7. Последний лёд перед пропастью

Она проснулась за два часа до будильника. Не от звука, не от света — от тишины. Тишина была плотной, как вода перед бурей. Даже сердце стучало приглушённо, будто боялось разбудить кого-то внутри неё. Помни села на кровати. Правое колено отозвалось тупой, ноющей болью — не той, к которой она привыкла, а какой-то новой, с отдачей в бедро. Она осторожно согнула ногу. Хрустнуло дважды. Потом затихло. — Только не сегодня, — прошептала она. — Завтра соревнования. Она встала, налила воды, выпила залпом. Взяла телефон.

"Тоже не спишь?"

"Колено ноет"

"Психосоматика. Боишься — вот и ноет"

"я не боюсь"

"Врёшь. Но это нормально. Я тоже боюсь."

Она посмотрела на экран. Джекс — ледяной принц, робот, человек-лёд — боится. Это было почти облегчением. " Чего именно?"

"Что упаду. Что подведу тебя. Что мы не получим путёвку."

"Мы получим."

"Тогда почему ты не спишь?"

Она не ответила. Просто надела тренировочный костюм, замотала колено тугой повязкой и вышла из дома. За окном ещё было темно. Снег перестал, на небе висели низкие звёзды — редкие, колючие. Каток встретил их запахом озона и тихим гулом вентиляции. Лёд был свежим — идеально гладким, как стекло. Помни вышла на него первой. Лезвие скользнуло без звука — слишком легко, слишком приторно. — Не нравится мне этот лёд, — сказал Джекс, подъезжая. — Слишком скользкий. — Всегда мечтала услышать от фигуриста, что лёд слишком скользкий. — Заткнись. Она усмехнулась. Но напряжение не ушло. Оно сидело где-то в солнечном сплетении, сжималось в тугой узел каждый раз, когда она думала о завтрашнем дне. Тренировка была короткой — Королер не хотел их перегружать. Параллельное вращение, поддержка, выброс. Всё получалось, но Помни чувствовала — её тело работает через «не хочу». Колено ныло, мышцы были вялыми, а голова — пустой и одновременно переполненной. — Ты сегодня как тень, — сказал Джекс после третьего прогона. — Где ты? — Здесь. — Твоё тело здесь. А ты где? Она не ответила. Просто оттолкнулась и поехала делать круг. После тренировки Кейн и Королер собрали их у борта. — Завтра — короткая программа, послезавтра — произвольная. Ничего нового не делайте. Катайте то, что умеете. Без риска. Поняли? — Поняли, — ответил Джекс. Помни кивнула. — Помни, — Королер посмотрел на неё. — Колено как? — Нормально. — Ты врёшь, но ладно. Завтра перед стартом замотаешь туже. И не вздумай геройствовать. Упадёшь — всё. — Не упаду, — сказала она. Но внутри всё сжалось. После тренировки была обязательная встреча с журналистами. Маленький зал, яркий свет, стойка с микрофонами, десятки глаз. Помни ненавидела это больше, чем прыжки. Она села рядом с Джексом. Под столом сжала пальцы в кулак. — Помни, как вы оцениваете свои шансы на этом этапе Гран-при? — спросила девушка в розовой кофте. — Мы готовы, — сказала фигуристка ровно. — Работали много. Надеемся на хороший прокат. — Джекс, вы уже адаптировались к новой партнёрше? До этого у вас был долгий опыт с Риббит. Джекс чуть поморщился. — Помни— отличная партнёрша. Я рад, что мы катаемся вместе. — Слухи о ваших конфликтах на тренировках — это правда? — Мы обсуждаем рабочие моменты, — ответил Джекс. — Как все пары. Помни перестала слушать. В ушах зашумело. Свет стал слишком ярким, воздух — слишком редким. Она почувствовала, как сердце ускоряется, как ладони становятся влажными, как мир начинает сжиматься в трубу. Паническая атака. Знакомое, ненавистное чувство. В последний раз оно накрывало её после разрыва с Гаммигу. Она лежала на полу ванной и не могла дышать. Сейчас — за столом, перед камерами, перед всеми. Она сделала глубокий вдох. Задержала дыхание. Выдохнула через рот. Джекс, не поворачивая