Часть 1

После возвращения в цирк первое, что заметила девушка — прозвище «Мышка» прилипло к ней намертво. Раньше его использовал в основном Шут, иногда Билетёр, но теперь даже Доктор, который обычно избегал любых обращений, однажды обронил: «Мышка, передай скальпель». — С каких это пор я Мышка? — возмутилась она тогда, но Доктор лишь склонил голову набок, как задумчивый ворон, и ничего не ответил. Пьеро звал её «моя леди» или «миледи», и это звучало так трепетно, словно она была как минимум королевой, а не девчонкой, которая месяц назад впервые увидела человеческие внутренности на тарелке. Арлекин — «мисс» или «дорогая», и в его устах это всегда было с лёгкой издевкой, за которой пряталось что-то более глубокое и неловкое. Билетёр предпочитал сухое «миледи» или, когда был в хорошем настроении, «умница». Доктор — никак, просто смотрел и ждал, когда она сама догадается, что от неё нужно. Но Шут... Шут называл её «Мышкой» постоянно. С утра, когда она только выползала из своей комнаты с растрёпанными волосами: «Доброе утро, мышка, ты сегодня похожа на неё ещё больше обычного». За работой, когда она сверяла документы: «Мышка, ты пропустила запятую в третьем абзаце, не позорь моё имя». Вечером, когда они пили чай: «Мышка, ты сегодня перепутала сахар с солью. Или это мои рецепторы наконец сдались?». Даже ночью, когда она уже проваливалась в сон, она слышала из соседней комнаты тихое, почти неразборчивое: «Спи, мышка». И каждый раз это слово звучало по-новому. Иногда ласково, иногда насмешливо, иногда тревожно, а иногда — с такой собственнической интонацией, что у неё мурашки бежали по спине. Она пыталась вспомнить, когда в последний раз слышала своё настоящее имя. Кажется, это было ещё до того, как она переступила порог цирка в качестве работницы. Кэрол звала её по имени, но Кэрол осталась в той, прошлой жизни. Родители? Она позвонила им раз в две недели, рассказала выдуманную историю о командировке, и они назвали её по имени — и это прозвучало так чужеродно, будто речь шла о ком-то другом. Здесь, в цирке, у неё не было имени. Была функция, была роль, был маленький зверёк, который слишком много узнал и чудом остался жив. И почему-то именно это начало её беспокоить больше всего. — Шут, можно вопрос? — спросила она однажды вечером, когда они сидели в его комнате. За окнами шатра уже давно стемнело, цирк затих после вечернего представления, и только сверчки заливались где-то в траве. Девушка забралась на кровать с ногами, поджав колени к подбородку, и смотрела, как директор перебирает бумаги за столом. Фиолетовый клоун сегодня выглядел расслабленным — без своего вечного театрального пафоса, без маски всезнающего злодея. Просто уставшее существо в домашней рубашке, в которой пил остывший чай и щурился на тусклый свет лампы. — Ты уже задала, — не поднимая головы, ответил Шут. — Но продолжай, Мышка. — Вот именно. Она замолчала, собираясь с мыслями. Шут терпеливо ждал, постукивая пальцем по столу — его любимый жест, когда он хотел показать, что время идёт, но на самом деле он никуда не спешил. — Почему ты никогда не называешь меня по имени? — выпалила она наконец. — Не только ты — никто. Я уже начала забывать, как оно звучит. Шут оторвался от бумаг. Медленно, словно нехотя, поднял на неё свои фиолетовые глаза, и в них мелькнуло что-то странное — смесь удивления и... удовольствия? Будто она задала вопрос, на который он ждал ответа уже очень давно. — А зачем? — просто спросил он. — Что значит «зачем»? У каждого человека есть имя. Это... это часть личности. Идентичности. — У тебя больше нет человеческой идентичности, Мышка. — Шут откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Ты больше