Глава 2

      Дверь бесшумно скользнула в сторону, и в спальню, словно легкий ветерок, впорхнула А-Мин — моя личная служанка. Это была молодая девушка с мягкими чертами лица и всегда немного виноватой, но невероятно теплой улыбкой. За ней тянулся едва уловимый шлейф аромата свежего белья и утренней росы.       Она подошла ко мне, почтительно склонила голову и произнесла своим певучим голосом:       — Маленький господин. Повара приготовили вашу любимую рисовую кашу со сладкими бобами. Нам нужно умыться и одеться к завтраку.       Ее слова окончательно вырвали меня из плена тяжелых, взрослых размышлений, вернув в реальность пятилетнего ребенка.       Начался утренний ритуал, к которому мое тело привыкло, но взрослый разум воспринимал с изрядной долей иронии. А-Мин помогала мне умыться теплой водой, пахнущей какими-то цветочными маслами. Ее движения были быстрыми, выверенными и очень осторожными — словно она мыла драгоценную фарфоровую куклу. Затем последовало одевание. Никаких неудобных застежек или жестких тканей — только мягкий, струящийся шелк. Она облачила меня в многослойные одежды глубоких травяных и песочных оттенков, традиционных для аристократии Царства Земли, аккуратно расправила каждую складку и перевязала талию широким поясом с золотой нитью. Я стоял смирно, наблюдая за своими крошечными руками, прячущимися в широких рукавах, и заставлял себя привыкать к этому новому, беспомощному состоянию.       Когда все было готово, А-Мин взяла меня за руку и повела по длинным, извилистым коридорам нашего поместья. Мы шли по гладкому паркету мимо резных деревянных колонн, а сквозь открытые бумажные перегородки пробивались косые лучи утреннего солнца, освещая ухоженные внутренние дворики.       Наконец, мы подошли к светлой трапезной, где меня уже ждала мать.       Моя новая мама.       Я замер на пороге, изучая ее взглядом, в котором смешались взрослый анализ и чистая, неподдельная детская привязанность. Она была поразительно красива той строгой, благородной красотой, которой славились женщины высшего света Ба Синг Се. Ее густые черные волосы были уложены в сложную высокую прическу, скрепленную нефритовыми шпильками. На ней было платье цвета темного изумруда, подчеркивающее ее бледную, идеальную кожу. Но главным были ее глаза — глубокого зелено-карего оттенка. В них читались властность и острый ум, но стоило ей перевести взгляд на меня, как этот лед мгновенно растаял, уступив место нежности.       Внутри меня что-то дрогнуло. Мой взрослый разум твердил, что это чужая женщина, но сердце пятилетнего мальчика радостно забилось. Химия тела взяла свое, и я, не сопротивляясь этому порыву, подошел к столу.       — Доброе утро, сынок, — она улыбнулась, и эта улыбка сделала ее лицо совсем юным.       Я почтительно поклонился, как того требовал этикет, и сел на мягкую подушку за низкий деревянный стол. Передо мной уже дымилась пиала с той самой рисовой кашей. Она оказалась невероятно вкусной — нежная, обволакивающая, со сладкими, тающими во рту бобами. Я ел с аппетитом, который мог быть только у растущего организма, а мать в это время неспешно пила утренний чай. Она сделала изящный глоток из фарфоровой чашки, и над столом поплыл густой, успокаивающий аромат свежезаваренного чая.       — Сегодня у тебя начинается новый этап, сынок, — произнесла мать, аккуратно поставив чашку на блюдце. Ее тон стал чуть более серьезным, наставительным, но в глазах по-прежнему светилась теплота. Она грациозно сложила руки на коленях, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Отец назначил тебе двух личных учителей, с которыми ты начнешь заниматься уже сегодня. Твое расписание будет строгим. Первого зовут мастер Вэнь. Он очень уважаемый человек, ученый муж, обучавший многих министров в их юные годы. Он будет преподавать тебе каллиграфию, грамоту и счет. Мастер Вэнь отточит твой разум, воспитает усидчивость и вкус.       Я серьезно кивнул, проглотив сладкую кашу. Развитие интеллекта. Отличный старт.       — Второй учитель... — голос матери едва заметно дрогнул, и в нем промелькнула тень материнской тревоги, которую она тут же постаралась скрыть. — Его зовут наставник Хун. Он суровый человек, мастер боевых искусств. Отец распорядился, чтобы он занялся твоей физической подготовкой. Хун будет тренировать твое тело, чтобы оно стало крепким, как камень. Слушайся их обоих беспрекословно.       Я замер с ложкой у рта. Внешне я оставался спокойным, послушным пятилетним ребенком, но внутри мой взрослый разум радостно усмехнулся.       Мой отец. Я еще не видел его сегодня, но уже начал проникаться к нему своеобразным уважением.       Это решение поразительным образом совпадало с моим планом, который я сам для себя набросал всего час назад в своей спальне. Мне не придется ни с кем бороться за право тренироваться — мне всё принесли на блюдечке с золотой каемочкой. Осталось только справиться с этими нагрузками.       — Я не подведу отца, матушка. И вас тоже, — ответил я детским, звонким голосом, но с абсолютно взрослой уверенностью в глазах.       Мэй Лин слегка удивленно моргнула, словно не ожидала такой серьезности от пятилетнего малыша, но затем ее губы тронула гордая улыбка.       — Я знаю. А теперь доедай. Мастер Вэнь не любит, когда ученики опаздывают.       После завтрака А-Мин проводила меня в отдельный павильон для занятий. Это была тихая, светлая комната с минималистичной обстановкой, окна которой выходили в уединенный сад камней. За низким столом, заваленным свитками, уже сидел пожилой мужчина. На нем были простые, но добротные одежды. Его лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало старый пергамент, а жидкая седая бородка едва доставала до груди. Но его глаза были ясными и цепкими.       Я подошел и вежливо поклонился.       — Приветствую вас, мастер Вэнь.       Старик медленно кивнул, оценивающе оглядывая меня с ног до головы.       — Здравствуй, юный господин. Садись. Каллиграфия — это не просто умение красиво писать иероглифы. Это искусство контроля. Контроля над своим телом, над своим дыханием и над своим разумом. Тот, кто не может усмирить свои мысли, никогда не проведет ровную линию.       Я сел напротив него, выпрямив спину, и приготовился слушать. Мастер Вэнь не стал сразу давать мне кисть. Вместо этого он начал учить меня основам — подготовке.       — Искусство начинается до того, как тушь коснется бумаги, — его голос был сухим, как шелест страниц, но заставлял вслушиваться в каждое слово. — Для начала мы подготовим тушь.       Он пододвинул ко мне тяжелую тушечницу из черного сланца и твердый брусок туши, украшенный тонкой гравировкой.       — Добавь несколько капель воды в углубление, — скомандовал он.       Я взял капельницу для воды и послушно капнул воду на камень.       — А теперь бери брусок. Держи его прямо, не наклоняйся. И начинай растирать тушь круговыми движениями. Медленно. Ритмично. Не дави слишком сильно, но и не ослабляй хватку.       Я обхватил брусок своими маленькими пальцами и начал водить им по камню. Шурх-шурх-шурх. Звук трения камня о камень заполнил тишину павильона.       — Дыши вместе с движением руки, — наставлял мастер Вэнь. — Вдох — полукруг от себя. Выдох — полукруг к себе.       Я следовал его инструкциям. Сначала это казалось скучным, но уже через пару минут я поймал себя на том, что этот монотонный процесс вводит меня в состояние легкого транса. Мои мысли, еще недавно метавшиеся между глобальными политическими проблемами этого мира и моими планами, начали затихать. Вода в тушечнице постепенно темнела, превращаясь в густую, глянцевую черную жидкость, источающую специфический, глубокий запах сажи и древесной смолы.       Это была моя первая тренировка. Не магия стихий, не боевые искусства, а простая концентрация. Я растирал тушь и чувствовал, как беру под контроль это маленькое детское тело.       