головы, опустил руку под стол и накрыл её кулак. Пальцы — горячие, уверенные. Просто сжал, не спрашивая. — Всё хорошо, — прошептал он одними губами. Помни выдохнула ещё раз. Сердце замедлилось. Мир перестал сжиматься. Она кивнула, не глядя на него. Через десять минут пресс-конференция закончилась. Журналисты разошлись. Девушка встала, взяла сумку. — Помни? — раздался голос сзади. Она обернулась. В дверях стоял он — Гаммигу. Офисник. Бывший. В тёмном пальто, с светлой бородкой, которой раньше не было. Выглядел старше, уставшее. — Что ты здесь делаешь? — спросила она, и голос прозвучал холоднее, чем она хотела. — Я хотел извиниться, — сказал он, подходя ближе. — Я тогда… наговорил много лишнего. Что ты разрушаешь всех вокруг. Это было жестоко и неправда. Помни молчала. Смотрела на его лицо — когда-то любимое, теперь чужое. — Я был слабым, — продолжил он. — Испугался твоей боли. Не смог быть рядом. А ты прошла через это одна. И теперь ты здесь. Я горжусь тобой. — Спасибо, — сказала она ровно. — Извинения приняты. — Мы могли бы… — Нет, — перебила она. — Не могли. Ты ушёл, когда мне было больнее всего. Я не злюсь. Но и не хочу ничего начинать. Он кивнул, опустив глаза. — Удачи завтра. — Спасибо. Он наклонился к ней, оставив легкий поцелуй на щеке, от которого Помни вздрогнула и отпрянула, а парень ушел. Помни стояла, глядя на закрывшуюся дверь. В груди не было злости. Только пустота. И благодарность — себе, что она не сломалась тогда. Джекс вышел из-за угла, где стоял всё это время. — Это он? — спросил он. — Он. — Ты молодец, что не ударила. — Ударить было бы слишком просто. А я хочу быть сложной. Он усмехнулся. — Идём на лёд. Последний прокат перед соревнованиями. — Идём. Каток был пуст. Только они, лёд и тишина. Даже Королер и Кейн остались в коридоре — сказали: дайте им побыть вдвоём. — Музыку? — спросил Джекс. — Включай. Шопен поплыл над льдом. Ноктюрн си-бемоль минор. Они встали в позицию. Его рука на её талии — твёрдая, но не жёсткая. Её ладонь на его плече. Взгляды встретились. — Смотри на меня, — сказал он. — Только на меня. — Смотрю. Первый шаг. Скольжение. Помни закрыла глаза — и сразу же открыла. Она хотела видеть. Видеть, как он движется, как его волосы падают на лоб, как напрягаются мышцы шеи. Каждая деталь была важна — как нота в музыке. Поддержка. Она прыгнула — без страха, без сомнения. Его руки подхватили, мир перевернулся, и в этом перевёрнутом мире она увидела его лицо снизу вверх: подбородок, скулы, глаза, которые не отрывались от неё. — Держу, — шепнул он. Она вытянула руки, как крылья. Три оборота. Опустил — мягко, почти невесомо. Дорожка шагов. Их руки сцепились, пальцы переплелись. Они пошли в перекрёстном ритме, и Помни чувствовала каждый его шаг — не ушами, а позвоночником. Он наклонялся — она наклонялась. Он ускорялся — она ускорялась. Как тень, как отражение, как второе дыхание. Звук лезвий — ровный, певучий — сливался с музыкой в один поток. Параллельное вращение. Расстояние — ладонь. Воздух между ними стал горячим, почти живым. Девушка смотрела на его ключицу, на биение пульса под тонкой кожей. Центробежная сила тянула их в разные стороны, но какая-то невидимая нить держала вместе. Она закрыла глаза. И не сбилась. Выброс. Самый опасный момент. Разбег, подсед, толчок — её тело взлетело, его руки подхватили в высшей точке. Она сделала полтора оборота, и в этот момент не было ничего: ни страха, ни боли, ни камер, ни бывшего, ни прошлого. Только лёд, только он, только её сердце, которое билось в унисон с его. Приземление. Лезвие коснулось льда с чистым, колокольным звуком. Колено дрогнуло — но выдержало. Джекс оказался рядом. Его рука — на её спине, губы — у