Вернутся к фанфику
И будет
12 апреля 2026, 09:3310 ноября 1979 года. Предпремьерный показ «МВИН»
В Доме кино снова было душно. Но теперь — не от осенней тоски, а от толпы. Кинокритики, чиновники от культуры, генералы из МУРа — свои, чужие, все, кому не лень. Я стоял у стены с бокалом, который так и не поднёс ко рту, и ловил себя на мысли, что ищу его в толпе. Нашёл сразу. В. С. стоял в углу, окружённый тремя женщинами. Что-то говорил — они смеялись. Он смеялся тоже, но глаза оставались холодными, пустыми. Я знал этот взгляд. После Куйбышева я узнавал его за версту. Он поднял голову, будто почувствовал. Наши взгляды встретились. Я не успел отвернуться. Он усмехнулся. Медленно, нарочито — так, чтобы я видел. И ничего не сделал. Не кивнул, не подошёл. Просто смотрел. Секунду. Две. Три. Потом перевёл взгляд на одну из спутниц и снова засмеялся, будто меня не существовало. Я выдохнул. Кажется, я забыл, как дышать. — Володя, ты чего такой бледный? — ко мне подкатил Стас Садальский с тарелкой бутербродов. — Опять он? — Отстань, — сказал я. — Я ж вижу, — Стас понизил голос. — Ты на него смотришь так, будто… — Стас… не надо, — попросил я тихо. Стас поднял руку, отступил. Но перед уходом бросил короткое: «Береги себя». Я остался один. Смотрел в пол. Пил кислое шампанское, которое не спасало от сухости во рту. А потом кто-то тронул меня за локоть. Я обернулся. Он стоял вплотную, почти касаясь грудью моего плеча. Пахло уже не лекарствами — перегаром, табаком и чем-то сладким, чужим. — Здравствуй, Икона, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Здравствуй, — ответил я, глядя в его ключицу. — Смотреть на меня боишься? Я поднял глаза. Он смотрел в упор — весёлый, злой, живой. И в этом взгляде не было ни грамма неловкости. Будто в Куйбышеве мы чай пили. — Не боюсь, — сказал я. — Просто ты просил не искать… встреч с тобой. — М, а тут премьера, будь она не ладна, да? Какая удача. Он говорил это с улыбкой, но глаза оставались серьёзными. Слишком серьёзными. Я вдруг понял: всё это был обман и игра на нервах. Он проверяет. Как далеко я готов зайти. Сломаюсь ли. Отступлю ли. Я не отступил. — Пойдём, — сказал я. — Выйдем. — Боишься, что я тебя на глазах у всех поцелую? — Он усмехнулся. — Ты не посмеешь, — сказал я. И сам не понял, это была надежда или разочарование. Он посмотрел на меня долго. Потом хлопнул по плечу — громко, по-приятельски, чтобы все видели. — Ладно, Шарапов. Отпускаю тебя пока. Но помни: в следующий раз… — Он не договорил. Улыбнулся и ушёл в толпу. Я стоял, вцепившись в бокал. По спине тëк пот. Внутри всё дрожало. Он не сказал, что будет в следующий раз. Но я знал: он будет. *** В туалете Дома кино я долго смотрел на себя в зеркало. На отражение — бледное, с лихорадочным блеском в глазах. — Ты дурак, — сказал я себе. — Ты конченый дурак. Потом умылся холодной водой и решил, что хватит с меня. Пора домой. Он стоял у выхода, в пальто, с гитарой в чехле. Увидел меня — и подмигнул. — Я поехал, — сказал он. — Скучно тут с вами. — А где не скучно? — спросил я. Он усмехнулся, шагнул близко-близко и сказал на ухо: — Завтра приходи — узнаешь. Я в «Украине» остановился. И ушёл. Я стоял и сжимал в кармане зажигалку — ту самую, которую он оставил мне в Куйбышеве. «Завтра».11 ноября 1979 года. Гостиница «Украина»
Я пришёл на следующий день, в девять вечера. Снова соврал всем, куда и зачем. Это было уже так легко, будто всю жизнь только этим и занимался. Номер был на третьем этаже, в конце коридора. Я постучал. Дверь открылась сразу — будто он стоял и ждал за ней. В. С. был в халате. Небритый, с красными глазами, с этим своим запахом — теперь уже знакомым, почти родным. Он не улыбнулся. Не сказал «здравствуй». Просто посторонился, пропуская внутрь. Я вошёл. Дверь за мной щёлкнула. В номере было темно — шторы задёрнуты, горит только настольная лампа. На столе — початая бутылка водки, пепельница, полная окурков. На тумбочке — шприц. Я постарался не смотреть. — Раздевайся, — сказал он. Не «привет». Не «как дела». Не «ты зачем пришёл». Просто «раздевайся». Я повернулся к нему. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Смотрел — тяжело, требовательно, без тени той прежней неуверенности, что была в Куйбышеве. — Что, даже не спросишь, хочу ли я? — сказал я. — А ты бы пришёл, если б не хотел? — Он усмехнулся. — Раздевайся, говорю. Я ждал. Я отвернулся, медленно подошёл к столу, налил себе, выпил. Снял пиджак. Потом рубашку. Потом, глядя ему в глаза, расстегнул ремень. Он не отводил взгляда. Смотрел, как я раздеваюсь, — и в этом взгляде не было ни стыда, ни смущения. Только право. Только «я здесь хозяин, и ты это знаешь». Я остался в трусах. Замер. — Всё? — усмехнулся он. — Может мне и лечь самому с собой? — огрызнулся я. Он шагнул ко мне. Быстро, почти бесшумно. В два шага преодолел расстояние, толкнул меня к кровати. Я упал на спину. Он навис сверху — горячий, пьяный и, вероятно, под кайфом. — Я соскучился, — сказал он вдруг. Тихо, почти удивлённо. И провёл ладонью по моей щеке. — Ты представляешь, Володь? Я соскучился по твоей роже. Я не успел ответить. Он поцеловал меня — не так, как в прошлый раз. Не жадно, не зло. Медленно. Вкусно. С расстановкой. Будто смаковал, будто запоминал. Я обхватил его за шею, притянул ближе. Пальцы скользнули в его волосы — жёсткие, с сединой. Он застонал мне в рот — коротко, согласно. Потом отстранился, заглянул в глаза. — Ты как хочешь сегодня? — Как в прошлый раз, — сказал я, потому что не знал, что ещё ответить. Он усмехнулся. Криво, одними уголками губ. — Вошёл во вкус? — Привык, — сказал я. — К тебе. Он стянул с меня трусы — резко, по-хозяйски. Потом скинул халат. Я увидел его всего — в жёлтом свете лампы: шрамы, синяки от инъекций в разных местах, впалую грудь, острые ключицы. И его член — твёрдый, напряжённый, живой. — Смотри, — разрешил он. — Смотри сколько хочешь. Я не стесняюсь. Мне уже нечего стесняться. Я провёл рукой по его бедру — кожа была горячей, сухой. Он вздрогнул. Не от неожиданности — от прикосновения. Он молча потянулся к тумбочке, смазал себя. Быстро, привычно. Потом приподнял мои бёдра, подложил подушку. Я не сопротивлялся. Не закрывал глаза. Смотрел на него снизу вверх. Он вошёл в меня — одним движением, без остановок. Я закусил губу, вцепился в простыню, выгнулся. В прошлый раз было больно. Теперь — почти нет. Тело запомнило. И это пугало меня больше, чем боль. Он двигался быстро, жёстко, без нежности. Я смотрел на его лицо — сосредоточенное, с закушенной губой. Он не целовал меня. Не гладил. Просто брал. И вдруг замер. — Ты чего? — спросил я хрипло. Он не ответил. Откинулся назад, упёрся руками в мои бёдра, глядя на меня сверху вниз. А потом перевёл взгляд ниже. На мой член — твёрдый, прижатый к животу, блестящий от смазки. — Подрочи, — сказал он. Коротко. Грубо. Как приказ. Я замер. — Чего? — Подрочи себе, — повторил он. Спокойно, будто это было самое обычное дело в мире. — Я хочу смотреть. У меня внутри всё перевернулось. От стыда. От злости. От того, как сильно мне захотелось это сделать. Прямо сейчас. Перед ним. Я опустил руку. Сжал себя. Начал двигать — медленно, неловко, не сводя с него глаз. Он смотрел. Сверху вниз. Его член был во мне — твёрдый, горячий, пульсирующий. И я двигал рукой в такт его толчкам — сам, для себя, для него. — Быстрее, — велел он. Я ускорился. Дышал ртом, не мог остановиться. Внутри меня всё горело, распирало, я чувствовал каждый сантиметр его — и свою ладонь, скользкую от смазки, сжимающую себя всё сильнее. — Ещё, — сказал он. — Не останавливайся. Я застонал. Громко, не стесняясь. Закрыл глаза, откинул назад голову. Почувствовал, как подкатывает — горячей волной от паха до горла. — Вова, — выдохнул я. — Вова… Он дёрнулся. Сжал мои бёдра так, что стало больно. И кончил — резко, с хриплым матом, вдавив меня в матрас. А я следом. Кончил себе в ладонь, выгибаясь, зажмурившись, выдыхая его имя, которое никогда раньше не решался произнести вслух. Мы тяжело дышали, сплетенные. Я чувствовал, как он выходит из меня — медленно, нехотя. И как следом вытекает. Он откинулся на спину. Мы лежали рядом, глядя в потолок. Грязные, липкие, мокрые. Никому не нужные, кроме друг друга. — Ты назвал меня по имени, — сказал он через