Что ты делаешь, чтоб успокоится?

Ёшка сидел на кровати, сжавшись в комок, и смотрел в одну точку на одеяле. Руки Краткого всё ещё держали его ладони — тёплые, надёжные, живые. Свои собственные Ёшка почти не чувствовал. Они были холодными, как всегда. – Пожалуйста, расскажи мне, что с тобой происходит. – голос Краткого звучал тихо, без обычной солнечной нотки. – Каждый день ты выглядишь всё хуже и хуже. Я волнуюсь за тебя, Ёшенька. Ёшка вздрогнул. Не от холода. От того, как прозвучало его имя. Он назвал меня Ёшенька. Он так делает, когда серьёзно. Когда по-настоящему. Мне всегда тепло на душе от такой формы моего имени, но сейчас оно прозвучало иначе. Ему и правда очень важен этот разговор. Ком застрял в горле. Ёшка чувствовал прилив новой тревоги, паники, сомнений, разочарований в себе.. Ему хотелось сказать: "все норм", "не парься", "все отлично", но слова застряли в горле. Потом что бесконечно нести в себе ложь никогда не получится. Потому что Ёшка устал. Устал врать и делать вид, что все в порядке. Устал просыпаться с мыслью о том, что всех достал и никому не нужен. –А.. Я.. – начал было Ёшка, но голос дрогнул. Он опустил голову. Я и разговаривать разучился, просто прекрасно. Но Краткий не смеялся, не подкалывал, не настаивал. Он терпеливо ждал пока Ёшка соберется с мыслями, тихонько держа его ледяные ладони, пытаясь согреть. И это почему то сломало последнюю стену. Щеки мигом намокли, губы задрожали в паре с плечами. – Я не знаю, что со мной, – выдохнул Ёшка, и голос его сорвался. – Правда, Краткий. Я не знаю. Иногда... иногда всё кажется нормальным. Я даже радуюсь. А потом – бах. – он дёрнул плечом, будто от удара. – И темнота. Мысли, что я ничтожество. Что я всем мешаю. Что... что ты рядом со мной только потому, что... ну, потому что тебе жалко. Последние слова прозвучали крайне тихо, но Краткий все равно услышал. – Ёшка, – голос малинового стал тверже. –мне не жалко. Я общаюсь и дружу с тобой потому, что я хочу быть рядом. Они выдержали неловкую паузу в несколько секунд. – Ёшь, посмотри на меня. – нежно произносит Краткий, слегка сжимая ладошки звездоглазого. Сиреневый поднимает глаза полные слез, прикладывая все усилия на то, чтоб не заплакать. – Я хочу быть рядом потому что ты – мой друг. Потому что.. – он слегка запнулся, подбирая слова. – потому что без тебя мир становится тусклее, понял? Слезы все таки покатились по щекам Ёшки. – Но я.. – Ты не обуза, – перебил Краткий, и в его голосе впервые за весь разговор прорезалась злость. Но не на Ёшку. На тех, кто заставил Ёшку так думать. – Ты не ничтожество. Ты – Ёшка. Мой... наш Ёшка. И я не отстану от тебя, даже если ты будешь убегать. Потому что я, знаешь ли, упрямый. Краткий улыбнулся грустно уголками губ, смотря прямо в тусклые глаза Ёшка не выдержал. Он уткнулся лицом в плечо Краткого и разревелся — впервые за долгое время не тихо, не в подушку, чтобы никто не услышал. А так, по-настоящему. С всхлипами и дрожащими плечами. Краткий обнял его. Крепко. И не отпускал. – Всё выйдет, – прошептал он куда-то в сиреневые волосы. – Я рядом. Я всегда буду рядом. Они сидели так несколько минут. А потом Краткий отстранился, заглянул в лицо Ёшке и сказал уже обычным, слегка прищуренным тоном: – А сейчас, когда ты успокоился и проплакался, ты расскажешь мне все по порядку. – он сжал того в объятиях, чтоб Ёшка не убежал. – итак. кто заставил думать тебя так про себя? – ам..

***

– Ты что, даже этого не можешь нормально сделать?! Просто убрать комнату! – М-мам.. Я.. Я сейчас.. – Я давала тебе целый час! Вот так ты любишь и уважаешь мать! Слова застревали в горле, руки, схожие сейчас на ледышки, дрожали, коленки подкашивались. Мама ушла. Ёшка вновь один со своими мыслями. И это привело его к выводу: дом – не безопасное место.

