Диверсант

Феанаро стал самым опасным диверсантом в истории Арды. Он не бросился на врага сразу, не выдал себя безумным выкриком или бесполезной атакой. Этот урок он выучил в день своей первой смерти в Митриме — ярость без холодного расчета ведет лишь в пустоту. Теперь он действовал методично. Ведомый вдохновением величайшего мастера, он видел Ангбанд не как неприступную твердыню, а как колоссальный, уродливый механизм, у которого, как и у любого изделия, были свои конструктивные изъяны и уязвимости. Его взгляд, некогда замечавший невидимые глазу трещины в алмазах, теперь выискивал слабые места в кладке фундаментов и узлы сопряжения подземных вод с пламенем кузниц. Его жизнь превратилась в существование тени. Он скрывался в вентиляционных шахтах и заброшенных штольнях, куда не заглядывали даже орки. Он ел крыс, исхитряясь ловить их здоровой рукой, и орочьи объедки, найденные в сточных ямах. Когда рана на месте отгрызенного пальца начала гнить, Феанаро нашел заброшенный горн, раздул в нем угли и, закусив губу до крови, прижег плоть раскаленным обломком железа. Запах собственной горелой кожи стал для него напоминанием о том, что он все еще жив. Он ломал и портил. Методично, по одному «кирпичику», он разрушал Ангбанд изнутри. Подпиливал опоры в шахтах, вызывая обвалы, которые хоронили под собой целые легионы орков. Перекрывал доступ воздуха в нижние кузницы, заставляя огонь гаснуть, а орков — задыхаться в дыму. Вносил едва заметные искажения в чертежи новых осадных машин, чтобы в решающий момент они разваливались, калеча своих создателей. Это была симфония разрушения, которой дирижировал он. Каждый грохот обрушившейся стены в глубине крепости отзывался в его сердце торжествующей песней. Он чувствовал, как Ангбанд начинает дрожать от собственной тяжести, подточенный изнутри его невидимой рукой.