не человек в том смысле, в котором была раньше. Ты — часть цирка. А у нас здесь не принято называть друг друга по именам, если только эти имена для сцены. — Но у тебя есть имя — Шут. — Это не имя. Это роль. Я — Шут. Пьеро — это Пьеро. Арлекин — самый что настоящий Арлекин, Доктор — Доктор. Билетёр — это, о ужас, Билетёр. — Он перечислял их с лёгкой усмешкой, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Мы все здесь — маски. Ты теперь тоже маска. — Я — Мышка? — она почувствовала, как в голосе проскальзывает обида. — Это звучит как... как домашнее животное. Или как корм для кота. Шут внезапно засмеялся — тихо, почти ласково, и в этом смехе не было привычной ядовитости. — О, Мышка, ты даже не представляешь, насколько точно это прозвище тебе подходит. Он встал, обошёл стол и остановился напротив неё, чуть наклонив голову. В тусклом свете лампы его длинные пальцы казались ещё более хищными, а тени под глазами — глубже. Но в его позе не было угрозы. Скорее — любопытство. — Ты знаешь, почему я начал называть тебя Мышкой? — спросил он. — Потому что я маленькая и пищала от недовольства, когда Билетёр впаривал мне декларации сразу за несколько кварталов? - у неё мурашки по спине побежали. Первые попытки разобраться в документации казались кошмаром наяву. — Нет. — Он присел на край её кровати, и пружины жалобно скрипнули. — Потому что мыши — единственные звери, которые могут проникнуть туда, куда не следует, остаться незамеченными, подсмотреть все тайны — и при этом не быть съеденными. Она замерла. — Ты пробралась в наш цирк, маленькая, серая, незаметная. Ты увидела то, что никто из людей не должен был увидеть. Ты узнала, кто мы, чем мы питаемся, как мы живём. — Голос Шута стал тише, почти шёпотом. — И по всем законам природы, по всем правилам выживания, тебя должны были сожрать в первую же ночь. Но ты не просто выжила. Ты заставила нас тебя принять. Он протянул руку и легонько щёлкнул её по лбу — привычный жест, от которого она уже перестала вздрагивать. — Мышь — это маленькое, хрупкое создание, которое умудряется жить в домах людей, воруя их еду и оставаясь незамеченной. Мышь знает все ходы и выходы. Мышь — единственная, кто может пробраться в логово льва и уйти целой, если будет достаточно умна. — Он усмехнулся. — Ты была достаточно умна. И достаточно безумна. — И поэтому ты не называешь меня по имени? — тихо спросила девушка. — Твоё имя... — Шут задумался, словно пытаясь его вспомнить, и это было обидно до слёз. — Твоё имя осталось там, за воротами цирка. Там, где ты была обычной девушкой, которая боялась темноты и не знала, что монстры существуют. Здесь ты — Мышка. Маленький зверёк, который узнал слишком много, но вместо того, чтобы убежать, остался. — Или меня не отпустили, — парировала она. — Или тебя не отпустили, — согласился он, и в его голосе проскользнуло что-то тёплое. — Но разве ты пыталась? Она хотела ответить что-то колкое, но осеклась. Потому что он был прав. Она не пыталась. Ни тогда, в первую ночь, когда могла сбежать через балкон. Ни потом, когда получила работу и могла попросить Билетёра отпустить её «по делам». Ни даже после того ужина, когда она впервые потеряла сознание. Она осталась. Не потому, что её держали. Потому что ей стало... интересно? Или потому, что она почувствовала себя нужной? Или потому, что Шут смотрел на неё так, будто она была единственным живым существом в мире, которое его не бесило? — Я не знаю, — честно ответила она. — Наверное, потому что здесь мне... не одиноко. Шут замолчал. Его пальцы, лежавшие на колене, чуть дрогнули. — Вот поэтому ты и Мышка, — сказал он наконец. — Потому что ты нашла своё место там, где никто другой не выжил