Глава 3: Начало

Дамир

Я прикрываю глаза и делаю глубокий вдох. Игнорирую жжение, когда пытаюсь проморгаться, а потом снова обращаю свой взгляд к экрану ноутбука. Наручные часы показывают пол-одиннадцатого. Ночь. И я по-прежнему сижу над медицинскими заключениями и договорами практически параллельно. Уже не помню, когда с головой засел в эти бесконечно сменяющиеся документы. Их было слишком много. В моём кабинете из оставшихся источников света только яркость от экрана ноутбука и настольного светильника. Черт возьми. Просто закончить. Я просматриваю распечатанную стопку бумаг, разделяя её ещё на две: с чем закончено и что осталось. Подсчитываю последнюю. Игнорирую скачущие перед глазами цифры и сосредотачиваюсь на счете. Ещё восемь материалов. Экран телефона загорается, но не издает ни звука, потому что час назад я поставил его на беззвучный режим. Слишком частые уведомления приходили, отвлекая от работы. В этот раз я не игнорирую сообщение. Беру телефон и включаю пару секунд назад потухший экран. Просматриваю все уведомления, которые приходили за последние полтора часа. Абсолютно все сообщения от одного и того же человека. И приходили они с интервалом в пару минут. Или вообще без перерыва. Вероника: Милый, я скучаю Далее скрытая фотография. Я не открываю. Мне это безразлично. Вероника: Ты скоро закончишь с работой? Я уже и забыла, как ты пахнешь. Спальня и простыни потеряли твой запах. Не акцентирую своё внимание на её словах. Пробегаюсь взглядом по следующим сообщениям и радуюсь, что мой домашний кабинет запирается на замок изнутри. Будь это не так - она бы уже давно поселилась здесь. Вероника: Когда ты закончишь - я буду ждать тебя в нашей спальне. Знаешь ведь, как хорошо я помогаю расслабиться. В нашей спальне. Она специально указывала всё именно так. Наше. Наша спальня. Наш дом. Наша кухня и остальные вещи. - Наше... - на автомате повторяю я. Слово оставляет едкую горечь во рту. Ничего нашего здесь не было. Дальше мне приходят уведомления о стикерах. Фотографиях. И ещё куче всего. И надо быть дураком, чтобы не понять, что все фотографии интимного содержания. Другие она мне не присылала. Только то, благодаря чему я мог бы пойти и трахнуть её. И в последнее время таких фото было в разы больше. Потому что она надеялась, что когда-нибудь у меня всё должно накипеть настолько, что я сорвусь. Сам приду к ней. Сам наброшусь. Этого она и ждала. Иногда мне казалось, что так и будет. Только вместо того, чтобы заняться грязным сексом, я наконец потеряю терпение и придушу её. Вероника уже давно должна была понять, что я не приду в нашу спальню. Ни сегодня. Ни завтра. Ни через неделю. Я ни разу не спал в той комнате. Мы могли там заняться сексом, но не более. Как бы сильно она меня ни просила остаться, я всё равно уходил. Сначала она пыталась возражать, но со временем поняла, что от её просьб и угроз ничего не изменится. Во всяком случае, мой день не был плохим, если я никак не контактировал со своей женой. Я не успеваю заблокировать экран телефона, как на нем появляется входящий вызов и раздается приглушенная вибрация. Мой взгляд мгновенно обращается к телефону, внутри всё кипит от ярости, а зубы чуть ли не стирают друг друга в порошок оттого, как сильно я сжимаю челюсть. Она. Это наверняка опять она. Но, к своему удивлению, вместо имени жены, от мысли о котором перед глазами скачут алые пятна, я вижу совсем иное. Которое немного сбивает спесь агрессии и взвинченности. Ренат. - Слушаю тебя, - говорю, прижимая телефон к уху и одновременно начиная просматривать практически полностью готовый документ перед собой в ноутбуке. - Ты какого черта на звонки не отвечаешь? - я прекрасно слышу, насколько сильно он раздражён. Обычно я сразу же отвечаю на звонки. Сегодня же... Сегодня всё было против меня. - Я так-то по делу звоню. - Звук отключил, чтобы не отвлекаться, - ровным тоном отвечаю я. - А позвонить ты можешь и от нечего делать. Ренат издает смешок. - Кто тебя так достал? - Никто. - Да брось, я же слышу по твоему голосу, что ты уже на грани. Выкладывай. Опять Рони балуется? - Твоя Рони скоро добалуется, что не сможет больше ничего делать, - отрезаю я. - Ты можешь говорить по делу? Я сейчас занят. - Мне нужны подписанные документы. Точнее, они нужны были мне еще несколько часов назад. - Я сейчас ими и занимаюсь, - произношу, зажимая телефон между плечом и ухом, начиная вносить поправки в контракт. - Напомни мне завтра разобраться с теми, кто составлял эту херь. Последние четыре часа сижу и ошибки исправляю. - Понял. Ты у себя дома или в офисе ещё? - Дома. - А может я тогда... - Нет, Ренат, пить сегодня мы не будем, - устало выдыхаю я. - Вообще-то, я только выехал из клуба, - поясняет он. - Киран передал условия договора. Я их просмотрел, всё в порядке, но лучше будет, если ты сам глянешь. - Хорошо, привезешь завтра в офис. - А ещё он спрашивал, когда вы сможете лично встретиться, чтобы обсудить что-то. Он ничего конкретного не сказал. Я понимал, что это значит. Киран не будет распространяться насчет своей жены даже моему самому приближённому человеку. Мы начали свое сотрудничество ещё пять месяцев назад, когда наша первая встреча в одном из его клубов прошла успешно. Договоренность была направлена на постройку новых зданий. Киран