минуту, не глядя. — Ага, — ответил я. — В первый раз. — Ага. Он повернул голову, посмотрел на меня. В жёлтом свете лампы его глаза блестели — слишком сильно. — Ещё раз назови, — попросил он. — Вова. *** Он уснул через полчаса. Я лежал рядом, слушал его дыхание — тяжёлое, с присвистом. Боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Потом, уже далеко за полночь, он встал. Я не спал — только притворялся. Сквозь ресницы видел, как он идёт к тумбочке. Как достаёт новый шприц. Как, помогая себе зубами, перетягивает руку жгутом — посиневшую, в следах от уколов. Как ищет вену — долго, с тихим матом, потому что руки трясутся. Я отвернулся к стене. Понял, что за «аптечный» запах всё время мерещился в нём. Не лекарств, нет. Этой дряни. Я не мог на это смотреть. Но и уйти не мог. Он сделал своё дело. Швырнул шприц куда-то в сторону. Постоял минуту, привалившись к стене. Потом вернулся в кровать. Лёг на спину. Через минуту его дыхание выровнялось — стало глубже, спокойнее. Наркотик сделал своё дело. А через десять минут он снова потянулся ко мне. Провёл ладонью по моей груди, по животу, ниже. Через несколько секунд я уже был твёрдым — от одного его прикосновения. — Не спишь, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Нет, — ответил я. — Тогда повернись. И сам перекатил меня на живот. Не спрашивая. Не готовя. Не ожидая отказа. Я уткнулся лицом в подушку, не сопротивляясь. — Так хочу, — сказал он хрипло. — Сзади. Сможешь? — Бери, — ответил я. Он смазал себя — быстро, не делясь. Потом пристроился сзади, положил руку мне на поясницу, придавливая к кровати. — Не бойся, — сказал он. — Я не боюсь, — ответил я в подушку. Он вошёл. Сразу, глубоко, без остановок. Я застонал — не от боли, нет. От того, как это было — иначе, чем в прошлый раз. Легче, нежнее. Почти любя. Задвигался неспешно, но каждый толчок отдавался во всём теле. — Хорошо тебе? — спросил он. — Да, — выдохнул я. — Очень. В подтверждение своих слов я попробовал приподнять бëдра, чтобы ему было удобнее. Он заметил, просунул под меня руку, помогая. Угол изменился и тогда стало действительно хорошо. Он ускорился. Я вцепился в подушку, стонал в неё, не стесняясь. Он тяжело дышал — с хрипом, с присвистом, и этот звук уже не пугал. Это был звук его жизни. Он кончил — так же резко, как в первый раз. Замер, тяжело дыша, потом вышел и упал рядом. — Я устал, — сказал он. — Володь. Я так устал. Я понял, что это не про секс. А про жизнь, которая держалась на волоске и регулярных дозах наркотика. Про тюрьму из зависимости, скоротечности жизни и отчаянного желания всё успеть, пока ещё можно… Я повернулся к нему, притянул к себе. Он не сопротивлялся — лёг на мою грудь, как ребёнок. Лёгкий, почти невесомый. Я гладил его по голове, по волосам — жёстким, с сединой. — Спи, — сказал я. — Я здесь. Он уснул почти сразу. А я лежал, смотрел в потолок и думал. В Куйбышеве я написал «Было» и зачеркнул. Потому что боялся. Теперь я знаю: это не «было». Это «есть». И будет. Пока он жив. Я не спал до утра. Слушал его дыхание. Считал вдохи. Боялся, что однажды они прекратятся. Но не сегодня. Сегодня он был живой. Горячий. Грубый. Нежный. Мой. *** Нас разбудил телефон. Я не сразу понял, где я. Чужой номер, чужая кровать, чужое тело под боком — горячее, худое, с колючей щетиной на щеке. В. С. спал на моём плече, и его дыхание было тихим, почти без хрипа. Я боялся пошевелиться. Телефон с его стороны заливался на тумбочке. Настойчиво. Долго. — Блядь, — выдохнул В. С., не открывая глаз. Потянулся, сбросил трубку на кровать, прижал к уху. — Да. Он слушал. Я видел, как меняется его лицо — сначала злое, невыспавшееся, потом удивлённое, потом… он начал улыбаться. Не насмешливо, не криво — широко, по-детски, с каким-то ошалелым счастьем. — Да ладно, — сказал он. — Серьёзно? Слава, ты не врёшь? Говорухин. Я узнал голос из трубки — взволнованный, громкий, даже сквозь треск помех. — Вчера вечером показали первую серию, — прошептал В. С., прикрывая трубку рукой, но глядя на меня. — Слава говорит — фурор. МУР звонил. У них за вечер ни одного преступления. Все бандиты телевизор смотрят. Жеглова