Часть 3.

Брейк отстранился первым, словно очнувшись от наваждения. Его дыхание сбилось, прерывалось неровными, рваными вдохами, а единственный глаз, подернутый дымкой смятения, тускло поблескивал в дрожащем свете настенных ламп — будто угасающий уголёк, ещё хранящий отблески пламени. Он не убирал рук: пальцы всё так же покоились на чужой талии, сквозь плотную ткань сюртука ощущая живое, трепетное тепло, которое словно магнитом притягивало его обратно. Винсент прислонился спиной к стене, откинул голову назад и почти вжался затылком в холодный, шершавый камень — он отрезвлял, возвращал в реальность. Найтрей замер в ожидании: вот-вот раздастся резкий окрик, прозвучит гневная тирада, обрушится удар. Но тишина стояла густая, почти осязаемая. Брейк не кричал, не отталкивал — он просто смотрел, и в его взгляде не было ни упрёка, ни раздражения — лишь что‑то глубокое, невысказанное, отчего сердце билось чаще. — Ты играешь с чужими жизнями, Винсент, как будто они — шахматные фигуры. Но однажды ты поймёшь, что и сам можешь оказаться одной из них, — прошептал Брейк хрипло, но осекся, будто слова застряли в горле. Он хотел продолжить, но тут в коридоре послышались шаги и раздались приглушённые голоса. Члены «Пандоры» спешили покинуть штаб — наконец‑то разойтись по домам и отдохнуть после тяжёлого дня. Кто‑то устало перебрасывался шутками, кто‑то бормотал что‑то себе под нос, а чьи‑то ботинки глухо стучали по каменному полу, постепенно затихая вдали. Лиам появился бесшумно — Брей и Винсент даже не услышали его шагов. Он остановился в начале коридора, медленно переводя взгляд с одного на другого, и молча изучал картину перед собой: их позы, выражения лиц, расстояние между ними. Повисшая тишина, повисшая между ними, казалась осязаемой. Лиам невольно сглотнул, чувствуя, что оказался свидетелем чего‑то глубоко личного — чего‑то, что не предназначалось для чужих глаз. — Интересно, — произнёс он наконец тихо, почти про себя. — Кажется, я не вовремя? Брейк резко обернулся, будто только сейчас осознав, что они не одни. Винсент же лишь слегка повернул голову, но его взгляд остался тяжёлым, задумчивым. — Не хотите поделиться, что здесь происходит? — Лиам постарался придать голосу лёгкость, но в нём всё равно проскользнула настороженность. Ему было любопытно, но он понимал: любое неверное слово может спровоцировать взрыв. — Лиам , дружище, — промурлыкал Брейк, отступая в сторону и спешно направляясь к товарищу. — А что, собрание уже закончилось? Он приобнял Лиама за плечи, одаривая яркой улыбкой, и вытащил из кармана разноцветный леденец. — Возьми конфетку. — В-вы стояли так близко … — Лиам запнулся, на его лбу выступила испарина. Он машинально снял очки, достал из кармана тряпицу и начал их протирать. Все это время он старался не смотреть на Брейка и Винсента. Где‑то вдалеке, в глубине особняка, глухо хлопнула дверь — звук прокатился по коридорам, словно отдалённый раскат грома, и заставил всех троих вздрогнуть. Лиам невольно напрягся, ощутив, как воздух вокруг них будто сгущается, наполняясь тяжестью невысказанных вопросов и затаённых опасений. Возникшая тишина, казалась почти осязаемой — она давила на плечи, заставляя задержать дыхание. — Ну, что же, думаю, мне тоже пора, — негромко произнёс Винсент, неторопливо отлипая от стены. Его голос прозвучал ровно, почти безразлично, но в этой сдержанности угадывалось что‑то еще, едва уловимое. Он медленно прошёл мимо них, на мгновение задержав взгляд на Брейке — всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы тот невольно сглотнул. Губы всё ещё жгло от внезапного, поцелуя, а в груди клубилось странное, противоречивое чувство: смесь растерянности, смущения и чего‑то ещё, чему он пока не мог подобрать названия. — Доброй ночи, господа, — коротко кивнул Винсент и, слегка прихрамывая, направился к лестнице, ведущей вниз. Впервые ему казалось, будто он бежит от происходящего — словно виновник с места преступления. За спиной посолышался шумный выдох Лиама. В отличие от остальных членов «Пандоры», включая самого Брейка, тот так и не научился свободно общаться с Винсентом. В его присутствии юноша неизменно терялся: слова застревали в горле, мысли путались, а уверенность, обычно не покидавшая его, бесследно испарялась. Найтрей быстро миновал коридоры, осторожно спустился по главной лестнице и направился к выходу. Ему по-прежнему казалось, что он бежит — но от чего? Или, быть