являлся владельцем одной из самых популярных сетей клубов в стране. Профессиональная хватка в нем была железной, цепкой, такой, что так сильно делала нас похожими друг на друга. А, в последствие нашего тесного сотрудничества, он узнал о моем втором высшем образовании и рекомендациях, которые он достал бог знает где. Наше общение плавно начинало выходить за рамки рабочих проектов. От Кирана поступали вопросы о достаточно сомнительных психологических отклонениях, однако абсолютно каждое слово, каждая интонация были тщательно отточены, выверены до последних мелочей и спланированы. Словно были идеально, что говорится - с иголочки - подготовлены заранее. Но я не был слепым. Мне было достаточно первых двух-трёх вопросов и общей насмотренности. Слабым местом Кирана была его жена - Рина. Самая настоящая Ахиллесова пята. Ещё во время нашей самой первой встречи он несколько раз выбегал, отлучаясь от разговора не только со мной, но и с несколькими другими деловыми партнёрами или их потенциальными вариантами. И всё из-за предельной паники, которую вряд ли смог бы уловить обычный человек, который не изучал воздействие сильных эмоциональных переживаний на поведение человека. А я вдоль и поперек знал не только этот момент, соединяя с тем, что я видел, язык его тела, короткие, резкие и едва уловимые , словно импульсы, движения и подёргивания. Которые он пытался скрыть, и успешно проделывал это с остальными. Но не со мной. Его волнение возрастало с каждой минутой все больше, поглядывания на безмолвный экран телефона стали всё чаще, а поза - всё напряжённее и напряжённее. Я не комментировал, не задавал вопросы. Просто наблюдал за ним. За каждым нервным подрагиванием, за каждой тряской ноги или встревоженным постукиванием. За его напряжённым взглядом каждый раз, как он поглядывал на телефон, ожидая сообщения. Несколько раз он срывался с места, крепко сжимая телефон в руке, будто боясь, что если он хоть немного ослабит хватку, то потеряет последнюю связь со своей жизнью. Со своей Риной. Я же мог лишь догадываться, что она отвечала не на каждый его звонок, потому что Киран только пару раз вернулся на долю меньше напряжённым. Все остальные разы казалось, что он готов перевернуть к черту все в своем клубе, наплевать на всё и сломя голову сорваться к своей любимой. Что, в конечном итоге и произошло. Киран старался держать маску спокойствия и хладнокровия, но я видел, как малейшие знаки его тела указывают на то, как он порывается сесть в машину и приехать домой. Тогда мы заключили первый договор о сотрудничестве. Волнение Кирана за состояние Рины росло с каждым днём. А не прошло и пары недель, как он узнал о моей степени образования в области психиатрии, и тогда он начал смотреть на наше общение под другим углом. Сначала он просто спрашивал. Уточнял некоторые детали. И тогда я начал примерно понимать суть происходящего. С каждым вопросом всё больше, пока не дошло до ухудшения состояния его жены. Когда Рина перестала спать. Просто отключалась от истощения организма - теряла сознание, но это выглядело, как мгновенный сон в любой момент: за столом, на диване, на полу, играя с дочкой. Мы начали терапию лишь пару недель назад, но результат уже был налицо. Нам удалось сократить постоянные встречи до одного раза в неделю, и Рина чувствовала себя значительно лучше. А если ей было хорошо, то и Киран был спокоен. Пока я продолжал терапию с Риной, он становится тем, кому я выдавал все назначения и рекомендации. Безусловно, о каких-то узнавала и сама девушка, но были наставления в терапии, которые имели бы больший эффект, если бы она не знала о них, а воспринимала на незаметном для подсознания уровне. Постепенно. Незаметно для сознания, но действенно и плавно, словно обволакивающий защитный кокон. Наша последняя встреча несколько часов назад закончилась не совсем на позитивной ноте, хотя всё шло достаточно хорошо. Сеанс продолжительностью в два часа подходил к концу, а Рина расслабленно оборачивалась на спинку мягкого полулежачего кресла. Я подмечал, как меньше она стала переживать во время нашей терапии за то, что в тот момент происходит с Ками - их с Кираном маленькой девочки, которая родилась чуть меньше пяти месяцев назад с серьезным пороком сердца. Во время наших встреч их дочь проводила время с отцом, а иногда ещё и в окружении любимых дяди и тети, но первые разы обрывались каждые двадцать минут, пока Рина, нервно стуча пальцами по деревянному подлокотники кресла, звонила мужу. Сейчас этого панического страха почти не было, лишь временами - когда они с Кираном замечали, что её дыхание чуть сбито. Тогда оба были на пределе своих сил, боясь лишний раз отвести взгляд от дочери. - Ты думаешь, я смогу... - Рина внезапно осекается на полуслове, ойкнув. - Извини, я заговорилась. Можно на «ты»? - замечает она, что внезапно перешла на «ты», пока говорила, но это ничуть не тревожит меня. Всё-таки, знакомые люди. - Господи, - посмеиваюсь я мгновение. - Конечно. Спрашиваешь ещё. Говори, как тебе будет удобнее. Рина посылает мне короткую благодарную улыбку. - Ты думаешь, я смогу полностью избавиться от невротизма? - её большие карие глаза уставились на меня. - Рина, послушай, - я подаюсь в своем кресле чуть вперёд, опираясь руками о рабочий стол, на котором