими блестящими глазами, в которых читалось бесстрашие, совсем, как в сорок первом под Москвой. Мечта любой женщины, бравый солдат и несгибаемый патриот. Таких людей Клаус презирал, будучи таким же по натуре. Но почему именно Ягера он интересует больше других? Что же влечёт его к russische Tanker*?       Посидев еще немного за столом и выпив еще коньяка, Клаус прошелся по комнате. Ивушкин никак не шел из его головы. Бывает же такое, что на свете встречаются люди, которых невозможно забыть, но этот русский не сильно чем-то таким не выделялся. Он не пытался сбежать, хотя внутренне Ягер знал, что такой день настанет, не устраивал забастовок, вел себя тихо и продолжал работать над танком вместе с отобранными им танкистами. Даже скучно было иметь с ним дело.       Но, все-таки, что-то странное и незнакомое хладнокровному нраву фрица притягивало его к танкисту. Нескольких дней наблюдения за Ивушкиным хватило, чтобы так скоро привыкнуть к его существованию. Когда он видел russische Tanker, то его сердце начинало биться учащеннее, а дыхание становиться неровным. Это было не предвкушение выполнения блестящего плана Рейха, а что-то иное. И это иное изматывало Клауса, ибо было для него столь невыносимым. Это чувство ненависти и одновременно симпатии давило на штандартенфюрера. Он отказывался верить в то, что начинает испытывать чувства к своему врагу, особенно после того сражения в сорок первом. Как после такого противостояния он может к нему вообще что-то чувствовать?       Он снова выпил. Алкоголь постепенно затуманивал разум Ягера, очень хотелось завалиться спать и забыться до утра. Но в голове в последний момент промелькнула мысль: «А вдруг Ивушкин в конце концов умрет?» Но она пронеслась легким эхом в его подсознании, и поразмышлять над ней не предстояло возможным. Ягер завалился на кровать и крепко уснул, не раздеваясь.       Спал он плохо. Даже под дозой крепкого алкоголя ему не удавалось справиться с ночными кошмарами. Ему снилось, как пленные танкисты сбегают из лагеря; слышалась автоматная очередь, недавно привезенный в лагерь Т-34 маневрировал по полигону, выпуская снаряды в его сослуживцев. Все было настолько реально, что Ягер даже усомнился в том, что он спит. Это было неожиданно для всех. Солдаты бежали по полю, стреляя в танк, вокруг царила паника, некоторые солдаты бежали с поля боя. — Granaten in den Kampf! (Гранаты в бой!) — Раздался голос одного из командующего. Оставшиеся бойцы стали кидать боевые припасы прямо в танк. Раздались громкие взрывы, все пространство заволокло дымом. Впервые бравый вояка, повидавший немало боев, испытывал страх. Как бы Клаус не убеждал себя, что это просто сон, он все больше и больше вникал в реалистичность происходящего. — Ich lasse ihn nicht sterben (Я не дам ему погибнуть), — сказал про себя Ягер.Он выхватил свой маузер, как в минувшем 41-м и бросился к танку. Он не хотел убивать Ивушкина даже ранить его, но, так как Ивушкин не знал немецкого языка и понять Ягера ему удавалось понять только при помощи переводчицы Ярцевой, он мог неправильно понять немца и напасть на него, и тогда пришлось бы пойти на крайние меры. — Standartenführer Jager, kommt sofort zurück! Wir müssen gehen! (Штандартенфюрер Ягер, вернитесь немедленно! Нужно уходить!) — Услышал он крик командира. Но гул, стоявший у него в ушах, заглушил крики. На глазах штандартенфюрера блестели слезы. Он впервые ощущал себя беспомощным, осознавал бесполезность и безрассудность своего поступка, который он совершает. Но в его голове были только мысли об Ивушкине. Только танк показался перед ним, как раздался взрыв. Взрывная волна отбросила Ягера куда-то в сторону. Темнота. Ягер едва нашел в себе силы подняться на ноги. Надев на себя сброшенную с головы каску и вытерев кровь с лица, Ягер поднялся на ноги и, хромая подбежал к месту, где взорвался танк. На его месте осталась только огромная железная махина, охваченная огнем, пахло горелыми телами. Ивушкин и его команда оказались в огненной ловушке.       