в добрый путь, синеглазка.

Я молчу. Я не издаю ни звука, только крепче вжимаюсь в стену, накрываю руками голову. Я так делала лет в десять, когда отчим поднимал на меня руку. А вообще-то мы с Димой играли в приставку. Он проиграл седьмой раз подряд. Я хотела посмеяться и назвать его неудачником, но не успела: он смахнул со столика пустую кружку, та вдребезги разлетелась по комнати. — Твою ма-ать! — неистово кричит Барс. Я все еще молчу. Я знаю, что я в этом не виновата, но страх сковывает все сильнее. Нервно сглатывая, перевожу взгляд на Диму, но вместо любимого Барса секундно вижу отчима. С того времени меня стало конкретно глючить. Любой грохот, любая неаккуратность Димы доводит меня до ужаса. Он роняет ключи утром — боюсь, что он сорвется на меня и придушит в коридоре, но Барс только тихо матерится, поднимает связку и уходит в зал. Он дышит громче обычного — отчим тоже громко дышал перед тем, как меня бить. Я знаю, что Дима другой. Я все еще в трезвом уме, чтобы осознавать это. Дима же никогда не поднимал на меня руку, а наоборот защищал от тех, кто позволял себе такое. Барс из тех людей, кто залижет раны, а не нанесет их. Только вот мозг соображает, а тело нет. Телу плевать, что Дима спит со мной в обнимку. Ему плевать, что каждый день он говорит «люблю» и крепко целует. Ему плевать, что Дима никогда не повышает голос. В тот раз он закричал, прежде всего, от злости на себя. Моей вины не было. Но тело решило: опасно. Страшнее всего становится ночью. Дима спит, закинув на меня ногу, а я не могу сомкнуть глаз. Любой мужской силуэт — мой отчим, который идет, как разъяренный бык, на меня. Если Дима сделает резкое движение, то у меня просто остановится сердце. Наверное, сквозь сон он чувствует мое учащенное сердцебиение, и стонет: — Ну чего ты, синеглазка? Кошмар приснился? И сгребает меня к себе. Мой главный кошмар — это ты. Мы оба понимали, что что-то не так. Но никто из нас не затевал об этом разговор. Она думает, что я не замечаю? Думает, я настолько слеп? Нет, синеглазая, я вижу всё. Каждый мой шорох, каждый вдох и выдох она воспринимает как нож в спину. Каждый раз, когда я проходу мимо, она вжимается в стену. Неужели жизнь со мной — это хоррор-квест? Я все вижу, но молчу, ведь если сказать хоть слово — откроется правда: Полина боится. Боится меня. Я никогда не бил женщин. Да, меня бил отец. Да, я бил парней. Но в детстве в дворовых баталиях мне не вышибли мозги: я и пальцем бы не тронул девушку. Да, я избил при Полине ее отчима, а она все равно смотрит на меня, как на него. Я вижу, как она то и дело стреляет глазками то на мое лицо, но на руки. Проверяет, не сжал ли я их в кулаки. Нет, не сжал. Но она опасается. Неужели виновата кружка? Я же извинился, убрал осколки, успокоился. Значит, сработал триггер. Пиздец. Значит, я повел себя как мужлан. Как ее урод отчим. Я тоже умею сердиться и скалить зубы. Но я не тот, кто ее бьет! Для Полины, конечно, разницы уже нет. Вернувшись с гонок поздно вечером, я нашел ее в ванной. Она сидела на полу, сжимала свои волосы так сильно, словно хотела оторвать их. — Полин? — я стараюсь говорить как можно тише. Крадусь к ней и сажусь рядом. — Не надо, Барс, — она ловко уворачивается от моих рук. Я не могу ее обнять. Вижу, как она смотрит на меня. С отвращением. В голове щелкает: она ведь презирает меня! Сначала она боялась, что я ударю ее. А теперь страх перерос в ненависть. — Полиночка, прошу, поговори со мной, — я готов встать на колени. — Да о чем мне с тобой говорить? — она поднимается и замирает в дверях ванной. — Я переночую у Дилары. На самом деле она уходит не на одну ночь. Я прекрасно знаю Полину. — Хорошо, — мне остается только согласиться. А что мне еще делать? Умолять, чтобы осталась? Доказывать, что я изменился? Так я и не был плохим. Я даже не знаю как это исправлять. Нельзя просто взять и выбросить из головы ее больного отчима. Не придумали еще того средства, что сможет быстро излечить травмы. Поэтому я сижу на краю ванной и слушаю, как в спальне гремит чемодан. — Будь счастлива, синеглазка. Я отпускаю ее. Если ей будет безопаснее с Диларой — пожалуйста. В конце концов, кто я такой, чтобы держать ее на поводке? Она ушла. И не вернулась. Ни днем, ни к вечеру, ни даже через неделю. Я встретил ее только через полгода. Полина шла за руку с каким-то новым парнем: ниже меня, хлипкий, без татуировок. Но я видел: моя синеглазка счастлива. Она смотрела на него влюбленно и не проверяла кулаки. Я не стал окликать. Просто свернул за угол, купил дешевые сигареты в киоске и выкурил сразу две. Руки не дрожали. Сердце — да. Я подмел осколки с пола в тот день. Но их было гораздо легче собрать, чем заново склеить сердце. Оно тоже рассыпалось на осколки, еще мельче, чем та кружка. Ладно, неважно.