бы. Потому что ты маленькая, но тебя сложно раздавить. Потому что ты умудряешься быть полезной даже хищникам. — Он наклонился ближе, и его фиолетовые глаза оказались в опасной близости. — И потому что я не хочу называть тебя так, как называли тебя другие люди в другой жизни. Там была не ты. Настоящая ты — здесь. И настоящее имя тебе дал я. Она сглотнула. Сердце колотилось где-то в горле. — И какое же это имя? — Мышка, — просто ответил Шут. — Моя Мышка. Он произнёс это так, будто ставил клеймо. Будто заключал сделку. Будто говорил: «Ты моя, и никто не посмеет забрать тебя, потому что я назвал тебя своим именем». — А если я не хочу быть Мышкой? — прошептала она. — А кем ты хочешь быть? Она задумалась. Хотела бы она, чтобы её называли по имени? Наверное, нет. Потому что то имя носила другая девушка — та, которая ходила в университет, пила кофе с подругами и верила, что мир состоит из хороших людей и случайных совпадений. Та девушка умерла в тот момент, когда переступила порог цирка и увидела слишком много. — Ладно, — выдохнула она. — Мышка так Мышка. Шут улыбнулся — той самой опасной улыбкой, от которой у неё всегда подкашивались колени. Но вместо того чтобы встать и уйти, он вдруг протянул руку и осторожно провёл кончиками пальцев по её щеке. Прикосновение было почти невесомым, но она почувствовала его каждой клеточкой. — Ты даже не представляешь, — сказал он тихо, — как я боялся, что ты не вернёшься. Она моргнула. Шут — боялся? — Не смотри так, — усмехнулся он, но в усмешке не было привычной насмешки. — Монстры тоже умеют бояться. Просто редко. Он убрал руку, но через секунду взял её ладонь в свою. Его пальцы были длинными, хищными, но сжимали её руку удивительно нежно. — Ты осталась, — повторил он, будто сам себе. — Ты могла сбежать тысячу раз. Могла предать, продать, рассказать всему миру о нас. Но ты не сделала ничего из этого. Вместо этого ты шила костюмы, считала деньги, таскала коробки и пережила ужин с нами. — Он помолчал. — За это я должен тебе... что-то. Что-то, чего не должен никому из людей. — Например? — Голос у неё сел. — Например, правду. — Его фиолетовые глаза смотрели прямо в её. — Я не умею любить по-человечески. Не умею говорить красивых слов. Но когда ты ушла тогда... я искал тебя по всему городу, как последний идиот. Я готов был перерыть каждый дом, каждую подворотню. И когда нашёл — понял, что не отпущу. Никогда. — Шут, это звучит как... — Как признание? — он хмыкнул. — Наверное. Монстры тоже на это способны, мышка. Просто редко. Она хотела сказать что-то ещё, но он не дал. Наклонился и поцеловал её. Не жадно, не собственнически — мягко, почти неуверенно, будто в первый раз. Его губы были прохладными, но дыхание — горячим. Одна его рука скользнула ей на затылок, другая легла на талию, притягивая ближе. Поцелуй длился всего несколько секунд, но ей показалось — вечность. Когда он отстранился, в его глазах плясали какие-то новые огоньки — не насмешка, не опасность, а что-то тёплое и пугающе нежное. - Я... Я запомню. - Шепчет она, отводя взгляд. — Умная девочка, — он погладил её по голове, и в этом жесте было что-то собственническое, почти звериное. — А теперь спи, Мышка. Завтра у нас переезд, и мне нужно, чтобы ты была свежей и бодрой, когда мы будем грузить реквизит. — Ты хоть раз в жизни сказал мне «спокойной ночи» без приказа? — проворчала она, но послушно натянула одеяло до подбородка. — Когда ты перестанешь быть Мышкой и станешь, скажем, Львицей, — он уже шёл к выходу из её комнаты, но обернулся в дверях. — А пока — спи. И не вздумай читать до утра. Я знаю, что ты прячешь книгу под подушкой. Девушка — Мышка — вздохнула и вытащила томик по философии для первых