Он не мог поверить в то, что происходит. Слезы, которые сдерживать уже не удавалось, хлынули из глаз. Ягер упал на колени и заорал во весь голос: — Nein! (Нет!)       Он взвыл, как волк, закрыв лицо руками. Его окутала дрожь, слезы обжигали щеки. Внезапно плач превратился в сумасшедший смех. Клаус запрокинул голову и истерично засмеялся. Безумные глаза казались пустыми, жизнь в них угасла навсегда. — Es ist alles Betrug, er ist nicht gestorben. Jetzt wird er aus dem Panzer kommen, wie damals bei 41 (Это все обман, он не умер. Сейчас он появится из танка, как тогда, в 41-м), — истерично заливаясь, произнес Клаус. Он резко поднялся на ноги и двинулся к горящему танку, выронив маузер из рук. — Du lebst, lebst, mein lieblingsfeind. Raus von dort (Ты жив, жив, мой любимый враг. Выбирайся оттуда), — он нервно сглотнул, подойдя к люку танка. С огромными усилиями Ягер открыл люк. — Iwushkin(Ивушкин)? — Спросил он, заглядывая в люк. Внезапно в люке показалась обожженная до кости уродливая голова Николая. Обезумевшего Ягера охватил животный страх. Ему хотелось сбежать, увидев труп, но обожженная рука крепко обхватила кисть руки немца. — Ты пойдешь вместе со мной, фриц, — пробасил труп Ивушкина, но этих слов Ягер не понял. Труп резко потянул Ягера в люк. Как бы Клаус не сопротивлялся, Ивушкин оказался сильнее его, затягивая за собой фашиста. Воцарился мрак, только громкий крик раздавался в этом темном пространстве. ***— Nein, du wirst nicht sterben, mein lieblingsfeind (Нет, ты не умрешь, мой любимый враг)! — раздался крик и звук упавшего тела.       Ягер проснулся в холодном поту на полу. Видимо, во время сна он упал с кровати. Сон был настолько жесток и реалистичен, что очень хотелось поскорее забыть его. Штандартенфюрер быстро встал с пола и направился к умывальнику. Во рту чувствовалась сухость, глаза застилала пелена, снова клонило в сон. В чувство Ягера привела ледяная вода из умывальника. Он умыл лицо и вытер полотенцем. — Nun, Schlaf (Ну и сон), — выдохнув прошептал Ягер. Он подошел к письменному столу и посмотрел на часах время. Семь утра. В окне раздался звук громкоговорителей. Приведя себя в порядок и убрав коньяк с графинами в сайф, Ягер сел за письменный стол и стал заполнять бумаги. Отголоски сна не давали ему сосредоточиться на отчетах, которые он должен был предоставить Гимлеру**в достаточно короткие сроки. Он аккуратно выводил буквы на бумаге, постепенно забывая о том, что ему снилось прошлой ночью. Внезапно среди рабочего запала промелькнула мысль: «Не стоит так много выпивать по вечерам, а не то и не такое приснится». Пальцы левой руки монотонно стучали по столу, а стрелки часов старались попадать в ритм стучащих по столу пальцев.       Раздался звук открывающейся двери. В кабинет вошел Хайн Тилике. — Guten morgen, Standartenführer (Доброе утро, штандартенфюрер), — сказал офицер. Тот как обычно не обратил внимание на вошедшего, только буркнул: — Guten morgen (Доброе утро). — Arbeiten Sie schon am morgen (С утра уже работаете)?       Ягер ухмыльнулся. — Dies ist die einzige Möglichkeit, Albträume zu vergessen (Это единственная возможность забыть ночные кошмары), — Ягер отложил отчет. — Zeit, unsere Tanker zu überprüfen (Время проверить наших танкистов), — Клаус встал из-за стола. — Glauben Sie, dass Sie diesem Ivan Vertrauen sollten? Es scheint mir, dass er etwas vor uns verbirgt (Ты, все-таки, считаешь, что стоит доверять этому Ивану? Мне кажется, что он что-то скрывает от нас), — сказал Тилике, когда он и Ягер вышли из кабинета. От этого вопроса сердце Ягера застучало намного быстрее. Он имел в виду Ивушкина, и в его памяти мелькнул взорвавшийся танк и обожженное, изуродованное лицо Ивушкина. Но при этом ему удалось сохранить свои холодность и внешнее спокойствие. — Sie sind nicht so dumm, um eine Ablenkung direkt unter unserer Nase zu organisieren. Konzentrationslager bewacht von innen und von außen. Sie wissen, dass Sie für jede Abweichung vom Plan getötet werden. (Они не такие дураки, чтобы организовывать диверсию прямо у нас под носом. Концлагерь охраняется как изнутри, так и снаружи.