самого уха. — Есть, — прошептал он. Так же, как и тогда, в первый раз в деревне. — Есть, — ответила она дрожащим голосом. Музыка закончилась. Тишина. Только их дыхание, частое, громкое, и отдалённое эхо, которое гасили трибуны. Помни почувствовала, как по щекам текут слёзы. Не от боли — от напряжения. От того, что они сделали это, без ошибок, почти идеально. Сегодня. За день до старта. — Больше никогда так не делай, — сказал Джекс. — Не плачь на льду. Судьи снимут баллы. — Пусть снимают, — ответила она сквозь слёзы. — Я больше не могу держать. Он не сказал «идиотка». Просто стоял рядом, и его рука всё ещё была на её спине. На следующий день Помни уже стояла в тёмном коридоре, ведущем на лёд. Рядом — Джекс, оба в костюмах для произвольной программы: она в чёрном кружеве с серебряными стразами, он в тёмно-синем, почти чёрном, с тонкой полоской по вороту. За стенами гудел дворец спорта. Десять тысяч зрителей. Судьи. Камеры. Их судьба. Она смотрела на свои коньки. Лезвия блестели — только что наточили. Бинт на колене был затянут туго, почти до онемения. Три таблетки обезболивающего, выпитые за час, начали действовать, но боль не ушла полностью — просто отодвинулась на задний план. — Готова? — спросил Джекс. — Да. Она солгала. И он это знал. Но не настаивал. Где-то в динамиках объявили: «На лёд приглашаются Помни и Джекс». Зал зааплодировал — далёкий, глухой шум, как прибой. Они сделали шаг к выходу на лёд. И тут её накрыло. Это случилось не постепенно — как удар током. Внезапно, без предупреждения. Сначала перестали слушаться ноги. Они стали ватными, чужими, будто налитыми бетоном. Помни сделала шаг — и почувствовала, что не чувствует льда под подошвами чехлов. Вообще. Как будто пол исчез. Потом — дыхание. Оно сбилось, превратилось в короткие, поверхностные глотки. Воздух стал слишком редким, как в горах. Она открыла рот — но лёгкие не наполнялись. — Помни? — Джекс обернулся. Она отстала на два шага. Она хотела ответить, но не смогла. Язык прилип к нёбу. Горло сжалось. Сердце забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она слышала его — он стучал как отбойный молоток, который долбит изнутри. Кровь отлила от лица, и мир стал серым, бесцветным, как старая фотография. Зал, огни, катки — всё поплыло. Края предметов размылись, стали волнистыми, как в кривом зеркале. Помни увидела свою руку — она дрожала крупной, неприятной дрожью. Страницы с номерами элементов в голове рассыпались, как карточная колода. Она не помнила, с чего начинается программа. «Не сейчас, — подумала она. — Только не сейчас». Но её тело не слушалось. Паника пришла не из ниоткуда. Она пряталась внутри всё утро. Пряталась за улыбками на разминке, за дежурными фразами журналистам, за тёплыми ладонями Джекса. Теперь она вырвалась. Мысли закрутились в бешеном темпе: «Ты упадёшь. Ты подведёшь его. Судьи увидят твой страх. Твоё колено сломается прямо на выбросе. Ты не допрыгнешь. Все увидят, какая ты никчёмная. Тот парень, Гаммигу, был прав — ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Ты разрушишь и Джекса». Из глаз хлынули слёзы. Не горестные — панические. Слёзы ужаса, когда некуда бежать, когда страх запер тебя в клетке твоего же тела. Она попыталась сделать вдох по квадрату: четыре секунды на вдох, четыре — задержка, четыре — выдох. Не получилось. Вдох обрывался на середине, как будто кто-то сжимал грудную клетку стальным обручем. Джекс подошёл. Взял её за плечи — крепко, почти больно. Повернул к себе. — Посмотри на меня, — сказал он. Голос был твёрдым, как лёд под его лезвиями. — Помни. Посмотри на меня. Она подняла глаза. Его лицо было серьёзным, но не испуганным. Спокойным. Как будто ничего особенного