курсов института изобразительного искусства из-под подушки. Открыла на закладке. Закрыла. Вздохнула снова. «Мышка», — повторила она про себя. — «Странно, но... нравится». За стеной послышался тихий смех — Шут явно слышал её мысли или просто угадал. А потом тишина, только сверчки за пределами шатра и лёгкий шелест страниц, которые она всё-таки не смогла не перелистнуть. На следующее утро, когда она вышла из своей комнаты с растрёпанными волосами и книгой в руке, Арлекин, который помогал грузить коробки в фургон, бросил на неё короткий взгляд и хмыкнул: — Мисс, вы опять не спали всю ночь? У вас круги под глазами как у панды. — У панд не бывает кругов, у них чёрная шерсть, — машинально ответила она, ища взглядом Шута. — Мышка, — раздался его голос откуда-то сверху — он стоял на крыше фургона, проверяя крепления, — если ты не будешь спать по ночам, я начну давать тебе снотворное. Доктор уже приготовил рецепт. — Вы сговорились, — буркнула она, но уголки губ предательски поползли вверх. — Не сговаривались, — подал голос Билетёр, появляясь из-за угла с огромным рулоном ткани. — Просто привыкли. Ты нужна нам живой и здоровой, миледи. Мёртвая бухгалтерша бесполезна. Пьеро, который нёс в руках её любимую кружку с чаем, тихо вставил: — Моя леди, вы будете пить? — Спасибо, Пьеро. — Она взяла кружку, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Красный клоун тут же отвёл взгляд, но на его щеках проступил румянец — невозможно было понять, от смущения или от того, что он снова переволновался. «Мышка», — подумала она, отпивая горячий чай. — «Я — Мышка. Маленький зверёк, который знает слишком много. Которого никто не съел. Которого...» Она посмотрела на Шута, который спрыгнул с фургона и теперь отряхивал руки, поправляя бубенчики на колпаке. Он заметил её взгляд и подмигнул. — Не стой столбом, Мышка, — сказал Шут, беря из её рук тяжёлую коробку. — Я сам донесу. Твои руки для бумаг, не для этого. — О, какая забота, — фыркнула она. — Директор собственноручно таскает коробки. Я растрогана до слёз. — Смейся-смейся, — он наклонился к самому её уху, так, чтобы никто не услышал. — Вечером поговорим. Ты у меня за всё ответишь. Она почувствовала, как щёки вспыхнули. Шут выпрямился, пошёл к фургону, неся коробку так легко, будто она была пустой. — Вы что, теперь... — начал было Арлекин, но Шут оборвал его взглядом. — Мы работаем, — холодно сказал директор. — Вопросы личного характера — после представления. Арлекин пожал плечами и отвернулся. Мышка сделала вид, что увлечена документами, но краем глаза всё равно следила за Шутом. За тем, как он двигается, как поправляет бубенчики, как иногда бросает на неё быстрые взгляды — и от этих взглядов внутри разгорался маленький, но очень горячий огонь. Переезд вымотал всех. Даже Доктор, обычно невозмутимый, сидел на ступеньках фургона и лениво клевал носом, пока Билетёр разбирал документы в новой кассе — крошечной палатке, которую поставили в рекордные сроки. Пьеро уже завалился спать прямо в своём шатре, не раздеваясь, а Арлекин, бросив последнюю коробку с куклами, молча ушёл в темноту, пожелав всем спокойной ночи. Мышка сидела на полу в фиолетовом шатре, прислонившись спиной к своей кровати, и смотрела в одну точку. Вокруг неё громоздились коробки, свёртки и какой-то хлам, который она уже не помнила, зачем тащила. Спина гудела, руки тряслись, а в голове была вата — такая плотная, что даже мысли вязли. — Если ты сейчас умрёшь, — раздался голос Шута откуда-то из-за горы барахла, — я лично тебя воскрешу и заставлю подписать ещё двадцать накладных. — Я не умираю, — простонала она. — Я отдыхаю. Это называется горизонтальный режим. — Ты сидишь. — Почти