Они же знают, что их убьют за любое отклонение от плана). — Wie auch immer, ich bin irgendwie falsch, wenn ich den Tank sehe (Как бы то ни было, мне как-то не по себе, когда я вижу танк).       Штандартенфюрер холодно и несколько со злостью посмотрел на Хайна. — Hör auf mit Paranoia, Hein. Ich habe alles unter Kontrolle. Es ist besser, hier Frau Yartsev zu rufen, weil Ivans ohne Sie nichts verstehen. (Прекрати паранойю, Хайн. У меня все под контролем. Лучше пригласи сюда Ярцеву, ибо Иваны без неё ничего не понимают). — Jawohl (Слушаюсь), — Тилике отдал честь и ушёл. Вернулся уже вместе с тихой и скромной переводчицей. Ягер и не взглянул на нее. Все трое двинулись к танкистам. ***       В гараже пахло солярой и сваркой. Огромная боевая машина, над которой трудилась команда Ивушкина, занимала большую половину гаража и выглядела весьма устрашающе. Даже в не до конца готовом виде машина наводила ужас на некоторых немецких солдат, когда те появлялись в гараже вместе с Ягером и Тилике. Но, как ни странно, они старались заглядывать туда редко, дела вид, что не хотят отвлекать танкистов от работы. На деле они просто боялись нарваться на неприятности, ибо считали их самыми непредсказуемыми людьми из всех.       Ивушкин гордо смотрел на танк, опираясь на самодельную трость. Он вспоминал тот самый день, когда ему выдали такой же танк, но на нем он и потерпел своё первое поражение, и внутри заиграла ущемленная гордость своего народа. Глядя на то, как Василенок приделывает гусеницы к танку, а Волчок с Ионовым занимаются починкой башни, он ощущал скорое отмщение за поражение и гибель таких же парнишек, как и он сам.       Ивушкина смущал лишь один-единственный нюанс — частые появления Ягера и его страны взгляды, которые он часто бросал в сторону Ивушкина. Когда ему удавалось поймать взгляд немца, он видел в них что-то такое тёплое, чего не замечал в нем раньше. Николаю этот казалось очень подозрительным. Вдруг Фриц помышляет убить его и приглядывается к нему, как к жертве? Ивушкин гнал от себя прочь такую идиотскую мысль. Зачем ему убивать его раньше времени? Ведь без него танк не будет закончен. — Командир, треба перерыва на пять минут, — крикнул Василенок, стукнув гаечным ключом по огромному болту. — Не время ещё, — сказал Ивашкин. — Нет, ну правда, командир. Перекурить бы пару часиков, — присоединился Демьян Волчок. — Перекур вам будет, если покажете вид, что хорошо работаете перед фрицами. Самолично угоду каждого своими сигаретами, — Ивушкин подмигнул товарищам. — Странно. Что-то часто они сюда ходить стали, — заикаясь сказал Иона. — Следят, гады, — Степан Савельич снова крутанул болт ключом. — А вы что думали? Что фрицы пустят все на самотек? Нет, братцы, от них мы не скоро еще отделаемся. Им нужен танк? Будет им танк, — лейтенант Ивушкин крепко сжал набалдашник трости.       Раздались строевые шаги. Танкисты резко обернулись на звук. Сразу было понятно — Ягер вместе со своим дружком идут проверять танкистов. — Работаем, не отвлекаемся, — приказал Ивушкин. — А перекур все-таки будет? — Подал голос Волчок. — Если я сказал будет, значит будет.       Танкисты принялись за дело. Дверь в гараж скрипнула. Ягер вместе с сопровождающими его Аней и Тилике прошли внутрь. — Guten morgen, Iwushkin. — Доброе утро, Ивушкин, — перевела Ярцева, глядя в пол.       