***

– Ёшка! Ну наконец.. Милый, ты снова уходишь в себя.. Я заставил вспоминать тебя о чем то плохом..? В голосе краткого слышалась вина. – Н-нет, все хорошо. Это.. Это просто мама.. – Давай расскажешь поподробнее, хорошо? Всё шло по кругу. Мама, школа, бесконечное «ты мог бы лучше», «ты меня не уважаешь», «что из тебя вырастет». Ёшка рассказывал сбивчиво, иногда замолкая, иногда комкая слова. Краткий молча слушал. Гладил его по спине. Иногда сжимал ладонь чуть крепче. – ...и когда она так говорит, я.. Я начинаю верить. Что я правда никчёмный. Что меня не за что любить. Ёшка выдохнул. Впервые за долгое время ему стало чуть легче. Слова больше не застревали в горле колючим комком. Он даже почти улыбнулся — краешком губ, робко. Краткий улыбнулся в ответ. Потому что это был прогресс. Маленький, хрупкий, но прогресс. – Спасибо, что рассказал, – сказал он. – Это очень важно. Ёшка кивнул. Расслабил плечи, которые минуту назад были как каменные. А потом Краткий задал вопрос. Простой. Естественный. Тот, который вполне логично следовал за всем предыдущим разговором. – А когда тебе становится особенно плохо... что ты делаешь? Ну, чтобы успокоиться? И всё замерло. Ёшка не ответил. Он побелел. Так резко, будто из него разом выкачали всю кровь. – Ёш? Молчание. Краткий видел, как зрачки Ёшки расширились, как он начал дышать часто и поверхностно. Он не просто испугался — он сломался в одну секунду. Тот хрупкий прогресс рассыпался на миллион осколков. – Ёшка, что такое? – Краткий подался вперёд, с тревогой заглядывая в лицо. – что с тобой? Руки Ёшки дёрнулись. Неосознанно. Привычно. Они потянулись к рукаву — закрутить, сжать, спрятать. Краткий заметил этот маленький, скромный, но очень многоговорящий жест. Он успел мягко перехватить руку Ёшки. – Ёшка. – голос стал серьёзным, почти строгим. – Покажи. – Н-не надо... – Покажи. И в этом «покажи» не было приказа. Была мольба. Ёшка сжался весь, будто хотел исчезнуть. – Я... я не могу... – Можешь. Краткий не повышал голос. Он просто держал его за запястья — не больно, но надёжно. Не давая спрятаться. – Ты уже рассказал про маму. Про школу. Про то, как плохо внутри. – он говорил медленно, чеканя каждое слово. – Это было тяжелее, чем то, что ты прячешь под рукавом. Я знаю. Потому что про это говорить страшнее всего. Но ты уже прошёл через самое трудное. Остался последний шаг. – ...а если ты отвернёшься? – Ёшка шепчет почти беззвучно, пока внутри него бушует такая буря, что не передать словами. – Не отвернусь. – А если тебе станет противно? – Не станет. – А если... – Ёшка. – Краткий чуть сжал его пальцы. – Я никуда не уйду. Даже если ты покажешь мне что угодно. Ты мой друг. И я хочу знать всё. Чтобы помогать. По-настоящему, а не вслепую. Ёшка поднял на него покрасневшие глаза. Он искал в лице Краткого ложь. Находил только усталость, боль... и безграничную нежность. Он медленно, будто в замедленной съёмке, потянул рукав вверх. Сначала показалась чистая кожа запястья. Потом — тонкие белые полоски. Старые. Некоторые почти незаметные. А выше... выше были свежие. Красноватые, ещё не зажившие до конца. Где то виднелись засохшие кровоподтёки. Краткий насчитал пять.. или шесть новых порезов. Он сбился со счёта, потому что в глазах защипало. Но он не отвёл взгляд. – Больно? – спросил он. Голос чуть охрип. Ёшка удивлённо моргнул. – ...что? – Тебе больно сейчас? – Краткий осторожно, кончиками пальцев, провёл выше локтя, не касаясь свежих следов. – Когда я смотрю. Когда ты показал. Тебе больно от этого? Ёшка не знал, что ответить. Никто никогда не спрашивал его об этом. Никто не спрашивал о нём. Только кричали «ты ненормальный» или молча отворачивались. Без права на исправление. А Краткий спросил. Он понимал глубже, чем все эти люди. – ...раньше было, – прошептал Ёшка. – А теперь уже не очень. Привык. – К боли нельзя привыкнуть, – твёрдо сказал Краткий. И убрал рукав обратно, аккуратно, нежно, будто перевязывал рану. – Можно только научиться её терпеть. Но терпеть — не значит жить. Он подвинулся ближе и обнял Ёшку за плечи. – Мы найдём другой способ, – сказал он в макушку. – Когда темнота накатывает. Не знаю, какой. Может, будешь звонить мне в три ночи. Может, будем вместе смотреть тупые видео с котятами. Может, я куплю тебе боксёрскую грушу или сто мороженок. Что-нибудь придумаем. Ёшка всхлипнул. – Тебе не надоест? – А тебе не надоест бояться, что я уйду? Ёшка промолчал. Потому что правда была на поверхности. – Вот видишь, – Краткий чуть улыбнулся в его волосы. – Мы оба немного с придурью. Идёт? Ёшка кивнул. И впервые за несколько месяцев ему показалось, что, может быть... может быть, он справится. Не один, но точно справится.