аккуратными стопками распределены анамнезы пациентов и некоторые заметки. - Невротизм и тревожность - а она за последние несколько лет перетекла у тебя в хроническую - невозможно полностью убрать из своей жизни. Их можно отвести на задний план, работать с тем, чтобы они не перекрывали твою жизнь и не создавали лишние трудности, но не избавиться полностью. Вы с Кираном столкнулись с тяжёлой ситуацией - постоянный трепет и волнение за жизнь единственной дочери. И я не могу даже представить, как вам тяжело, но вам обоим нужно понимать одно: сейчас болезнь Ками не имеет острой стадии. Её состояние смогли компенсировать, в противном случае вас бы просто не выписали из больницы. Ками - младенец, но она прекрасно воспринимает то состояние, в котором находятся её самые близкие и родные люди - вы. Я продолжал говорить, отмечая, как Рина начала нервно подергивать ногой, которую закинула на вторую, как она нервно сглотнула, стоило мне только упомянуть их дочь, как она непроизвольно задержала дыхание на пару секунд. И, тем не менее, я видел, как она старалась тут же взять себя в руки. Чтобы продолжать бороться, а не поддаваться паническому состоянию, из которого ей с таким трудом удавалось постепенно выходить. Эти микроскопические шаги в верном направлении для неё ощущались как что-то неподъемное. Что-то, во что были вложены просто невероятные усилия и выдержка женщины, которая борется сама с собой, чтобы её ребенку было проще. Чтобы вместо постоянной тряски над собой малышка ощущала крепкие плечи здоровых, рассудительных родителей, которые не растеряются, впадая в истерику в случае чего-то, а будут действовать точно, рассчитывая план своих действий и того, как им выйти из тяжёлой ситуации. - И сейчас вашей первостепенной задачей должен оставаться непосредственно контроль над вами самими, - я вновь акцентирую свое внимание именно на этом наставлении. - Чем больше вы с Кираном сможете быть собраннее и спокойнее, тем проще вам будет справляться с тем, что только предстоит. Мой телефон оживает и, если бы не беззвучный режим, то уже разрывался бы от звонков. Мне достаточно одного взгляда, чтобы подтвердить свои догадки и проигнорировать гаджет. Рина поглядывает на настенные часы и на её лице отображается осознание, что мы задерживаемся уже на тридцать минут. - Ой, что-то я отошла от темы и не уследила за временем, - она вытаскивает свой телефон из небольшой сумочки и просматривает пуш-уведомления. - Мне Киран даже написал уже. - Ничего страшного, у меня нет больше клиентов на сегодня. Киран обычно не писал и не звонил жене, даже когда наши сеансы задерживались на длительное время. Тем более, я прекрасно знал, что после каждой нашей встречи он встречал Рину вместе с Ками чуть ли не под самой клиникой. Она уже поднялась и закинула телефон в сумку, но тут же спохватилась, словно вспомнила о чем-то действительно важном. - Ах, да, я забыла уточнить... - Да? - Скажи, Киран серьезно приходил к тебе на сеанс? Я не выдерживаю. Смеюсь, прикрывая лицо рукой. «Господи, эта парочка меня доконает...» - Да что ты смеёшься? - возмущается Рина, уперев руки в бока. - Он действительно приходил к тебе и жаловался на то, что я ему делаю мозги? Ответь же ты, чего ты ещё больше заходишься? - А с чего ты решила, что он был у меня? - я маскирую оставшиеся смешки за кашлем, но это не сильно помогает. - Он сам мне сказал, - она продолжает выжигать меня серьезным взглядом, словно это сможет расколоть меня. - Да ну? - я прищуриваюсь, сдерживая рвущийся хохот. - И как это было? - Он сказал, что ещё один мой скандал из-за неправильного цвета боди для Ками, и ему опять придется идти к тебе, - бурчит Рина, вскипая. - Нет, ну ты можешь себе это представить?! Опять! - передразнивает она голос мужа. Господи боже. Если бы кто-то из знакомых или партнёров Кирана слушал, как Рина его кривляет, то они наверняка бы не поверили своим ушам. Слишком уж не вязался образ грозного и каждое мгновение собранного владельца сети клубов с тем, который выстраивался в голове после слов жены. - Тебе смешно? - недовольно прищуривается Рина, вглядываясь в меня. - А мне вот что-то не особо, - ложь. Я прекрасно заметил искорки веселья и любопытства, промелькнувшие в её глазах, которые она тут же попыталась перекрыть серьёзностью и негодованием. - Да хватит тебе уже, - она звонко хлопнула ладонями по своим бедрам, когда я так ничего и не сказал, продолжая в наглую ухмыляться и сдерживать рвущийся наружу разрывающий изнутри хохот. - Просто ответь, жаловался он тебе на меня или нет. - Нет, Рина, ты можешь быть спокойна. Ты ещё не настолько поизносила нервы и выдержку своего мужа, чтобы он сидел в мягком кресле передо мной, сжимал в руках плюшевого медвежонка и дрожащим голосом изливал всё, что ты ему наговорила в эмоциональных порывах. - Как скажешь, - выдыхает она, и мягкая улыбка вновь расплывается на её лице. - Но я надеюсь на твое содействие, и если он только заикнется тебе о том, чтобы прийти, ты мне сообщишь об этом, ведь так? - Так, Рина, - произношу я, хрипло посмеиваясь. - Ты... Я не успеваю договорить, как дверь в мой кабинет широко распахивается. - И сколько ещё ты будешь меня игнорировать, любимый? - раздается звонкий женский голос раньше, чем его обладательница появляется в дверном