с Шараповым. Он рассмеялся — беззвучно, искренне. Потянул меня к себе — за плечо, ближе, так, чтобы я тоже слышал голос Говорухина в трубке. Мой лоб прижался к его голове. Я чувствовал тепло его кожи, запах его пота, смешанный с моим. Говорухин вещал: — …Володя, это успех. Такого не было со времён «Семнадцати мгновений». Тебе звонят, мне звонят, в «Советском экране» уже просят интервью. Ты представляешь, какая нагрузка теперь будет? В. С. смотрел на меня. В его глазах плясали черти. Я вдруг понял — он наслаждается. Не успехом фильма. Не звонками из МУРа. А тем, что сейчас, в эту самую секунду, Говорухин, олицетворяющий весь этот парадный, вычурный, асексуальный советский строй, распинается перед ним о великой миссии искусства. А мы лежим рядом. Голые. Грязные. Пахнущие спермой друг друга. Его рука скользнула по моему бедру. Я вздрогнул. В. С. улыбнулся — широко, хулигански. И медленно, не отводя взгляда, взял мою ладонь и положил себе на пах. Он был твёрдым — горячий, напряжённый, живой. У меня перехватило дыхание. В. С. смотрел мне в глаза. Его зрачки расширились, в них горело то самое — озорное, бесшабашное, обречённое. Взгляд говорил: «Ну что, икона? Поебёмся?» Я распахнул глаза. Почувствовал, как краснею — от шеи до корней волос. Сердце заколотилось где-то в горле. Говорухин в трубке продолжал: — …ты только подумай, какая ответственность. Вторая серия сегодня вечером. Люди ждут. Мы с тобой должны… Я сжал руку. Медленно. Плотно. Провёл по всей длине. В. С. прикрыл глаза на секунду, выдохнул — тихо, почти неслышно. Потом снова посмотрел на меня. Кивнул. Мол, давай. Я начал двигать рукой. Медленно, плавно, в такт его дыханию. Он чуть приподнял бёдра, помогая, толкаясь навстречу. В трубке всё ещё говорил Говорухин — про прессу, про критиков, про то, как «Место встречи» изменит советский детектив. А мы лежали голые, липкие после ночи, и я дрочил ему под хвалебные речи режиссёра. В. С. не сводил с меня глаз. В них было всё — и благодарность, и вызов, и какая-то шальная, неправильная нежность. Он чуть приоткрыл рот, дыша часто, поверхностно, и вдруг положил свою руку поверх моей — сжал сильнее, направляя. — Быстрее, — одними губами сказал он. Я ускорился. Чувствовал, как он пульсирует в моей ладони, как напрягаются его бёдра. Он закусил губу, чтобы не застонать. Глаза блестели. — …Володя, ты меня слушаешь? — вдруг спросил Говорухин. В. С. замер. Посмотрел на трубку. Потом на меня. Улыбнулся так, что у меня сердце перевернулось. — Слава, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, будто мы обсуждали погоду. — Слава, я перезвоню. У меня тут… репетиция. Он потянулся к тумбочке, грохнул трубку на рычаги. И тут же перекатился на меня сверху — резко, по-звериному, придавив к матрасу. — Ты — ненормальный, — выдохнул я. — Это ты ненормальный, — ответил он, вжимаясь пахом в моё бедро. — Дрочить мне при Говорухине. Я бы не посмел. — А я посмел, — сказал я. Он посмотрел на меня долго. Потом наклонился и поцеловал — глубоко, жадно, будто хотел насытиться и никак не мог. — Хочу тебя, — сообщил он очевидное, уже пристраиваясь и сплёвывая себе в ладонь — видно, лень было искать крем. — Прямо сейчас? — А что, ты не хочешь? — Он усмехнулся и скользнул рукой вниз, сжимая меня. — Врёшь. Хочешь. Я не стал отпираться. Потому что хотел. Потому что тело горело, потому что ночи было мало, потому что утро обещало быть долгим. — Только давай без Говорухина, — сказал я. — А то он обидится. В. С. захохотал — громко, взахлёб, запрокинув голову. Порывистым движением толкнул телефон с тумбочки, прямо на пол — тот жалобно звякнул и загудел на одной ноте снятой с рычагов трубкой. И я засмеялся вместе с ним. Потому что это было смешно. Потому что это было правильно. Потому что мы были живы. А потом он снова взял меня. И мы забыли про всё — про фильм, про успех, про Говорухина, про то, что где-то там, за шторой, существует другой мир, в котором этого не может быть. Потому что здесь — могло. ___________________________ Было только желание. Значит, Значит это для вас… Будет.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!