не происходило. — Дыши со мной, — сказал он. И сделал медленный, глубокий вдох — так, что его грудная клетка поднялась. Помни попыталась повторить — снова не смогла. — Не получается, — прохрипела она. — Получится. Я здесь. На выдохе — дави, как будто дуешь на горячий чай. Он выдохнул долго, с шипением. Помни повторила — вышло прерывисто, но лёгкие чуть-чуть раскрылись. — Ещё, — сказал он. И снова. И снова. Четвёртый вдох получился почти полным. Пятый — лучше. Сердце замедлилось с бешеного галопа до быстрого, но терпимого ритма. — Молодец, — сказал Джекс. — Теперь слушай. Мы выходим на лёд. Ты не думаешь о результате. Ты не думаешь о колене. Ты думаешь только обо мне. О моих руках. О моём дыхании. Всё остальное сделаю я. — А если я упаду? — Встанешь. Я подниму. Но ты не упадёшь. Он вытер её слёзы пальцами — грубо, без нежности, как стирают пыль. Но от этого жеста стало легче. Диктор повторил их имена. Зрители начали хлопать нетерпеливо. — Готова? — спросил Джекс. — Нет, — ответила она. — Но я выхожу. Она сняла чехлы с лезвий, бросила их помощнице. Вдохнула ещё раз — последний контрольный. И шагнула на лёд. Свет ударил в лицо — яркий, белый, ослепляющий. Трибуны взорвались аплодисментами. Девушка почувствовала, как тысячи глаз впиваются в неё, как иглы. Паника дёрнулась внутри, пытаясь вернуться. Но она не дала. Она нашла его взгляд. Джекс стоял в центре, ждал. Его рука была протянута — не для поддержки, для приглашения. Она подъехала. Вложила ладонь в его. Пальцы оказались горячими — как тогда, в деревне, у печки. — Не отпускай, — сказала она одними губами. — Никогда, — ответил он. Музыка заиграла. Первый элемент — выброс. Самый опасный. Разбег — она чувствовала, как лёд под лезвиями режет идеальные дуги. Подсед — колено кольнуло, но она заставила себя не думать. Толчок — и она в воздухе. В этот момент паника исчезла. В полёте не было страха. Только ветер, только его руки, которые подхватили её в высшей точке, и звук собственного дыхания — ровный, спокойный. Приземление — чистое, без помарки. Дальше — дорожка шагов, параллельное вращение, поддержка. Всё как на тренировках. Но не как на тренировках. Потому что сейчас каждый элемент дышал, жил, кричал. Помни перестала считать. Перестала контролировать. Она просто двигалась — по музыке, по его рукам, по тому невидимому току, который бежал между ними. Она чувствовала, как его пальцы на её талии становятся увереннее с каждым оборотом. Как его взгляд, когда они вращались лицом к лицу, не отпускает её ни на секунду. Как его губы шевелятся — он считает про себя, но она не слышит, потому что слышит только музыку. Финальная поддержка. Помни повисла вниз головой, глядя на уходящий потолок. В перевёрнутом мире она увидела его лицо — сосредоточенное, красивое, живое. Он опустил её на лёд. Музыка стихла. Зал взорвался. Они стояли на льду, тяжело дыша. Трибуны кричали, судьи выставляли оценки, но Помни ничего не слышала. Она смотрела на табло. Первое место. Предварительно — первое. — Мы сделали это, — сказал парень. — Мы сделали это, — прошептала девушка в унисон. Потом она опустила взгляд на своё колено. Оно пульсировало — тупо, нестерпимо. Бинт промок от пота, под ним всё горело. Но она улыбнулась. Потому что боль была сейчас неважна. — Теперь к врачу, — сказал Джекс, заметив её взгляд. — Теперь к врачу, — согласилась она. Они поклонились, помахали зрителям, съехали со льда. В туннеле, где не было камер, Помни вдруг остановилась. Прислонилась к стене. Её трясло — от адреналина, от пережитого ужаса, от облегчения. — Я сейчас закричу, — предупредила она. — Кричи, — разрешил Джекс. Она закричала. Негромко, уткнувшись лицом в его плечо, чтобы не