проёме. Вашу мать... - Что ты здесь делаешь? - максимально держу лицо, но то, что говорю я через силу, скорее всего слышно по скрежету челюстей и тому, как ходят желваки на моих щеках. - А что, помешала? - издевательски выгибает бровь Вероника, тут же сменив свою маску "пушистого кролика" на чёртову суку, не сводя пристального взгляда с Рины, которая явно не понимала, что происходит. - Выйди и закрой дверь с той стороны, - почти рычу я. Пальцы с такой неконтролируемой силой сжимают ручку, что я слышу едва уловимый треск крепкого корпуса. - Э... Пожалуй, пойду лучше я, Дамир, - подала голос Рина, до настоящего момента обескураженная безмолвным презрением и отвращением, которые отчётливо читались на лице Вероники. Рина всё ещё выглядит немного шокировано, когда её взгляд растерянно бегает с моего раздражения на лице от жены на предельно стервозную мину женщины перед собой. Она не успевает ступить и двух шагов, прежде чем её останавливают хлесткие слова: - А с каких пор больные уже получили послабление и теперь не пользуются банальным этикетом? - язвительно выплёвывает Вероника, с брезгливостью, присущей, кажется, только ей, оглядывая мою пациентку. Рина замирает в полуметре от обладательницы слов, которые бьют похлеще любой пощёчины. Я не могу увидеть выражение ее лица, но прекрасно считываю по часто вздымающимся плечам то, насколько сбито её дыхание. Вот только пока непонятно - отчего конкретно. Она не произносит ничего в ответ моей жене, которая в этом кабинете была единственной, кто нарушил всевозможные этические нормы. Рина не стала ни скандалить, ни отстаивать свою честь. Лишь молча повернула голову вбок, - ровно настолько, чтобы встретиться взглядом с Вероникой - не только выдержала всю ревность и ненависть в глазах главного кошмара моей жизни, но и смерила её собственным. Хладнокровным настолько, что, казалось, в нем можно почувствовать, как скрипят твои собственные обледенелые кости и как оглушительно стучат зубы. И, не отведи Рина взгляд, между ними действительно развязалась бы кровавая бойня. Меньше всего ей надо было столкнуться с такой отъявленной стервой, как моя жена. Она хотела тишины и спокойствия, наконец выйти из клиники, попасть в теплые надежные руки своего мужа, прижать к себе пищащую от восторга дочь и забыть обо всём, что обсуждалось в стенах моего кабинета. Именно таким было одно из условий нашей сессии. Всё, что происходит в кабинете, остаётся внутри него. Она переводит взгляд на меня и в нем весь холод мгновенно сменяется мягкой благодарностью. Черты лица Рины чуть смягчаются, россыпь морщинок около уголков глаз разглаживаются, а на губы приподнимаются в слабой улыбке. - Спасибо, - тихо, но достаточно четко произносит она. И, каким бы мягким не был посыл её тона, в нем всё равно проскакивают нотки холодной стали. Мои губ приподнимаются в ответной улыбке, и я просто коротко киваю, наблюдая, как женщина изящно разворачивается на каблуках своих осенних ботинок и, не одарив взвинченную Веронику в дверном проёме даже одним быстрым взглядом, скрывается в длинном пустующем коридоре клиники. Я слышу, как моя дорогая жёнушка чуть ли не захлебывается вздохом, полным возмущения. Ведь, действительно, как можно было посметь так неуважительно посмотреть на такую царевну, как она? Не обращая на неё никакого внимания, приступаю к разбору записей о всех сеансах Рины, которые на всякий случай было разложены на дубовой поверхности рабочего стола передо мной. Там же и свежие, только-только сделанные. Указаны все мелочи, которые могут показаться такими лишь на первый взгляд, но при этом имели намного более колоссальное значение. А, в особенности, - в ситуации с прогрессом Рины. - И кто это был? - острый, словно лезвие, которым проводят по нервам, голос разрывает упоительную тишину в кабинете, лишь изредка нарушаемую шуршанием перекладываемых мною бумаг и стуком клавиатуры на ноутбуке. Следом раздается звонкий хлопок двери, который отдается где-то внутри меня бешеной дрожью, которую я стараюсь полностью игнорировать. - Очередная шлюшка, которая вешается на тебя? - Успокой свою ревность, - отрезаю я, не отрываясь от бумаг. Потому что понимаю, что сорвусь, как только ещё раз увижу её горящие чистым безумием глаза. Как только снова увижу ту лживую покорность, которая просыпалась в моей жене только в момент, когда я жёстко входил в нее, либо когда это было единственное, о чем она могла думать. - Рина - моя пациентка. - Эта больная вешается на тебя совсем не как на врача, - выплёвывает она, уже не скрывая весь яд в своем голосе. - Ей давать перестали? Кто: муж или клиенты? Поэтому она переключилась на того, кто её жалеет? Предлагала тебе своё тело как оплату? Я старался замедлить свой пульс. Старался унять дрожь гнева, буквально сжирающую меня насквозь. Притупить ярость, что раздирала все внутренности. Но у всего был предел. У этого - он уже давно пришел. - Закрой свой рот! - рявкнул я, с грохотом опуская сжатую руку в кулак на стол, отчего ручка и печать подскочили. Вероника осеклась, замерла на мгновение в лёгком ступоре. Я не был тем человеком, кто срывается в приступе ярости, а уже тем более - на женщину. Даже на такую отъявленную суку, как моя жена. Пребывала в ступоре она недолго. Тридцать секунд оглушительной тишины, прерываемой