Сопли.

— Для тебя всё и так просто, зачем усложнять? — Хищно спросил Педро, забивая Софу в угол. Сейчас было плевать на всё — на родителей которые вернутся домой, на родителей и будущего мужа Софы и соответственно на то — что она вообще думает  на этот счёт. Девушка, ещё совсем молодая, сама отрезала себе путь к отступлению заваливаясь в угол. Облегающее платье задралось до живота, а на одной ноге вот-вот расцветёт достаточно большой синяк от удара. Перед ней — парень, такой же молодой, для которого жестокость это что-то обыденное. У парня, который назывался другом, в руках отцовский тесак а взгляд — две чёрные бездны наполненные безумием. Отец учил — ничего в жизни просто так не достанется пока не дотянешься сам. Всего в жизни приходится добиваться — если не открыли дверь, значит войди через окно. Получить можно всё, деньги, власть и человека. Отец избивал мать. Педро не защищал её. Лишь холодно смотрел как отец сливает всю злобу на неё за непослушание. Потом извинялся и дарил подарки. В мозгу отпечаталось — женщине можно заткнуть рот подарками и деньгами. Можно и в раны затолкать купюры. Мать тогда добрела и всё было как обычно. Педро действовал так же — слушал, давал, только в отличие от отца холку подставлял. Но Софа всё равно выбрала другого, будто бы у неё был выбор. Иллюзия выбора, если быть точным. Он терпел и ждал. Но тут на территории замаячил чужак. У него не было выбора — он так считал. Теперь замахивается, собираясь лишить её способа побега своими ногами. Но из-за злобы, из-за трясучки, лажает, задерживая взгляд на голубых глазах напротив и видит перед собой такого же хищника. Тогда Софа и наносит точный, расчетливый удар, поднимает и маневрирует. Они словно дикие животные — Софа кусает, рвёт, Педро пытается её удержать и вырубить, но вновь и вновь мажет. Его трясёт — а сучка выворотливая. — Ты только делаешь хуже! Всё могло бы быть иначе! — Рявкает, пытается зажать, но вопит от нового укуса, её острые нарощенные ногти целятся в глаза. Они царапают не хуже кошачьих — удивительно, сука, прочно нарощены, — и сумев вывернуться, Софа хватает ближайший — не убранный Педро бокал — разбивая его о голову нападавшего, сбегая. Педро напротив за столом закашливается, отвлекая всех от приёма пищи. Соуп реагирует быстро — думает что подавился, хлопает по спине и придерживает, пока мужчина плотно закрыв рот рукой, начинает уже истошно гаркать. — Блять, мужик, ты чё... — Немного перепуганно говорит Джон, когда Педро склонившись, замер. Его глаза покраснели, зрачки расширились. Он отстраняет ладонь от рта и видит — огромный сопливый шматок крови. Она стекает по ладони на колени — со рта тоже немного подтекает. — Твою ж то мать, я за врачом, — Соуп не теряется, увидев всё с первых рядов, понимая что дело пахнет жаренным. Софа поднимает взгляд, встречаясь с чёрными напротив, видя в них ужас. Педро напуган. Софа выпрямляется с нейтральным лицом, скользя взглядом по тяжело вздымающейся груди, к окровавленной ладони, прищуривщись. Взгляд скользит к уже пустому фужеру вина, приподнимает голову, боковым зрением чувствуя как Саймон рядом сохраняет равнодушие, лишь бегло тоже оглянув всю ситуацию. Это не тот Саймон, который беспокоиться, это тот Саймон, который расчетливо нанёс удар и теперь ждёт, пока жертва ослабнет. Прайс уже подаёт салфетки, спрашивает что-то у Педро, помогает подняться и увести на диван, Кайл за ними, пока не остались они двое. — Решил облегчить мне задачу Саймон? — Ровно спрашивает Софа, медленно поднимаясь. Райли щуриться, поднимаясь следом. — С чего ты взяла что тут причастен я? — Выходит слишком грубо чем хотелось. Он всё таки удосужился глянуть на неё, столкнувшись с ожидаемым спокойствием. — В любом случае, ты мараешь руки вместо меня, — настаивает на своём девушка, глянув в ответ. — Я всю жизнь этим занимаюсь, думаешь, что-то измениться? — Гоуст медленно подходит, зажимает её спиной к груди, прямо у стола, расставив руки на цветной скатерти. Наклоняется к её уху, тихо шепча, — Только сейчас я действую