На минуту Ягер замолчал и уставился на Ивушкина. Он глубоко дышал, стараясь скрыть беспокойство. Только он увидел Ивушкина, как ему вспомнился вчерашний сон, те самые жар от горящего танка, запах железа, от которого слезились глаза, и обезображенный труп Ивушкина, что внезапно ожил на его глазах. Внутри образовалось не только чувство страха, но и предчувствие утраты, чего полковник допустить не мог. Его голубые глаза смотрели прямо на Ивушкина, но в них уже не было той самой ледяной пронизывающей силы. которую Николай чувствовал на себе в первые дни пребывания в лагере. В них было что-то теплое и чувственное. — Доброго утра, хер Ягер, — со смешком сказал Ивушкин, пытаясь не показывать дискомфорт от взгляда Клауса. — Was hat er gesagt (Что он сказал)? — Ягер посмотрел на Ярцеву. — O wünschte Ihnen einen guten morgen (Он пожелал вам доброго утра), — на выдохе произнесла Анна. — Wie läuft die Arbeit am Panzer? — Как продвигается работа над танком? — Да как? Работаем потихоньку. — Wie geht ' s? Arbeiten langsam, — перевела Ярцева. Ягер продолжал смотреть на Ивушкина, и сердце его замирало. Как бы жалко Ивушкин не выглядел, он всегда держался достойно и, как ни странно, просто. Это привлекало Ягера все больше и больше. — Wann planen Sie, den Tank zu beenden? — Когда планируете закончить танк?       Ивушкин посмотрел в сторону друзей. Его взгляд дал им понять, что нужно что-то ответить, мол, когда планируем закончить. — Как сказать? Если проблем в дальнейшем не будет, то закончим побыстрее. Короче, неизвестно, — сказал Волчок, спрыгивая с танка. — Вот. Точные сроки не определены. Танк был поврежден незначительно, но, все же, некоторые запчасти подлежат замене.       Ярцева перевела сказанное Ягеру. — Nun, was, — его рот растянулся в улыбке, ямочки на щеках слегка смяли шрам, — Weitermachen. — Ну, что же. Продолжайте работу, — залепетала Анна. — Standartenführer, sind Sie besorgt (Штандартенфюрер, вы волнуетесь)? — Шепнул Тилике на ухо Ягеру, заметив его странное поведение. — Still, mir geht's gut (Умолкни, я в порядке), — прошипел Ягер. Он снова посмотрел на Ивушкина, и у полковника снова перехватило дыхание. Он понял, что нужно срочно уходить отсюда, а иначе его хладнокровная личина быстро будет развеяна, но одновременно ему и не хотелось уходить. Он двинулся к Николаю, протягивая руку. Ошарашенный такой неожиданностью Коля пожал руку фашиста, про себя подумав: «Да что с ним такое? Фрицы не то, чтобы редкостные сволочи, да еще и странные к тому же.» — Vielen Dank im Voraus für die so gute Arbeit, — сказал Клаус и неслышно прибавил: — Mein lieblingsfeind. — Что он мелет? — Коля посмотрел на Аню. — Он сказал, что благодарит за хорошую работу.       Клаус не сильно сжимал руку Ивушкина. Он чувствовал грубую руку русского солдата, и его глаза заискрились неким чувственным блеском, который бывает только у влюбленного человека или у творца, который в восторге от своего произведения. Грубая, широкая ладонь была теплой и приятной, что не хотелось отпускать ее. Слегка ошарашенный Ивушкин легонько потянул руку на себя, давая понять, что рукопожатие затянулось. Ягер медленно отпустил руку танкиста. Смотревшие на все это Тилике и Ярцева недоуменно переглянулись.       Моментально Ягер развернулся и направился к выходу. Тилике и Ярцева последовали за ним. - Was ist mit dir Los? Ich habe dich noch nie so aufgeregt gesehen, Yager (Что с тобой происходит? Никогда не видел тебя таким взволнованным, Ягер), — недоуменно спросил Тилике, следуя за Ягером. — Frag nicht, was Los ist. Du verstehst nicht, was ich in meinem Herzen habe, weil es immer noch ein Splitter ist, der tief im Herzen gepflanzt wurde (Не спрашивай, что происходит. Тебе не понять, что у меня на душе, так как это та еще заноза, что была засажена глубоко в сердце), — несколько раздраженно ответил Ягер. — Sie beide müssen meine Probleme nicht kennen. Denken Sie an Ihr Schicksal, und ich werde meine Probleme lösen (Вам обоим не нужно знать моих проблем. Думайте о своей участи, а я сам решу свои проблемы).       