лишь отдаленным звуком проезжающих мимо машин и вечерней городской жизни, в которой не унимались разговоры парочек между собой, важные звонки по телефону и согласование встреч на ближайшее время. Прекрасные полминуты, пока она мягко не выплыла из замешательства, охватившего её после моего порыва. Вероника "отмерла", скрестила руки на груди и уставилась на меня взглядом, который на ком-то другом, возможно, и сработал бы. - Что происходит, Дамир? - она больше не выплевывала слова, но они до сих пор содержали в себе те капли яда, что только что она пыталась излить на Рину. Голос Вероники дрожит, но не от обиды. От плохо сдерживаемой злобы. Она делает шаг вперёд, и я чувствую запах её духов - приторный, тяжёлый. - Я прихожу к тебе, а ты смотришь на меня, будто я... Будто я пустое место. Нет, правда, я не понимаю. Что я не так сделала? Кроме того, что выполняю свой супружеский долг, разумеется. Разве плохо, что я не игнорирую, как на моего мужа вешаются и строят глазки левые девицы, которыми буквально кишит эта клиника? Прочный корпус дорогой ручки вновь издает тихий треск в моих пальцах, но я едва слышу этот звук, который напрочь тонет среди сплошного гула в ушах. - Что ты не так сделала? - мой голос тихий, в нем нет того безумства, что мне только удалось заглушить где-то глубоко внутри себя. Но и то спокойствие обманчиво. - Ты говоришь о супружеском долге, но, напомни мне, на каких условиях была произнесена и заверена наша брачная клятва? - Брак есть брак, милый, я... - Нет, Вероника, - тут же пресекаю я её, поднимаясь из-за стола и подходя к ней. - У нас никогда не будет того, что подразумевается под классическим браком. У нас договор. Соглашение. Обязательства, выполняемые обеими сторонами. Не больше, но и не меньше. Ты не можешь ревновать меня к моим пациентам, к прихожим и к тем, кто так или иначе вынужден общаться и пересекаться со мной по рабочим вопросам. Я не создаю вопросов и споров о состоятельности нашего союза, поэтому ты не можешь нападать на всех, кто так или иначе, но коммуницирует со мной. Ты моя жена. Но лишь на бумагах. Во всем остальном, что ты называешь супружеским долгом, ты несёшь ответственность не больше, чем за поддержание имиджа и состоятельности перед людьми. Она не пятится, пока я всё больше приближаюсь к ней с каждым сказанным мною словом. Просто выжидает, наблюдает. Неотрывно, практически не моргая и едва-едва шелохнувшись, следит за моими малейшими действиями, за движением моих губ, за тем, как напряжены скулы и ходят желваки от напряжения. Внезапно её взгляд смягчается и прежде, чем я успеваю как-то среагировать, она уже льнет ко мне. Прижимается вплотную и, стараясь не отрывать наши тела друг от друга, поворачивается ко мне спиной. Вероника выгибается в спине и совсем немного изменяет наклон тела. Так, чтобы её упругая задница упиралась точно в мой пах. Я отпускаю руки на её талию, мои пальцы намертво впиваются в неё, когда я собираюсь оттолкнуть её от себя. Мой член реагирует мгновенно, вне зависимости оттого, кто передо мной: жена, которая доводит до такого, что руки трясет от ярости, а перед глазами красная пелена, или фантазия о том, как какая-то девушка стоит на коленях между моих ног, отсасывая. - Д-дамир... - хрипло постанывает Вероника, потираясь своей задницей о меня так, что я начинаю ощущать, как чувственно каменный член вжимается в ширинку брюк. - Я хочу тебя... Я соскучилась по тому, как ты грубо берешь меня сзади, к-как заставляешь кричать твое имя... - она прижимается к моей груди своими лопатками, выгибаясь, а руками обхватывает меня за шею. Так, чтобы направлять моё лицо к своей открытой тонкой коже на шее. - Как жадно входишь в меня, заполняя полностью, а я... - Нет, Вероника. Нет, - я качаю головой. Перехватываю её руки, когда она мягко царапает ногтями мою шею сзади. Обхватываю тонкие запястья и отвожу от себя. - Ты что, издеваешься надо мной?.. Дамир! - хрипло покрикивает она, довольно плохо скрывая истеричные нотки в своём голосе. Если она вообще пыталась их скрыть, конечно. - Специально доводишь меня до грани, а после отстраняешься?! Хочешь свести меня с ума?! Она следует за мной по кабинету, пока я отхожу к столу и начинаю собирать бумаги и параллельно прогружаю ноутбук к завершению работы. - Ты сама сводишь себя с ума, и я здесь совершенно ни при чём, - ровным, непоколебимым голосом произношу, даже не поворачиваясь к ней. Она молчит. Достаточно долго. Так, что я уже подумал бы, что она решила бесшумно покинуть мой кабинет, если бы так отъявленно не ощущал её прожигающий насквозь взгляд. Я захлопываю ноутбук и убираю его в сторону. Хватит. Работой с документами я займусь уже дома, где смогу полностью закрыться ото всех. Где смогу наконец закончить со всем и отключиться. - Ладно, я поняла, - в голосе Вероники так и искрит вымотанное извращение. Веселье и интрига. - Я поняла, что ты пытаешься сделать. Тебе просто нравится заниматься мазохизмом, - я приподнимаю бровь, поглядывая на жену, пока направляюсь ко входной двери. - В таком случае я подожду. Буду ждать, пока сам не прибежишь ко мне, пылая от нужды. И ты знаешь, что я права, я дождусь. Прикрываю глаза, выходя в коридор, когда в спину мне прилетают последние слова: - Да... Пока сам не прибежишь ко мне...