исключительно из личных, эгоистичных побуждений. — как и тогда, когда собственными руками перекрыл жизни всем предателям, всем, кто сделал ему больно. Кто посмел предать. Гоуст предателей не любит, хоть и сейчас сам перегрыз глотку тому, кто приютил его команду. Кто доверился ему. Но Педро не его команда, не его человек, чтоб стыдиться. — Сама говорила что о морали речи сейчас быть не может. — Он проводит носом по её виску, втягивая её запах, Софа же не дергается и лишь покорно стоит. — Какие-то проблемы? — А в голове одно, не смей говорить что всё таки дорожишь им. — Никак нет, сэр, — Наигранно язвительно отвечает девушка, — Только смотри, не пожалей о своём выборе, — она поворачивает голову, встретившись с ним взглядом. — Не взращивай это, я ведь могу потребовать больше. — Вот это Гоусту в ней и нравится. Нравится этот тихий ужас внутри неё, дай волю и кишки выпустит, ты только спиной повернись. Он понимает что только сильнее драконит эту срань внутри, даёт ей больше нужного. Но тогда нужен будет он. Как и раньше, её права рука, всегда рядом, готовый на любые безумства. — И что тогда? Будешь винить меня в этом? — Саймон улыбается, нежно толкнувшись лбом в её висок, его рука удобно умещается на тонкой талии. Софа сглотывает, опуская взгляд. — Если это поможет, то да. — Хрипло усмехнулась внезапно та, уперев локоть в грудь недо-зомби и оттолкнув. Саймон не сопротивляется и отстраняется, ухмыляясь под балаклавой. За пару дней Педро стало хуже, на пятый — он больше не мог встать с постели. Всё время Софа была рядом, в месте с Пашкой. Павел, этот добродушный болтун улыбака, пытался перекинуться с Софой парой слов, мол, почему вернулась и так далее. Пытался начать разговор с «Вот тот чувак с могавком вообще лютый», но ей было не интересно чего там натворил этот придурок, но послушно замерла, когда блондин нашёл новую тему. Гоуст. — Этот мужик в Балаклаве, жуткий пиздец, — начал как-то Павел, стоя рядом с ней на перекуре. Сам не курил, но потусоваться рядом хотелось. Тем более обычно, люди Педро, другие головорезы не выделялись многословием, всегда молчали. Особенно когда Пашка пытался поговорить. Они остерегались, боялись — скажут не то и влетит от главного, а этого никому не хотелось. Хрен знает, разболтает этот Пашка что либо, и всё. Никто проверять хрупкость льда не хотел. — Так взглядом сверлит, да и бьет сразу, чтоб наверняка, блин, — Он чешет затылок, вспоминая как Гоуста раздраконил один парень на спарринг. Он присоединился к команде тренировать юнцов и быстро показал, что много верить в свои силы не стоит. И не церемонился, сразу обрезая крылья. Соуп лишь подняв руки отходил, когда за дело брался Гоуст. Ну кто ещё может быстро и без регистрации показать что здесь не детсад? Говорит честно и без сюсю-мюсю, что в полевых условиях, никого не ебёт твой комфорт и твои чувства, твои замашки. Противнику твой дискомфорт на руку а то, что ты устал, даёт ему больше сил. Нет права на ошибку. Особенно перед огромной дикой тварью, у которой на уме не победа — а голод. — Короче, дикий он вообще, — Взмахнул руками Павел, — Как ты вообще эту стайку на хвост поймала? — Конечно, Софа ждала этого вопроса. — Как раз этого дикаря подобрала первым, — Софа сделала глубокую тягу, прикрыв глаза, — Потом и остальных нашла, — Кратко, но она ведь и вправду не горит желанием размусоливать. Пашка кивает, улыбается. Вспомнилось как он получал пиздюлей от Педро за общение с ней. Но сейчас о ревности речи идти быть не может, когда он нуждается в них двоих. Педро всё чаще кашляет кровью, Гоуст отсчитывает дни. Врачи пытались всем что есть лечить, но прогресса нет. Он слабеет, не ходит, не ест. Глаза наливаются кровью, со рта ею уже неистово воняет. Он чувствует свою смертью, скоро его не станет, и людям, выжившим, придётся что-то делать уже без вождя. Он знал, что скорее всего, его кто-то намеренно отравил, и хотел верить, что это Софа. Он не против умереть от её рук, никогда не был против. Что угодно — лишь бы от неё. Глупо, безрассудно, но