Когда тушь достигла нужной консистенции, мастер Вэнь одобрительно хмыкнул. Он протянул мне кисть: безупречный бамбуковый стебель, увенчанный жалом идеально собранного ворса.       — А теперь, — сказал он, пододвигая ко мне чистый лист рисовой бумаги, — мы начнем урок. Покажи мне, как ты можешь держать мир на кончике этой кисти.       Мой взрослый разум, привыкший к шариковым ручкам и компьютерным мышкам, самонадеянно решил, что это будет легко. Я перехватил кисть тремя пальцами, по привычке опираясь ребром ладони о стол, и потянулся к бумаге.       Хлоп! Сухая бамбуковая линейка мастера Вэня мягко, но хлестко ударила меня по запястью. Я от неожиданности вздрогнул, едва не выронив кисть.       — Ошибка, юный господин, — бесстрастно произнес учитель, не сводя с меня своих цепких, как у ястреба, глаз. — Ты держишь инструмент так, словно собираешься ковыряться им в земле. Каллиграфия — это не ремесло фермера.       Он подошел ближе, встал у меня за спиной, и его жесткие пальцы обхватили мою маленькую ладошку, заставляя изменить хват.       — Кисть должна стоять строго вертикально. Перпендикулярно бумаге. Большой и указательный пальцы держат древко, средний помогает направлять, безымянный поддерживает снизу. Запястье не касается стола. Рука должна висеть в воздухе, свободная, но напряженная, как натянутая тетива лука. Движение идет не от пальцев, оно идет от плеча.       Я стиснул зубы и выровнял спину. Как только я оторвал запястье от стола, кисть в моей руке предательски задрожала. Незрелые мышцы пятилетнего ребенка мгновенно взвыли от непривычной статической нагрузки. Взрослый разум отдавал четкий приказ: «Держи ровно!», но детское тело физически не могло его выполнить с идеальной точностью. Этот диссонанс между желаемым и действительным обжег меня вспышкой раздражения.       — Окуни ворс в тушь, — скомандовал Вэнь, словно не замечая моей дрожи.       Я осторожно опустил кончик кисти из ворса в черное, глянцевое зеркало тушечницы. Ворсинки мгновенно впитали в себя густую жидкость, отяжелели и собрались в идеальную, острую каплю.       — Самый первый иероглиф, основа всех основ, — это просто горизонтальная черта. Иероглиф «И». Единица. Начало всего сущего, — голос мастера зазвучал в унисон с моим дыханием. — Коснись бумаги. И проведи линию слева направо.       Я затаил дыхание. Кончик кисти коснулся белоснежной, пористой рисовой бумаги. Тушь немедленно начала впитываться, грозя расплыться уродливой кляксой, если я промедлю хоть на секунду. Я дернул рукой вправо, пытаясь провести ровную черту.       Результат был жалким. Линия получилась кривой, дрожащей, как кардиограмма больного человека. В начале она была слишком толстой и черной, а в конце истончилась и прервалась из-за того, что моя дрожащая рука случайно приподняла кисть.       Я уставился на этот уродливый шрам на идеальной бумаге, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Стыд. Глухой, обжигающий стыд перфекциониста. Я, взрослый человек с высшим образованием, не могу нарисовать прямую палочку!       Мастер Вэнь долго смотрел на мой лист. В павильоне повисла тяжелая тишина, прерываемая лишь шелестом ветра в саду камней.       — Ты злишься, юный ученик, — наконец констатировал он, возвращаясь на свое место напротив меня. — Я чувствую бурю в твоей груди. Твое дыхание сбилось, а сердце бьется слишком быстро для того, кто сидит неподвижно.       Я поднял на него глаза, пытаясь скрыть досаду, но от этого проницательного старца было невозможно утаить эмоции.       Он плавно поднял свою кисть.       — Ты пытаешься заставить свое тело нарисовать линию силой. Ты приказываешь мышцам. Но мышцы слабы. Ты должен нарисовать линию своим разумом.       Вэнь опустил кисть на бумагу. Он даже не смотрел на нее. Его глаза были закрыты. Я видел, как он сделал глубокий, осознанный вдох, наполняя живот, а затем медленный, тягучий выдох. И вместе с этим выдохом его рука плавно, с грацией крадущегося тигра, скользнула в сторону.       