***

- Дамир Александрович, у меня на сегодня всё. Вам ещё что-нибудь нужно? - в кабинете бесшумно, словно призрак, появляется Марта. - М? Нет-нет, ты можешь быть свободна, но... - не отрываясь от экрана ноутбука, на котором открыта очередная отчётность о состоянии пациента, проходящего терапию уже которую неделю. Не успеваю заикнуться, как передо мной на стол опускается кружка с дымящимся эспрессо, а аромат мгновенно разносится по всему пространству, окутывая практически пьяняще. - Но? - слабо посмеиваясь, выдает моя помощница, довольно улыбаясь. - Никаких но, я даже восхищён. Господи, ты меня слишком хорошо знаешь. - И я отправила в эндокринологическое отделение очередное приглашение Лебедевой Есении. Прошлое они пропустили. Либо девочка сама отказалась приходить. Все внутренности перекручивает стальным кнутом, когда в воздухе повисает имя этой девчонки. С нашего первого и последнего сеанса прошло чуть больше недели. С той самой встречи, которая продлилась не больше тридцати минут, двадцать пять из которых она сидела без единого движения, совершенно не обращая внимание на меня и мои вопросы. Мои пальцы замирают над клавиатурой, а абзац об улучшении в работе над тревожным расстройством у парня так и остаётся недописанным. От девчонки не было ни одной весточки, а единственным получением информации о её состоянии служила для меня её электронная карта больного. И то, полноценный доступ ко всем записям в ней был только благодаря тому, что Есения стояла у меня на учёте. Её не водили по врачам, не делали ей обследования. Всё это она уже прошла в первую неделю своего пребывания здесь - взаперти четырех стен, которые сжимаются вокруг и создают тяжёлую обстановку даже абсолютно здоровому человеку. Последние недели она просто лежала. Без движения, без какой-либо информации, без изменений в своем состоянии. А, если быть совсем уж точным, то ещё и со значимым регрессом. - Да, спасибо, Марта. Я сам разберусь с оставшейся работой, ты можешь быть свободна, - выдаю я голосом, в котором буквально сквозит напряжённостью, как бы я не пытался её скрыть. Она без слов понимает даже такой малейший намек с прошением на отсутствие лишних вопросов, поэтому просто выскальзывает из кабинета, бесшумно прикрывая за собой дверь. Я остаюсь один на один со своими мыслями и догадками. Поглядываю на время в нижнем окошке на ноутбуке. Остались полтора часа приема. - Ну же... - едва шевеля губами, выдыхаю я, сворачивая все открытые вкладки и открывая новую. Ввожу отделение, номер палаты и ФИО. - Давай, девочка... Придёшь? Ты должна прийти... Тихие слова слетали с моих губ скорее на интуитивном уровне озвучивая то, что так настойчиво крутилось в моей голове. Пальцы выбивали приглушённый ритм по лакированной поверхности деревянного стола, пока на экране прогружалась страница и все данные. Загрузка наконец завершается и передо мной одна за другой начинают проявляться десятки мелких строк. О диагнозе, назначениях, рекомендациях, прогрессе (его отсутствии), регрессе и наблюдениях врачей относительно состояния девочки. Мельком пробегаюсь взглядом по уже так хорошо знакомым строчкам, потому что последующие дни после первой встречи с Есенией проводил за изучением и тщательным анализом как её состояния, так и информации о сложностях диагноза. Тиреотоксикоз, несомненно, влиял на гормональный фон восемнадцатилетней девушки. Подбивал и так подавленное состояние, в причине которого нам с ней и стоило копаться. Мои глаза наконец доходят до обновлений в карте, которые датированы трёхдневный давностью, которые вносила её лечащий эндокринолог и по совместительству заведующая отделением. Руки сами собой сцепляются в замок, локти опираются о стол, создавая точку опоры, пока сердце делает всё более ощутимые перевороты в груди, падая куда-то вниз с каждой новой строчкой. «Подозрение сахарного диабета первого типа. Назначено обследование. Ожидание результатов на гликированый сахар...» «...Подтверждён диагноз. Уровень гликированого сахара - 11,3... Назначения: круглосуточный контроль сахара в крови, ввод инсулина, обучение в «Школе диабета», контроль гормонов щитовидной железы с наблюдением общего состояния на усвоение Лантуса в сочетании с глюкокортикоидами и тиреостатиками...» - Господи, блять, - сдержать рвущийся наружу поток ругательств не удается. Всё внутри меня замирает, и я даже не уверен, что моё сердце по-прежнему работает. На самом деле, оно громыхает в ушах так громко и так быстро, словно я только что пробежал целый марафон, что создаётся впечатление об его отсутствии. Я прикрываю глаза и устало тру виски. - В каком же ты сейчас состоянии, девочка?.. Что творится с тобой и твоим состоянием? - ком в горле делает слова хриплыми, тяжёлыми, оседающими неподъемным грузом в, кажется, разряженном воздухе кабинета. Диабет стал четвертым аутоиммунным заболеванием Есении. Я знал, что такие случаи не едины и уже по появлению первого заболевания риск о возникновении любых других, но... Четыре аутоиммунных заболевания и психически нездоровая молодая девушка восемнадцати лет? Каждое из этих заболеваний так или иначе било по её нервной системе и всему организму в целом. Каждое отвечало за повышение гормонов, каждое примножало и так существующие проблемы с головой и тем, какая неразбериха творилась там. Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями и пробегаюсь внимательным взглядом по оставшимся строчкам, выцепливая самое важное: термины, показатели, изменения в её состоянии. Не успеваю даже нормально обдумать отметки врача о дополнительных дозировках, когда раздается стук в дверь. Три приглушённых, ровно вымеренных стука, но при этом таких лёгких, что после них оставалось лишь чувство незаметности. Никто ничего не произносит, за дверью тихо, но как только я собираюсь сказать, что в кабинете свободно, пластиковая ручка дёргается, когда на неё надавливают. Так осторожно и невесомо, словно любое более четкое движение спугнёт человека. Или его решимость. Дверь приоткрывается медленно, так плавно, что кажется, будто человек за ней прикладывает уйму концентрации, чтобы это было как можно аккуратнее. На пороге появляется миниатюрный силуэт. Такое чувство, что она настолько хрупкая, словно один раз провести пальцем, чуть сильнее надавливая, и она тут же разлетится на тысячи осколков. Верно. Одно неверное движение, одно неверное действие или прикосновение, слово или намек - и от этой девочки не останется и следа. Она развалится. Она не выдержит. На Есении черная тонкая кофточка и длинные свободные штаны из такой же ткани. Наверное, домашний комплект. На нем нанесен узор из хаотичных россыпей мелких белых цветков, а края рукавов и штанин обработаны "летучим краем". Глубокий вырез на кофте с мелкими пуговицами открывает вид на острые, сильно выступающие ключицы. Даже модель пижамного комплекта никак не может скрыть той худобы, которой страдало тело девочки. Штаны при каждом шаге наглядно демонстрировали тонкие ноги, а летящие рукава кофточки при любой жестикуляции показывали такие же руки, хотя Есения и пыталась поменьше двигаться. Её длинные волосы распущены - русые густые пряди ниспадают на хрупкие девичьи плечи и спину, обрамляя и прикрывая, словно дополнительная защита от лишних взглядов и прикосновений. Обволакивают подобно кокону, способному оградить от всего дерьма этого мира. Внутри меня поднимается нестерпимое желание зарыться рукой в эти самые волосы. Почувствовать всю ту мягкость, которую можно только представлять, глядя с расстояния, зарыться носом и вдохнуть, ощущая, как пьянящий аромат проникает глубоко в мозг. Одурманивая, ослабляя. А потом возникает желание пустить пальцы в волосы прямо около кожи головы, сжать их в кулаке и потянуть... Стоп. Я резко одергиваю себя, испуская едва заметный выдох, и покачиваю головой, стараясь выбросить из мыслей вид моих пальцев, на которые намотаны волосы девушки передо мной. - Здравствуйте, - тихо произносит она, стараясь не смотреть в мою сторону. Её взгляд направлен куда угодно: на свои руки, в пол, на стену, но не на меня. Есения мнется на пороге, но всего мгновение, а после ступает вперёд и осторожно прикрывае за собой дверь. - Есения? Как вы?.. - я не могу скрыть удивление в своём голосе, сколько бы сил не прикладывал. Она действительно пришла, ещё и сама, без какой-либо поддержки? В последний раз ей понадобилась помощь даже для того, чтобы дойти от двери до кресла в кабинете - тогда её придерживал какой-то молодой парень. Сейчас же она была одна. Её ноги всё ещё время от времени подрагивали в коленях от слабости, но она могла стоять без поддержки. - Простите... Мне сказали, что можно прийти, и я думала... - она мечется. Её голос едва уловимо, но дрожит в нерешительности. Не трудно разглядеть и догадаться, что она здесь через силу. Есения замирает прямо в центре кабинета, так и не доходя до специальной кушетки. Поднимает на меня свои зелёные глаза, в которых нет ничего, кроме замешательства и желания поскорее сбежать отсюда. - Не переживай, всё в порядке, у меня свободно. - Точно? - она чуть осматривается, но её плечи чуть опускаются - совсем немного, потому что напряжение не отступит полностью. Не таких осторожных людей, как Есения. - Конечно. Она ещё пару секунд раздумывает, а после проходит к кушетке и плавно, точно вымеренным и продуманным до мелочей движением, присаживается на мягкую обивку. Я отставляю в сторону ноутбук с до сих пор открытой медицинской картой и наблюдаю за Есенией. Она села на край кушетки, хотя обычно все сразу же без каких-либо напоминаний принимали полулежачее положение. Она же сидела с практически прямой спиной, уставившись взглядом в свои руки, сцепленные в замок на коленях. Её ноги согнуты в коленях, но при этом правая не получает достаточную опору и заходится в такой дрожи, что от неё чуть ли не подбрасывает всю Есению, которая, видимо, даже не обращает на это внимания. Либо делает вид, что ей всё равно. - Как ты себя чувствуешь? - начинаю я опрос и, дабы занять чем-то руки на секунду и отвлечь мысли от той картины, что всё ещё плясала перед глазами, вытаскиваю из рабочего стола свой блокнот, в котором обычно вел какие-то мелкие записи в момент приема. - Эм... - она мешается, взгляд бегает, но она быстро собирается с мыслями, хоть и по-прежнему заламывает пальцы и трясет ногой. Бессознательно, но всё же. - Нормально?.. - Это вопрос? - тихо посмеиваясь, произношу я, поглядывая краем глаза за её реакцией. Никакой. Лишь долгий и тщательный мыслительный процесс в голове, от которого она не может избавиться, даже отвечая на столь простой вопрос. - Нет. - Хорошо, я понял, - я пытаюсь облегчить ей задачу. - В прошлый раз ко мне тебя привел какой-то парень, поддерживая. Как ты сейчас в этом плане? Ты сама дошла до моего кабинета? - Сама, - коротко, сухо, без особых эмоций. Такими темпами далеко мы не продвинемся, - проскальзывает в моих мыслях. Её же не могли заставить прийти ко мне, ведь так? Медсестры приглашали, могли это сделать чуть настойчивее, но если бы она в полный отказ, то и тащить сюда за ногу её никто не стал бы. Однако она пришла. Сама. Вот только по своему ли желанию? Я ставлю локоть на стол и, опираясь на него, задумчиво