горизонтально. Из-за коробки показался фиолетовый колпак, затем лицо. Шут выглядел не лучше — его вечная улыбка превратилась в усталую кривую, под глазами залегли тени, а бубенчики болтались как-то вяло, без обычного звона. Он обогнул баррикаду из вещей и остановился рядом, глядя на неё сверху вниз. — Ты вся в пыли, — констатировал он. — А с тебя песок сыпется. И это не от коробок. — Остроумно. — Он опустился на корточки, оказавшись на одном уровне. — Мышка, я серьёзно. Ты выглядишь как зомби. Иди в душ. — Нет сил идти в душ. - тяжкий вздох. Даже голову повернуть казалось заданием со звездочкой. — Тогда ложись спать. Прямо так. — Нет сил даже лечь. Шут прищурился. На секунду ей показалось, что он сейчас рявкнет или уйдёт, махнув рукой. Но вместо этого он вздохнул — тяжело, устало, как паровоз на последнем дыхании — и плюхнулся на пол рядом с ней. — Что ты делаешь? — спросила она, удивлённо моргая. — Отдыхаю. Ты права, горизонтальный режим — хорошая штука. — Ты сидишь. - Язвительно повторила она недавние слова Шута. — Почти горизонтально. - Также монотонно ответил клоун, ухмыляясь. Она не сдержала смешок — короткий, каркающий, похожий на кашель. Шут покосился на неё, и уголок его губ дёрнулся в ответ. — У тебя пыль на носу, — сказал он. — У тебя на пол-лица. — Это не пыль, это паутина. Ты не разбираешься. - Его серьёзный тон так не совпадал с его внешним видом, что Мышка не сдержала смешок. — Ах, простите, профессор паутиноведения. Они помолчали. В шатре было тихо — только сверчки снаружи да редкое шуршание ветра по ткани. Где-то вдалеке Пьеро переругивался с Арлекином из-за очередной коробки, но голоса быстро стихли — видимо, помирились или разошлись по углам. Они же вроде уже ушли спать? — Ты сегодня молодец, — вдруг сказал Шут. Без издёвки, без привычного сарказма. Просто констатация факта. — Я всегда молодец. — Не всегда. Иногда ты идиотка. - Он не оскорбляет. Он говорит уверенно, словно о погоде. И на это даже ответить сложно. — Это одно и то же? — В твоём случае — да. Она хотела обидеться, но не успела — он взял её руку и поднёс к своим глазам, разглядывая поцарапанные пальцы. — Что это? — Ничего. Коробка занозу оставила. — Коробка, — повторил он скептически. — Ты таскала тяжести голыми руками, хотя я просил взять перчатки. — А ты просил взять перчатки, хотя сам таскал фургоны без перчаток. — У меня когти. У тебя нет. — У меня есть характер. Шут посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, потом вдруг поднёс её руку к губам и легонько коснулся поцарапанных пальцев. Не поцеловал — скорее, прижался губами на секунду, будто проверял температуру. — Идиотка, — повторил он, но теперь это прозвучало почти ласково. Она отдёрнула руку — не потому, что было больно, а потому, что по спине пробежал такой разряд, что стало не по себе. — Не надо меня жалеть, — буркнула она. — Я взрослая девочка. — Взрослые девочки не плачут по ночам из-за того, что их никто не называет по имени. Она замерла. Он улыбнулся — не ядовито, а как-то виновато, что ли. — Я слышал, — сказал он тихо. — Ты думала, что я сплю. Но я слышал. — Шут, это было... — Не надо оправданий. — Он поднялся, потянулся — хрустнули суставы. — Иди в душ, Мышка. Я пока разберу эти коробки. Если ты сейчас не смоешь с себя этот слой пыли, я подумаю, что ты решила замаскироваться под серую мышь окончательно. — А может, я хочу быть серой мышью? — Серая мышь не пьёт чай с фиолетовым клоуном по ночам. Иди уже. Она с трудом поднялась, чувствуя, как каждая кость протестует. Шут стоял рядом, скрестив руки на груди, и наблюдал. Когда она поравнялась с ним, он вдруг быстро, почти незаметно поправил воротник её рубашки — сбившийся, торчащий