На бумаге осталась идеальная горизонтальная черта. Ровная, как натянутая струна. Скрывающая в себе невидимое, но ощутимое напряжение.       — Каллиграфия — это боевое искусство для ума, ученик, — мягко произнес мастер. — Перед тем как провести линию, ты должен увидеть ее в своей голове. Увидеть ее начало, ее путь и ее конец. Ты должен успокоить свой разум, чтобы он стал гладким, как озеро. Только тогда твоя рука станет лишь покорным инструментом твоей воли. Попробуй еще раз. Не рисуй рукой. Рисуй дыханием.       Я сглотнул вставший в горле ком. Моя взрослая спесь куда-то улетучилась, оставив место искреннему уважению.       Я взял новый лист бумаги. Снова обхватил кисть — вертикально, локоть на весу. Мышцы снова заныли, но теперь я не обращал на них внимания. Я закрыл глаза, как это сделал мастер.       Вдох. Прохладный воздух наполняет легкие. Я представляю ровную, безупречную черную линию. Выдох.       Я открыл глаза и, сливая свое движение с потоком выдыхаемого воздуха, опустил кисть на бумагу. Движение пошло от плеча. Рука скользнула вправо, не задерживаясь, не сомневаясь. Тушь мягко легла на рисовую бумагу.       Я оторвал кисть.       Черта не была идеальной. В ней еще чувствовалась неуверенность ребенка, края были слегка неровными. Но она больше не была дерганой кардиограммой. Она была прямой. Она была осознанной. В ней была жизнь.       Мастер Вэнь склонился над столом, внимательно изучая мой второй лист. Долгое мгновение он молчал, поглаживая свою жидкую бородку. А затем уголки его губ дрогнули в едва заметной полуулыбке.       — Для первого дня... ты справился лучше, чем любой из моих прежних учеников.       Я положил кисть на специальную фарфоровую подставку, чувствуя, как по спине стекает капелька пота от невероятного умственного напряжения. Я улыбнулся в ответ.       Это был лишь первый, крошечный шаг на пути длиной в тысячи миль.       Урок каллиграфии продержал меня в состоянии звенящей сосредоточенности до тех пор, пока мои маленькие пальцы не начали предательски дрожать от напряжения. Мастер Вэнь, заметив это, удовлетворенно кивнул. На сегодня занятие было закончено.       Сразу после этого А-Мин, словно материализовавшись из воздуха, подхватила меня и повела во внутренний тренировочный двор. Здесь пахло иначе: не благовониями и тушью, а нагретым на солнце камнем, сухой пылью и терпким запахом оружейной смазки.       Здесь меня уже ждал наставник Хун.       Я остановился, с интересом разглядывая человека, которому отец доверил мое физическое воспитание. Хун был подобен скале, высеченной из темного гранита. Широкоплечий, с массивной, бочкообразной грудью и руками толщиной с мое туловище. На нем была простая, но практичная тренировочная форма цвета хаки, оставляющая открытыми узловатые, покрытые старыми шрамами руки. Его лицо, грубое и обветренное, украшал шрам, пересекающий левую бровь, а тяжелый взгляд темных глаз не выражал абсолютно никаких эмоций. Он не был магом.       — Юный господин, — его голос оказался неожиданно низким, рокочущим, как отдаленный гром. Он коротко поклонился, без лишнего подобострастия. — Меня зовут Хун. С сегодняшнего дня я буду тренировать ваше тело.       Я серьезно кивнул.       Тренировка началась без долгих предисловий. Хун не делал скидок на мой возраст или статус. Сначала была растяжка — болезненная, тягучая, заставляющая меня стискивать зубы, чтобы не застонать. Мои суставы и связки еще были мягкими, но наставник тянул их с пугающей неумолимостью.       Это было унизительно и невыносимо больно. Мое детское тело, хоть и было от природы гибким, совершенно не привыкло к таким нагрузкам. Хун безжалостно гнул меня к земле, заставляя тянуться к носкам, разводил мои ноги в шпагат, наваливаясь сверху своим пугающим весом. Суставы трещали, мышцы и связки горели огнем. Мозг пятилетнего мальчика запаниковал. Горло перехватило от обиды и боли, на глаза навернулись предательские слезы. Ребенок внутри меня кричал, требуя немедленно прекратить это издевательство, позвать маму и убежать в безопасную, мягкую комнату.       