провожу пальцами по губе. Зависаю, вглядываясь в девушку перед собой. В её чуть ссутулившуюся фигуру, которая оградилась от всего мира. - Расскажи мне о том, что с тобой сейчас происходит, - возможно, она и знает о базе данных у каждого врача, но пока что первостепенной задачей остаётся хоть немного сбить напряжение, из-за которого девочка передо мной, кажется, вот-вот начнет трястись. Есения поднимает на меня свой немного плавающий взгляд. Либо она предельно паникует, либо страдает её самочувствие. И если первое хоть как-то можно было бы оправдать, то второе... - Не волнуйся, я не собираюсь из тебя вытягивать ответы на те вопросы, которые ты не захочешь обсуждать. На самом деле, ты вообще ничего никому не должна и даже твое присутствие здесь - исключительно твой выбор. Пока что я прошу тебя просто рассказать, что сейчас происходит с тобой. Мы начнем не с того, что с твоим ментальным состоянием, давай поговорим о том, что сейчас с твоим физическим состоянием. - Разве мои заболевания по вашей части? - непонимающе хмурится Есения. - Не совсем, - уголки моих губ приподнимаются в мягкой улыбке. - Но ты наверняка и сама понимаешь, насколько тесно связаны наши ментальное и физическое состояние. Но сейчас не от этом. Расскажи, что происходит с твоим самочувствием в последние дни. Есения опять зависает. Её взгляд становится расфокусированным, а после вновь утыкается в её ладони, которые, как и до этого, лежат на коленях. Молчание затягивается на какие-то пять минут. - Я... Не знаю, - выдает она тихо, отрывисто. Словно сама до сих пор не может разобраться в том, что творится. - Не знаешь? Она качает головой и отрывает взгляд от своих пальцев, которые она опять бессознательно начала заламывать. - Это странно? - она усмехается, но в её глазах даже на мгновение не мелькает ни капельки веселья. Лишь горечь. Лишь непонимание того, что происходит с твоей головой, с твоим телом. - Господи, что я несу?.. Конечно это ненормально. Как я могу не понимать, что со мной? - Всё в порядке, - тут же заверяю я ее. - Это не странно и абсолютно нормально. Ты запуталась, вот и все. Возможно, именно проговаривание всего, что с тобой происходит, и поможет тебе самой понять, что с тобой. - Я не сильна в рассказах, - пытается отшутиться она. Её губы вновь изгибаются в подобии улыбки, которая плывет, и я успеваю заметить, как они дрожат, словно она на грани своих сил, прежде чем она опускает голову, скрывая лицо. И, тем не менее, я делаю вид, что не замечаю этого. Продолжаю играть роль расслабленного собеседника. - Да брось, - откидываюсь на спинку своего кресла. - Я почти на сто процентов уверен, что это не так. Ты не хочешь рассказывать или не хочешь, чтобы мы это обсуждали? - Я... - она запинается на минуту, раздумывая и подбирая правильные слова. - Я хочу... Но не могу. - Это как? - мои брови сходятся на переносице, хотя я прекрасно знаю, как это происходит. Есения вновь пожимает плечами. - Не знаю. Это плохо? - Что конкретно? Что ты хочешь поговорить о своих проблемах и разобраться во всём? Нет. Что ты не понимаешь своё сознание и различные скрытые сигналы организма? Тоже нет. Нам просто следует подобрать тот способ терапии, который будет проходить именно тебе, при этом не привнося какие-то новые блоки. Возможно, это будет что-то индивидуальное: сочетание нескольких техник или их точечных воздействий. Самое главное - ты сделала первый, самый важный и значимый шаг, - она непонимающе хмурится, пытаясь понять, к чему я клоню. - Ты пришла сюда. И пришла сама. Не под чьим-то давлением, а сделала выбор в пользу себя. Себя и своего здоровья. - Но я пришла не из-за себя, - голос девушки дрожит на последних словах. Она сжимает костяшку своего указательного пальца так сильно, что руки трясутся от напряжения и, кажется, бедная косточка вот-вот треснет и в оглушительной тишине кабинета раздается хруст. - Что ты имеешь ввиду, Есения? - вкрадчивым голосом осторожно интересуюсь я. - Я... - слова отрываются, потому что дрожь не проходит. Словно звуки застревают где-то в горле. Словно там образовался ком, который она не может проглотить или как-то преодолеть его. А страдающая от напора костяшка и фаланга, кажется, уже белеют от напряжения. - Всё хорошо, никто на тебя не давит, ты в полной безопасности. Не надо издеваться над своими руками, Есения. Легче от этого точно не станет. Она вздрагивает, словно выныривая из транса, охватившего её. Её пальцы разжимаются, перестав издевательства над косточкой на другой руке. Худые руки и запястья... Господи, какие они тонкие... В голове мелькает мысль, что её запястья кажутся настолько хрупкими, настолько нежными, а кожа на них такой тонкой и слабой, что одного неосторожного прикосновения достаточно, чтобы оставить отчётливые синяки, а малейшее сжатие может привести к перелому. Я наблюдаю за тем, как девушка передо мной берет себя в руки, делает глубокий вдох и испускает его рваными рывками, хотя, по задумке, там должна быть мягкая, равномерная и плавная линия. - Я пришла, потому что это то, чего захотел мой друг, - произносит Есения все ещё местами подрагивающим голосом. - Единственный человек, ради которого я сделаю всё, если ему будет спокойнее. Я... Я не особо верю, что мне как-то может помочь терапия. Но я буду приходить, если это будет означать, что ему легче и мой единственный близкий человек не страдает. И в тот момент я впервые увидел настоящую решительность в глазах совершенно вдребезги разбитой девушки, которая шла по краю уже слишком давно. Которая находилась на грани между болью и отчаянием, быстрым освобождением и чувством вины.