слышали посторонние. Кричала от страха, который отпустил, от боли, которая напоминала о себе, от счастья, которое не влезало в грудь. Джекс молча обнял её. Не как партнёр — как стена, за которой можно спрятаться. — Всё прошло, — сказал он. — Ты справилась. — Мы справились, — поправила она. Она отстранилась, вытерла лицо рукавом. Колено ныло, но теперь эта боль была честной — не панической, не выдуманной, а настоящей, спортивной, знакомой. — Идём, — сказала она. — Врач ждёт. — А золото? — усмехнулся он. — Золото подождёт. А колено — нет. Туннель был пуст — все разбежались по своим делам: тренеры, врачи, технический персонал. Только далёкий гул арены и их дыхание. Где-то наверху, за бетонными стенами, всё ещё гремели аплодисменты, но здесь, внизу, было тихо. И этот контраст — гул победного зала и ватная тишина коридора — делал происходящее почти нереальным. Джекс опустил взгляд на заплаканную девушку в своих руках. Их разделяли жалкие сантиметры. — Ты как? — спросил он. Серьёзно, без тени улыбки. — Жить буду. — Она подняла на него влажные глаза. — Ты… ты спас меня там. На старте. Если бы не ты, я бы разревелась и сбежала. — Ты бы не сбежала. Ты сильнее. — Не в этот раз. В этот раз я была готова рассыпаться. Она смотрела на его лицо — усталое, бледное, с припухшей щекой - она ещё помнила ту пощёчину. На губах виднелась светлая трещинка от холода. На виске выступила капелька пота, которая медленно ползла к скуле. Она вдруг отчётливо, до дрожи в пальцах, захотела коснуться этой капли. Она потянулась к нему сама — не отдавая себе отчёта. Он замер. Глаза расширились — в них мелькнуло удивление, потом страх, потом надежда. Все те же эмоции, что в и в первый их разговор об этом. Его грудная клетка поднялась от резкого вдоха. — Помни… — Не сейчас, — перебила она. — Сейчас я хочу… я хочу просто… Она не договорила. Вместо слов она подняла руку и провела кончиками пальцев по его щеке. По той самой щеке, которую ударила тогда. Теперь она касалась её иначе — не с ненавистью, а с благоговением. Кожа была горячей, чуть влажной, с лёгкой щетиной, которая колола подушечки пальцев. Она обвела пальцем линию его скулы, спустилась к уголку губ. Замерла там. Джекс не дышал. Смотрел на неё, как на загадку, которую боялся разгадать. — Помни, — сказал он снова, но теперь это был не призыв — молитва. Она встала на цыпочки, ведь он был выше на голову, и ей пришлось вытянуться, чтобы дотянуться, положила обе ладони ему на плечи. Ткань костюма была холодной, но сквозь неё чувствовалось его тепло — живое, сильное, как печка в том деревенском модуле. Она коснулась его губ. Это был не поцелуй — прикосновение. Сухое, неумелое, почти невесомое. Она просто прижалась ртом к его рту и замерла, не зная, что делать дальше. Её губы дрожали — от волнения, от холода, от того, что она не верила, что делает это. Но он знал, что делать. Джекс обхватил её лицо ладонями — широкими, горячими. Пальцы легли на скулы, на подбородок, зарылись в волосы у висков, которые выбились из причёски и теперь падали на лицо. Он убрал их, заправил за уши, бережно, как будто она была из стекла. А потом ответил. Не напористо, не жадно — так, как будто ждал этого всю жизнь. Медленно. Глубоко. Вбирая её дыхание, её страх, её победу. Помни закрыла глаза. Мир исчез — туннель, гул арены, холодный бетон. Остались только его губы. Поцелуй был солёным — от слёз, от пота, от адреналина, который до сих пор не выветрился из крови. Он пах кофе, мятой и льдом — тем самым льдом, который они резали сотни часов. Его губы оказались мягче, чем она думала. Теплее. И они двигались так, как будто знали её тайны. Она приоткрыла рот — неосознанно, просто потому что не могла