Но моя взрослая воля наступила этой истерике на горло. Терпи, приказал я себе, впиваясь ногтями в ладони. Терпи. Я стиснул зубы так крепко, что заныли челюсти, и не издал ни звука. Хун, заметив мои побелевшие костяшки пальцев и сухие, хоть и блестящие от подступающих слез глаза, слегка ослабил хватку, но упражнение не прервал.       Когда растяжка закончилась, я тяжело дышал, чувствуя себя так, словно меня пропустили через мясорубку. Но отдыхать было некогда.       — А теперь — основа любого боевого искусства. Фундамент, на котором стоит воин, — Хун сделал шаг назад и плавно, несмотря на свои габариты, опустился в стойку. Ноги шире плеч, колени согнуты под прямым углом, спина идеально ровная, кулаки прижаты к поясу. Он словно окаменел. — Стойка всадника. Ваша очередь.       Я послушно расставил непослушные ноги и присел, копируя его движение.       — Таз ниже. Бедра должны быть параллельны земле. Представьте, что вы сидите на невидимой страусиной лошади, — жесткие пальцы Хуна ткнули меня между лопаток, заставляя выпрямить спину. — Держитесь за землю пальцами ног. Смотрите прямо перед собой. Не шевелиться.       Сначала это показалось простым.       Но на пятнадцатой секунде мои крошечные бедра начали жечь. На тридцатой — они налились свинцом. На сороковой — мышцы запылали так, будто под моими ногами развели костер.       Детское тело начало сдаваться. Ноги предательски задрожали, мелкая, мерзкая дрожь передалась всему телу. Колени самовольно пытались выпрямиться, чтобы скинуть невыносимое напряжение. Каждая секунда растягивалась в вечность. Пот заливал глаза, щипал кожу, но я не мог поднять руку, чтобы стереть его.       Я задыхался. Мой внутренний взрослый резерв иссякал, разбиваясь о жестокую физиологию пятилетки. Я сейчас упаду. Я не выдержу.       И тут в памяти вспыхнул прохладный, пахнущий тушью павильон и тихий голос мастера Вэня. «Не рисуйте рукой. Рисуйте дыханием. Вы должны успокоить свой разум...»       Стойка — это та же каллиграфия. Только вместо кисти — мое собственное тело.       Я зажмурился, абстрагируясь от палящего солнца и тяжелого взгляда наставника. Я перевел все свое внимание с горящих огнем бедер на свои легкие.       Вдох. Воздух наполняет живот. Я представляю, как эта прохлада опускается вниз, к дрожащим ногам. Выдох. Я представляю прямую, нерушимую линию, уходящую от моего позвоночника глубоко в землю.       Дрожь не ушла, но она перестала быть панической. Она стала ритмичной. Я вцепился в этот ритм дыхания, как утопающий в спасательный круг. Вдох-выдох.       Я постоял еще минуту. Целую вечность для ребенка. Хун остановился напротив меня, сложив руки на массивной груди. Я чувствовал его пристальный взгляд, но не открывал глаз, сосредоточившись на черной пустоте под веками и биении собственного сердца.       Наконец, физический предел был достигнут. Мышцы просто отказались сокращаться. Мои колени подкосились, и я мешком рухнул на раскаленные серые плиты двора, тяжело, с хрипом втягивая в себя пыльный воздух. Я не мог пошевелить даже пальцем.       Над моим ухом раздались тяжелые шаги. Наставник Хун посмотрел на мое распластанное тело. В его глазах не было жалости, но на суровом лице дрогнула мышца.       — Вы не заплакали на растяжке. И вы простояли в стойке дольше, чем любой ребенок, которого мне доводилось тренировать, — его голос звучал ровно, но в нем проскользнула крошечная, почти незаметная нотка уважения. — Ваш дух старше вашего тела. Для первого дня... достойно. Завтра мы увеличим время.       После тренировки меня передали в заботливые руки А-Мин и стайки служанок. Меня отмыли от пота и пыли в теплой бадье, растерли ароматными маслами, чтобы снять боль в ноющих мышцах. Мое тело ныло так, словно по нему проехалась повозка, запряженная страусиными лошадьми. Но, повиснув на руках служанок, я слабо улыбнулся.       Это было только начало моей физической подготовки.       