может, от кого? Что за безумие только что произошло? Откуда эти мысли всплыли в его голове? Винсент остановился, когда до кареты оставалось всего несколько шагов. Ночь была удивительно тихой, лишь на горизонте виднелись свинцовые тучи — точно мрачное предостережение. Вокруг никого не было: почти все члены «Пандоры» уже разъехались. Ему тоже следовало поторопиться. — Господин? — окликнул его слуга, открывая дверь кареты и предлагая занять место внутри. — Всё хорошо? На мягком сиденье уже сидела Эхо. Её белые волосы мягко мерцали в лунном свете, а лицо излучало особую, почти детскую невинность: губы чуть приоткрыты в полуулыбке, большие глаза с длинными ресницами смотрели тепло и ласково, а лёгкий румянец на щеках придавал облику трогательную беззащитность. Она сонно улыбнулась Винсенту и медленно подвинулась, словно рядом с ней было единственное свободное место. Винсент шагнул вперёд и на мгновение обернулся, бросив взгляд на особняк «Пандоры». В груди кольнуло, рука дрогнула — он машинально прикоснулся пальцами к губам. На миг он замер, всё ещё ощущая прикосновение чужого поцелуя — того второго, инициатором которого стал Брейк. Затем Найтрей раздражённо мотнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Карета тронулась, оставляя все сомнения и минувшие события позади. Винсент откинулся на мягкую спинку сидения и медленно прикрыл глаза, перебирая пальцами мягкий шелк волос Эхо, устроившейся рядом и положившей голову ему на колени.   ***   Бледный диск луны, пробиваясь сквозь тяжёлые бархатные шторы, рассыпал на полупустом столе серебристые блики — они дрожали и переливались, словно призрачные нити, сплетённые из лунного света. Ветер, врываясь в кабинет, неистово трепал кружевные занавески — казалось, он норовит сорвать их с карнизов и унести прочь, в тёмную бездну ночи. В камине уютно потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены. Шарлотта Баскервилль с изящной неторопливостью поставила на резной столик возле дивана маленькую фарфоровую чашку — её тонкие пальцы на мгновение задержались на ободке, прежде чем отпустить. Девушка вскинула голову, и её глаза, холодные и пронзительные, остановились на фигуре у двери. Возле её ног, прислонившись к краю дивана, приоткрыл один янтарный глаз Леон — огромный лев с густой гривой, чьё присутствие в комнате казалось одновременно естественным и пугающим. Он лениво моргнул, наблюдая за происходящим, и снова прикрыл глаза, но уши его чуть подрагивали, улавливая каждый звук. — Ты опоздал, — вместо приветствия заявила Шарлотта, и её голос прозвучал резко, как удар хлыста. Она окинула возникшего на пороге Винсента недовольным взглядом, в котором читалось раздражение. — Я уже думала, что ты и вовсе не приедешь. Винсент с грохотом закрыл за собой дверь. Спорить и даже просто разговаривать с Шарлоттой не хотелось. После собрания в Пандоре остался неприятный осадок — тяжёлые мысли клубились в голове, словно туман. Ему хотелось побыть одному, отвлечься от недавних событий и собрать их в единое целое, но судьба, похоже, решила иначе. — У тебя что‑то случилось, малыш? — в голосе Шарлотты прозвучала насмешливая забота, которая только сильнее раздражала. — Сколько раз мне повторить, чтобы ты не называла меня так? — ощетинился Найтрей, делая несколько шагов ближе и беря с невысокого столика пустую чашку. Его пальцы чуть дрогнули — едва заметный признак того, что он не так спокоен, как хочет казаться. — Налить чего? — Шарлотта взмахом руки прогнала льва, который всё это время пристально наблюдал за людьми, чуть склонив голову набок, и поднялась с дивана — движения её были плавными, почти танцевальными, но в них чувствовалась скрытая сила. Подойдя к столу, она взяла изящный фарфоровый чайник с цветочным узором и, ловко перехватив чашку в руках Винсента, медленно наклонила его. Комнату наполнил тонкий, успокаивающий аромат липы — он смешивался с запахом горящих дров и едва уловимым привкусом магии, витавшим в воздухе после исчезновения Леона. Винсент вздрогнул, точно возвращаясь в реальность из какого‑то тяжёлого сна. Его пальцы разжались — чашка выскользнула и полетела на пол, разбиваясь вдребезги у его ног. Осколки разлетелись по ковру, отражая лунный свет крошечными искрами. Шарлотта звонко рассмеялась — её смех был похож на перезвон хрустальных колокольчиков, но в нём слышалась нотка чего‑то более тёмного, почти зловещего. — Да что с тобой? Ты такой бледный, — она подалась вперёд, склонив голову набок и пристально глядя в разные глаза Найтрея. — Точно повстречал призрака Сарбрии или даже самого Джека Безариуса. Лотти отошла, продолжая звонко смеяться над собственной шуткой. Винсент не отреагировал. Он точно не слышал её слов. Недавние события в штабе Пандоры не выходили у него из головы — перед глазами снова и снова всплывала сцена ссоры с Брейком. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони даже через ткань перчаток, пытаясь унять внутреннюю бурю. В ушах всё ещё звучали резкие, ядовитые слова Зарксиса, стоял его образ, когда тот вышел из себя, стоило упомянуть Шерон. Оно и не удивительно: Найтрей знал, что Брейк никогда не простит ему похищение своей госпожи. В тот день ему важнее были воспоминания Алисы — те, что они украли у Чеширского кота, — и он был готов на всё. Похищение Шерон было всего лишь одним из вариантов, но слова, сказанные Брейком в коридорах Пандоры, отозвались внутри резкой болью. Винсент точно во сне поднял со стола колокольчик и позвонил. Через минуту в дверях появилась служанка. Не произнося ни слова, она принялась собирать с ковра осколки. Её бесшумные движения лишь подчёркивали гнетущую тишину, повисшую в комнате. Винсент почти упал на диван, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Зачем он это сделал? Зачем поцеловал Брейка? Затем, чтобы тот заткнулся, чтобы перестал всем своим видом показывать, как сильно ему дорога эта девчонка? Но почему Винсенту это стало так важно? Он ведь знал об этом и раньше… Дом Рейнсворт приютил Брейка, сделав своим слугой. Он видел, как Шерон росла, наблюдал за её улыбкой, за тем, как она училась держать спину прямо и говорить с аристократической сдержанностью. Винсент усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — лишь горечь. Нет, дело вовсе не в упоминании Шерон и не в привязанности Шляпника к своей госпоже. Всё гораздо сложнее. Винсент вдруг осознал, что его задело совсем другое: то, с какой яростью Брейк бросился защищать её, с какой искренностью в голосе он кричал, что он — Винсент Найтрей — не имеет права упоминать даже имени Шерон. В тот момент Винсент почувствовал укол чего‑то странного — не просто раздражения, а чего‑то более глубокого. Зависть? Ревность? Он не мог подобрать точного слова, но в груди будто разверзлась пропасть, полная сомнений. Почему слова Брейка так сильно его ранили? Потому что в них была доля правды? Потому что Винсент и впрямь порой забывал о чувствах других, гонясь за своими целями? Он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Перед глазами снова возник образ Брейка — его искажённое гневом лицо, сжатые кулаки, дрожащие губы. «Ты играешь с чужими жизнями, Винсент, как будто они — шахматные фигуры. Но однажды ты поймёшь, что и сам можешь оказаться одной из них». Эти слова, брошенные почти вскользь, теперь эхом отдавались в сознании. Винсент открыл глаза и уставился в потолок, где тени от пламени камина танцевали причудливый танец. — Винсент? — голос Шарлотты прорвался сквозь водоворот его мыслей. Она подошла ближе, и на этот раз в её взгляде не было привычной насмешки — лишь искреннее беспокойство. — Ты выглядишь так, будто, в самом деле, увидел призрак. Что случилось? Он помолчал, тщательно взвешивая слова, и медленно произнёс: — Кажется… я запутался и начал сомневаться в себе, Лотти. В том, что я делаю. В том, кто я есть. Шарлотта замерла, явно не ожидая такой откровенности. Несколько мгновений она молча смотрела на сидящего перед ней юношу — того самого мальчика, которого знала с детства, который когда‑то был совсем маленьким. В её сознании Винсент всегда был скользкой змеёй: расчётливой, хладнокровной, готовой на всё ради цели. Он не гнушался грязной игры, шёл по головам — и именно это делало его идеальным инструментом в руках Баскервиллей. Пока они выжидали удобного часа, Винсент мог выполнить всю грязную работу. Благодаря Найтрею они планировали вернуть господина Глена… Но сомнения Винсента рушили все их планы. А ещё Шарлотту раздражало, что его мысли всё чаще занимал Гилберт — ради этого человека Винсент был готов на любые жертвы. Вот и сейчас, по всей видимости, он начал хандрить после встречи с братом в штабе Пандоры. Лотти недовольно фыркнула, резко вскидывая голову. Тугие локоны рассыпались по плечам и запутались в кружевном воротнике богатого платья. — Ты сомневаешься? — прошипела она, и в голосе зазвучала сталь. — Кто