мужчина давно понял что его любовь — это одержимость и Софа занимает роль сирены, красиво манит, и остаётся красивой в его глазах, даже если это уродливая морда. И он не хочет с этим бороться. В его стенах, пустых и холодных, остаётся только греть образ его ласковой Софы — если её не будет, то он останется полностью один. Только она его понимала и прижимала, как никто другой. Думал так, думал что больше выхода нет. Ну, раз его же любовь его же и погубила, то так тому и быть. Он крепко сжимал её руку после очередного приступа кашля, ловя на себе сожалеющие взгляды. Сегодня его решили навестить отгшники, узнать самочувствие, да и просто постоять рядом. Больше всех его жалел Соуп, конечно, он везде и со всеми. Не то, что-бы жалел, просто не хотел чтоб Педро так мучительно умирал. Прайс дал слово позаботиться о выживших, сняв понамку, Кайл молча рассматривал окровавленные простыни, пока Гоуст просто стоял в дверном проёме, припав к нему плечом. Люди были опечалены — их, как они считали, добрый вожак погибает, ими руководил страх, что следующий правитель этого гнезда окажется тираном. Педро оставил это дело на Прайса и Софу, безусловно доверяя им. Если когда-то Прайс почти настиг его, выжил и вытащил своих, значит, ему можно доверять. Софа же была достаточно расчетлива и всегда правильно выстраивала иерархию. В любом случае, он знал на кого оставляет своё дело. В одно утро до Гоуста дошла весть — Педро умер несколько часов назад, теперь нужно его похоронил и дело с концом. Пашка шмыгал носом и утирал слёзы, врачи утешали его что сейчас, мир непредсказуем, и множество болезней гуляет, поэтому все решили что это просто одно из многих новых болезней. Смертельная болезнь и теперь нужно придумать способы защититься от неё. Гоуст был доволен. Софа была в странном состоянии. Типо, отношения с Педро у неё были фриколендом полным, когда надо, он был рядом, когда нет, Софа отталкивала. И упорно считала что виноват он, ведь это Педро продолжал пытаться прогрызть себе путь к её сердцу, пусть и своими методами. В любом случае, думать поздно, жалеть — тем более. Саймон сделал это. Убил его. Как когда-то Педро расчищал путь для себя. И всё ради мелкой пизды, которой до пизды на них. Ну.. Если покопаться и попытаться распутать мясной клубок мыслей и чувств, то там найдутся кишочки-ниточки ведущие ко всем. Не любовь, а привычка, считала Софа, слишком глубоко закрывая настоящее от собственных глаз чтоб больше не было больно. Но больно всё равно, что не делай. Когда она смотрит на Педро — во рту ощущается вкус крови. Не своей. Когда-то она оскалила зубы на мужа, вцепившись, больше никогда не отпуская, потом отомстила за боль. Но теперь они всегда вместе. Ведь когда-то Софа смогла одолеть мужа. Он тогда повернулся спиной, чтоб уйти, оставить её навсегда. Но её чувства оказались сильнее. Педро привязывал к себе манипуляциями — а Софа съедала. Любовь казалась таким аппетитным чувством. Сколько не ешь, не насытишься, пока не вкусишь желаемое. Тогда Софа была по настоящему счастлива, счищая кожу и мышцы с отрубленной головы. Помнит как напоследок зарылась носом в окровавленные пряди волос мужа, прикрыв глаза, вдыхая его запах. Теперь они были в месте. А сейчас на неё ведёт охоту новый хищник, который забавы ради, прогибается, давая ей фору. Когда Педро закапывали, Саймон стоял не двигался, не отрывая взгляда от Софы, следя за каждым её микродвижением, напряженный до предела, как натянутая струна. Он снова ощутил привычную сдержанность, потерянную во время заражения. Он берёт её руку в свою, поднимает к лицу, целует сквозь ткань балаклавы тонкие костяшки. Скрепс стоит рядом и громко дышит через пасть, высунув язык от жары. По плечам Соупа скакал Лупоглаз, совсем не понимая что происходит, продолжая нагло тыкать холодный нос в шею мужчины, привлекая внимание. Прайс — остальные, все покорно молчат. Софа смотрит на Гоуста, принимая решение остаться. Из этого недо-зомби выйдет хороший сообщник и партнёр. И она теперь, с радостью пригребёт к своим рукам.