куда-то в сторону. — У тебя всё вечно криво, — проворчал он. — Даже после переезда. Она только нахмурилась, но не отдернулась, потому что эти вечные мелочные претензии о её внешнем виде были уже частью повседневности. Она скрылась за занавеской, отделявшую её комнату от общей части шатра, и уже через минуту услышала, как Шут ворчит над коробками: «Кто клал книги вверх дном?», «Это не сюда», «Мышка, где моя лампа?». — Лампа в красной коробке! — крикнула она из-за занавески. — Ты издеваешься? Здесь всё красное! У Пьеро шатёр красный, у Арлекина — зелёный, а коробки — все цвета радуги! - Мышка хотела съязвить, потому что ещё утром говорила, что стоило распределить коробки по цветам шатров, а не класть всё как попало. Но сдержалась. — Значит, ищи! — Я тебя сейчас найду и заставлю искать самой! — А я в душе! Не войдёшь! Шут что-то пробормотал — кажется, что-то про «бешеных мышей» и «профнепригодность» — но голос его звучал скорее устало-довольно, чем зло. Мышка прислонилась лбом к тканевой стене и улыбнулась. «Дома», — подумала она. — «Чёрт возьми, я дома». Когда она вышла из душа, мокрая, растрёпанная, в старой футболке, Шут уже сидел за столом. Комната преобразилась — коробки исчезли, вещи были более-менее разложены, а на столе дымилась кружка с чаем. Вторая кружка стояла напротив. — Садись, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — Чай горячий. Не обожгись. — Ты волшебник? — спросила она, плюхаясь на стул. — Да. Волшебник усталости и раздражения. Пей давай. Она взяла кружку. Чай был именно таким, как она любила — чуть сладковатым, с мятой. Как он запомнил? Она не говорила ему. — Спасибо, — сказала она тихо. Шут поднял глаза. Помолчал. Потом кивнул — один раз, коротко. — Не за что, Мышка. Они пили чай в тишине, и эта тишина была лучше любых слов. Уставшие, грязные, злые на весь мир — но вместе. И этого было достаточно. — Завтра, — сказал Шут, отставляя пустую кружку, — ты не работаешь. — Что? — Ты слышала. Отдыхаешь. Целый день. Никаких бумаг, никаких коробок, никаких костюмов. Только кровать и книги. Приказ директора. — А если я не хочу отдыхать? — Тогда я прикую тебя наручниками к кровати. — Он сказал это таким будничным тоном, что она не поняла — шутит или нет. — Выбор за тобой. — Ты псих. — Давно. Рада, что заметила. - Его спокойный тон заставлял мурашки бежать по телу. Она допила чай, поставила кружку и с трудом подавила зевок. — Иди спать, — сказал Шут. — Я сам доделаю. — А ты? - Она моргает часто, вглядываясь в договор о покупке новых афиш. Но бумагу настойчиво отобрали длинные пальцы. — А я — директор. Мне можно не спать. — Директору-то как раз нужно спать больше всех, чтобы принимать адекватные решения. — Ты сейчас на что намекаешь? - его фиолетовые глаза зыркнули на неё, предупреждая. Но она уже не верит в его запугивание. — На то, что ты с каждой минутой становишься всё менее адекватным. Шут усмехнулся и вдруг протянул руку, потрепав её по мокрым волосам. — Спи, Мышка. Завтра будет новый день, полный новых проблем. А сегодня — просто спи. Она не стала спорить. Поднялась, пошатываясь, добрела до кровати и рухнула на неё лицом в подушку. — Свет выключить? — спросил он из соседней комнаты. — Угу. Щёлкнул выключатель. Тьма стала густой и тёплой. — Шут, — позвала она в темноту. — М? — Чай утром будет? Пауза. Потом тихое: — Посмотрим. — Значит, будет. - Она перевернулась на бок, натягивая одеяло. Пружины тихо скрипнули. — Наглая ты, Мышка. — А ты говорил — серая. Расту. Она услышала, как он тихо рассмеялся — совсем не монструозно, а по-человечески тепло. И уснула с этим смехом в ушах. Утром на тумбочке, рядом с новой кружкой чая, лежала записка: «Не наглей. Ш.»