иначе. Он понял. Его язык коснулся её нижней губы — легко, как вопрос. Она ответила — робко, неумело, но он не торопил. Её пальцы скользнули с его плеч на шею. Кожа там была тонкой, горячей, пульс бился часто-часто — она чувствовала его подушечками пальцев. Она погладила эту жилку большим пальцем, и Джекс чуть отстранился, чтобы выдохнуть — шумно, с хрипотцой. — Помни, — прошептал он, прижимаясь лбом к её лбу. — Если ты сейчас остановишься, я сойду с ума. — Тогда не останавливайся, — ответила она. Он поцеловал её снова — иначе. Глубже. Требовательнее. Его руки переместились — одна легла на затылок, поддерживая, вторая скользнула вниз по спине, остановилась на талии. Там, где обычно лежали во время поддержек. Но сейчас это было не для баланса и не для страховки. Это было для того, чтобы притянуть её ближе. Она почувствовала его пальцы через тонкую ткань костюма — каждый палец горел отдельным огнём. Он сжал её талию так, как тогда, в первые дни — сильно, почти больно. Но сейчас она не сопротивлялась. Сейчас ей хотелось, чтобы сжал ещё сильнее. Её собственные руки забрались ему в волосы — жёсткие, чуть влажные после двух прокатов. Она запустила в них пальцы, потянула, прижимая его голову к себе. Джекс издал низкий, горловой звук — не то стон, не то рык. И углубил поцелуй. Они забыли, где находятся. Забыли про колено, которое ныло в такт сердцу. Забыли про журналистов, которые могли выйти из-за угла в любую секунду. Забыли про врача, который ждал. Он прижал её к стене — осторожно, подкладывая ладонь между её спиной и бетоном. Спина ощутила холод, а грудь — его тепло. Контраст заставил её выгнуться, прижаться сильнее. Помни чувствовала его дыхание на своей шее, когда он на секунду оторвался от её губ, чтобы поцеловать уголок рта, потом щеку, потом край брови. Мелкие, почти невесомые поцелуи, от которых подкашивались колени. — Джекс, — выдохнула она. — Я здесь, — ответил он. — Я здесь. И снова вернулся к её губам. На этот раз медленно — смакуя, запоминая. Он целовал её так, будто это был первый и последний раз в жизни. Как музыку, которую играют на бис. Как выброс, который получился идеально. Как вращение, когда воздух между ними становится жидким от близости. Она обвила руками его шею, приподнялась на носках — и он подхватил её под бёдра, прижал к себе, немного отрывая от земли. Она вскрикнула в поцелуй — от неожиданности, от удовольствия. Её ноги обхватили его талию, и это было похоже на поддержку — только теперь она обнимала его не для того, чтобы не упасть. Потому что он обещал не дать ей упасть. Никогда. Они целовались долго. Так долго, что затекли шеи, пересохло во рту, а губы стали горячими и припухшими. Джекс отстранился первым. Уткнулся лбом в её лоб. Дышал тяжело, прерывисто. — Ты не представляешь, — прошептал он, — как долго я этого ждал. — Представляю, — ответила Помни. — Потому что ждала столько же. Он закрыл глаза. Провёл большим пальцем по её скуле, стирая выступившую слезу. — Колено? — спросил вдруг. — Ужасно болит, — призналась она. — Идём к врачу. Она спустилась на пол, взяла его за руку. Их пальцы переплелись — не как у партнёров по катанию, не как у друзей. Как у двоих, которые только что поняли: золото — это хорошо, но это не главное. Они прошли несколько шагов. Джекс остановился, развернул её к себе, приподнял за подбородок. — Ещё раз, — сказал он. — Напоследок. Он поцеловал её коротко, легко, почти целомудренно — в уголок губ. Провёл носом по её щеке, вдохнул её запах. — Теперь идём. Они вышли из туннеля. Впереди были врачи, интервью, цветы, медали. Но в этот момент — только их ладони, сцепленные между собой, и тепло, которое не могло остыть даже в холодном коридоре.