Раздраженным он выглядел весьма устрашающе и казалось, что он себя не будет сдерживать, как обычно. Ярцева, услышав нотки гнева в словах полковника, виновато склонила голову и горестно вздохнула, а Хайн удивленно и растерянно озирался на Ягера. — Frau jarzewa, Sag Iwuschkin, dass er für ein paar Worte zu mir ins Büro kommt. Ich muss sofort mit ihm reden (Фрау Ярцева, скажи Ивушкину, чтобы зашел ко мне в кабинет на пару слов. Мне нужно с ним срочно поговорить), — обратился Клаус к переводчице, вытерев пот со лба. — Jawohl, — пролепетала Ярцева и убежала. — Und du kommst zurück zum posten (А ты возвращайся на пост), — это было адресовано Хайну. Испуганный гневом Ягера Тилике поспешил ретироваться.       Ягер закрылся в своем кабинете. Он глубоко дышал и закрывал лицо руками. Как он мог? Как он так оплошал перед танкистами и перед сослуживцами? Он уже не может сдерживаться, его построенный образ хладнокровного человека рушился на глазах, и во всем виноват он — тот самый лейтенант, простой русский паренек, который без страха смотрит ему в глаза и ведет себя, как ни в чем не бывало, несмотря на то, что находится в плену. Да что же это такое! Почему навязчивое чувство, которое он пытался гнать от себя, воспылало в полную силу. Нужно было забыться, снова начать работать, тогда пыл поутихнет. Ягер сел за стол и принялся что-то писать в бумагах, рисовать планы. Так он просидел до самого вечера. ***      Стрелки на часах показывали 9 часов вечера. Ягер уже давно закончил всю работу и пытливо ждал Ивушкина. Он должен был появиться с минуту на минуту, если, конечно, Ярцева его предупредила. Если она не сделала это, то получит несколько ударов плетьми по спине в камере пыток. Его мысли об расправе над нерадивой переводчицей прервал звук открывающейся двери. В кабинете появились Ивушкин и Ярцева. Ягер широко заулыбался. — Trotzdem war meine bitte erfüllt. Wie süß(Все-таки, моя просьба была удовлетворена. Как это мило), — он встал из-за стола. — Yartsev, lassen Sie uns(Ярцева, оставьте нас).       Анна послушно направилась к двери. — Стой, — Коля схватил переводчицу за руку. — Я же ничего не пойму из его собачьего лая. — Простите, — испуганно сказала девушка и быстро улизнула. — Черт… — произнес Ивушкин. — Nun, hier sind wir allein (Ну, вот мы и одни), — не прекращая улыбаться, произнес Ягер. Он протянул ему записку, которую написала Ярцева на русском, когда Клаус очередной раз вызвал ее к себе в кабинет. Он знал, что без переводчицы он ничего не поймет. И ему не нужна была переводчица в разговоре, ему было достаточно одной русской реплики, написанной в этой самой бумажке.       Недоверчиво Николай развернул бумажку. В ней было несколько предложений. написанные красивым почерком Ярцевой: «Нам не нужен переводчик. Ты и так все поймешь». — Setz dich (Садись), — Ягер указал ивушкину на стул у письменного стола. Николай послушно присел. Ягер присел на свое законное место. Ягер смотрел на скованного Ивушкина тем же взглядом, что и в гараже. «Чего ему от меня надо? И к чему все эти бумажки?» — Подумал Коля. -Weißt du, ich bin in letzter Zeit besorgt über ein seltsames Gefühl, das ich nicht überwinden kann. Wenn es dieses elende hier (Anna yartseva) gab, würde es missverstanden, und es müsste liquidiert werden, und solche Schüsse zu verlieren, ist es nicht wünschenswert (Знаешь, в последнее время меня беспокоит странное чувство, которое я не могу преодолеть. Если бы здесь была эта убогая (Анна Ярцева), она бы неправильно понял, и его пришлось бы ликвидировать, а потерять такие кадры не хочется), — Ягер чуть наклонил голову, его голос звучал бархатно и несколько мягко. Ивушкин с округлыми глазами смотрел на