дал тебе право сомневаться?! Мы поклялись сделать всё возможное, чтобы вернуть мастера Глена! И ты в том числе! Винсент медленно поднял глаза, и его взгляд, обычно холодный и расчётливый, сейчас казался затуманенным внутренней борьбой. — Я не отрицаю клятвы, — произнёс он тихо, почти беззвучно, но Шарлотта уловила в его голосе непривычную хрипотцу. — И сделаю все, чтобы… вернуть господина Глена. Винсент запнулся. Сердце пропустило удар, а руки предательски задрожали. Нужно было срочно взять себя в руки — перестать мысленно возвращаться к той встрече с Брейком и их неожиданному поцелую. Это ведь было лишь мгновенное помутнение рассудка, верно? Всего лишь попытка заставить Шляпника замолчать, прекратить его бесконечные обвинения… Он поднял руку, словно не замечая присутствия Шарлотты, и осторожно коснулся кончиками пальцев своих губ. Ощущение всё ещё не исчезало: чужое дыхание, прикосновение сухих губ Брейка — будто отпечаталось на коже. — Да что с тобой происходит? — скривилась Лотти, невольно отступая на шаг. — Ты стал слишком мягок. Раньше тебя не волновали «последствия». Ты действовал без колебаний, решал проблемы, шёл на всё ради нашей цели. Что изменилось? Снова Гилберт? Имя старшего Найтрея она выплюнула так, словно оно было пропитано ядом. Винсент резко сжал кулаки. Упоминание брата с таким презрением ударило по нервам, будто хлыст. Он резко повернулся к Шарлотте, и в его глазах на мгновение вспыхнул прежний огонь: холодный, беспощадный, почти забытый. — Гилберт здесь ни при чём, — отрезал он твёрдо, почти жёстко. — Тогда соберись, мальчик, возьми себя в руки! — Шарлотта подалась вперёд. Её пальцы вцепились в светлые волосы Винсента, резко сжались и потянули вверх, вынуждая запрокинуть голову. В этом движении было столько угрозы, что, окажись у неё в руках нож, Винсент не успел бы даже прикрыться. Мгновение Лотти вглядывалась в его глаза, точно пытаясь прочесть в них скрытую правду, уловить отголосок той бури, что терзала его изнутри. Затем, чуть ослабив хватку, она скользнула пальцами по виску Винсента — медленно, почти невесомо. Лёгкое прикосновение очертило скулы, задержалось на мгновение у линии челюсти и, словно след тёплого дыхания, прочертило дорожку до самых губ. Винсент шумно выдохнул — этот жест одновременно будил в нём отторжение и странное, пугающее притяжение. — Ты же знаешь, малыш, что я всегда тебе помогу, если нужно, — прошептала Шарлотта, склоняясь ближе. Её волосы водопадом рассыпались по обе стороны от их лиц, обрамляя почти интимной близостью. Губы Шарлотты почти коснулись его губ — едва ощутимое, дразнящее расстояние, от которого по спине Винсента пробежал холодок. — У нас ведь одна цель, помни это. Её голос звучал мягко, но в нём сквозила стальная уверенность, будто каждое слово было не просто напоминанием, а приказом. Винсент сжал челюсти, пытаясь вернуть контроль над собой, над ситуацией, над собственными чувствами. — Я помню, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучал сдержанный вызов. — Не нужно напоминать мне об этом таким способом. Шарлотта чуть отстранилась, в её глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли раздражение, то ли восхищение его упорством. Она улыбнулась — тонко, едва заметно, — и отступила на шаг, позволяя воздуху вновь заполнить пространство между ними. — Как скажешь, — легко согласилась Шарлотта, но в интонации прозвучала скрытая угроза. — Просто не забывай, Винсент: когда ты начинаешь сомневаться, ты становишься уязвимым. А уязвимость в нашем деле — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Не произнеся больше ни слова и даже не прощаясь, она развернулась на каблуках и покинула комнату. Как только за Лотти закрылась дверь, Винсент ощутил облегчение. Откинувшись на спинку дивана, он запрокинул голову и вновь уставился в потолок. За окном начался дождь, его капли монотонно барабанили по стеклу, а ветер подхватывал их и швырял в комнату, оставляя на подоконнике россыпь холодных брызг. В воздухе повисла серая пелена, размывшая очертания улиц. Через пару минут под окном образовалась небольшая лужа, в которой дрожали тусклые отблески пламени камина, но Найтрею было всё равно. Его мысли вновь вернулись к недавним событиям в штабе Пандоре. К Брейку и его словам, а также к его прикосновениям. Он ведь ответил на поцелуй, даже обнял, позволив Винсенту ощутить чужое тепло… — Я не сомневаюсь, — прошептал Винсент в пустоту