Ягера. Он положил свои руки на стол. Внезапно он почувствовал прикосновение пальцев Ягера к его руке, он медленно отодвинул руки к себе и продолжал смотреть на него. Щеки Ивушкина слегка покраснели. Немного помолчав, Ягер продолжил: — Also. Ich weiß, dass du kein Deutsch kennst (das ist im Moment besser für dich), aber Hör doch zu. Ich bin so demütig geworden, dass du, mein Feind, bei mir bleibst und würdig bleibst, dass du nicht nur Respekt würdig bist. Ich hatte in meinem ganzen Leben viele Feinde, aber du (Так вот. Я знаю, что ты не знаешь немецкого (тем в данный момент для тебя лучше), но все же послушай. Я настолько смирился с тем, что ты, мой враг, пребываешь у меня, и держишься достойно, то ты достоин не только уважения. У меня было за всю мою жизнь много врагов, но ты), — он слегка нагнулся в сторону Ивушкина, взяв его за подбородок и слегка потянул на себя. — Aber du bist mein lieblingsfeind geworden.Dein Mut kann nicht unbemerkt sein. Damit hast du mich erobert (… стал моим любимым врагом. Твоя отвага не может быть незамеченной. Этим ты меня и покорил). — Ты чего это? — Ивушкин настороженно смотрел на фрица. Тот только усмехнулся. — Fürchten. Mißtrauen. Ich weiß, dass ich verletzt werden muss, aber nicht für dich (Боишься. Не доверяешь. Я знаю, что мне дано причинять боль, но не тебе), — его губы нежно коснулись его подбородка, медленно подбираясь к губам. Но он остановился. — Ich dachte, wenn du plötzlich in Gefahr bist, solltest du nicht sterben. Sonst verliere ich mein einziges Ziel im Leben (Я тут подумал, если вдруг тебе будет грозить опасность, не вздумай умирать. Иначе я потеряю свою единственную цель в жизни), — он поцеловал его, слегка задевая кончиком языка нижнюю губу. Внутри бушевал ураган страстей, не хотелось прерывать поцелуй. Ягер делал все, чтобы освободиться от чувства, что терзало его в последнее время, чтобы его душе стало легче.       Ивушкин резко оборвал поцелуй. Теперь его лицо выражало искреннее удивление. — Ну ты реально охренел, — Ивушкин вытер губы об рукав. — Ich dachte so (Я так и думал), — с необычайной легкостью сказал Ягер. — Ты пригласил меня сюда, чтобы поиздеваться надо мной? Или… — младший лейтенант прищурился. — Да неважно зачем ты меня позвал. — Ивушкин вытер пот с лица. Видимо, он начал потихоньку понимать намерения Ягера, что ему не нравилось. Ему очень хотелось уйти отсюда. — Ich sehe, dass du gehen willst. Nun, ich halte dich nicht fest, geh. Tank ohne Kommandant nutzlos (Я вижу, что ты хочешь уйти. Что ж, я тебя не держу, иди. Танк без командира бесполезен), — Ягер, мягко улыбаясь указал на дверь. Ивушкин, дрожа встал со стула и поспешил выйти. — Und denken Sie daran: denken Sie nicht daran zu sterben, mein lieblingsfeind (И помни: не вздумай умирать, мой любимый враг), — крикнул ему вслед Ягер. — Ну и дела, — Коля сделал глубокий вдох и, пытаясь успокоиться, направился в гараж.       Ягер с грустью вздохнул. Этот поцелуй его первый и последний. Он достал из сейфа коньяк и налил себе стопку. Выпив и закурив трубку, Ягер задумчиво смотрел в потолок, смакуя ещё одно из приятных воспоминаний, коих у него было немного. На мгновенье ему вспомнилось одно из стихотворений Генриха Гейне: Они любили друг друга, Но каждый упорно молчал: Смотрели врагами, но каждый В томленьи любви изнывал. Они расстались — и только Встречались в виденьи ночном. Давно они умерли оба — И сами не знали о том. — Sie liebten sich beide, doch keiner (Они оба любили друг друга), — медленно протянул Ягер, выпуская дым изо рта. Немец потушил настенную лампу, чувство одиночества скрашивало воспоминание о прикосновении к губам того, кого он ненавидел и в то же время обожал. Бледный свет луны, пробивающийся через маленькое окошко, смиренно освещал изуродованное вдохновленное и спокойное лицо Ягера, который легко улыбался.