Меня переодели в свежие, парадные одежды из плотного зеленого шелка. Пришло время обеда со всей семьей.       Обеденный зал нашего поместья подавлял своим великолепием. Высокие потолки, колонны из красного дерева. За длинным столом уже собралась моя семья.       Во главе стола восседал мой отец — Чен Вэй. Если мать была сердцем этого дома, то отец был его железным хребтом. Он был высоким, статным мужчиной с резкими, хищными чертами лица и пронзительным взглядом, от которого, казалось, температура в комнате падала на пару градусов. На нем была богатая мантия с золотой вышивкой, выдающая его высокий статус при дворе Ба Синг Се. Каждое его движение было наполнено властью и непоколебимой уверенностью в себе.       По правую руку от него сидела моя мать, Мэй Лин, вновь одарившая меня своей теплой, успокаивающей улыбкой. А по левую — мой старший брат, Чен Шань. Семилетний мальчишка, в глазах которого уже читалась надменность, свойственная детям, осознавшим свою исключительность.       Я занял свое место. Обед проходил в звенящей, чопорной тишине, нарушаемой лишь тихим стуком фарфоровых приборов и редкими, сухими замечаниями отца о состоянии дел в поместье. Еда была невероятной: запеченная утка с хрустящей корочкой под сливовым соусом, овощи на пару, экзотические фрукты. Но я ел механически. Мой взрослый разум, спрятанный в детском теле, внимательно сканировал обстановку. Я изучал отца, пытаясь понять его характер.       После плотного обеда тяжесть в желудке и измотанные тренировкой мышцы взяли свое. Как только я вернулся в свою комнату, детская физиология безжалостно отключила мое сознание. Я рухнул на кровать и провалился в глубокий сон без сновидений.       Пробуждение было тяжелым, но необходимым. Вторая половина дня была отдана интеллектуальным нагрузкам. В павильоне меня снова ждал мастер Вэнь. На этот раз вместо туши и кистей на столе лежали толстые пергаментные свитки и деревянные счеты.       Пришло время учиться читать местный язык и осваивать математику.       Для моего взрослого разума счет был детской забавой. Складывать, вычитать, умножать — я делал это в уме быстрее, чем мастер Вэнь успевал щелкать костяшками на счетах. Но я заставлял себя притормаживать. Я должен был играть роль талантливого, но все же ребенка. Я старательно хмурил брови, делал вид, что задумываюсь, и лишь затем выдавал правильный ответ.       Чтение давалось сложнее. Письменность состояла из сложных иероглифов, требующих идеальной визуальной памяти. Но усидчивость, выработанная прошлой жизнью в офисах и за мониторами, сыграла мне на руку. Я впитывал знания, как губка, запоминая структуру символов и их значения. Мастер Вэнь скупо хвалил меня, но я видел, как в его глазах разгорается интерес к столь смышленому ученику.       Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо над Ба Синг Се в оттенки сиреневого и золотого, наступило мое свободное время. Я отправился отдыхать в свою комнату.       Ко мне вошла мать. Она сменила строгое дневное платье на более легкое, летящее, бледно-зеленого цвета.       — Пойдем, подышим свежим воздухом, — нежно позвала она, протягивая мне руку.       Я вложил свою маленькую ладошку в ее теплую ладонь, и мы вышли во внутренние сады поместья. Это была настоящая жемчужина нашего дома. Сад был спроектирован с идеальным чувством гармонии: извилистые дорожки из белого гравия, пушистые кусты цветов.       Слуги уже начали зажигать бумажные фонарики, которые бросали на тропинки мягкий, оранжевый свет. Мы подошли к большому искусственному пруду. Вода в нем была кристально чистой, а на поверхности покачивались широкие листья лотоса.       Мэй Лин опустилась на резную деревянную скамейку у самой кромки воды и усадила меня рядом. Она достала из широкого рукава небольшой шелковый мешочек, развязала тесемки и достала горсть специального корма — мягких хлебных шариков, пахнущих водорослями и злаками.       С легкой улыбкой она бросила несколько крошек на гладкую поверхность пруда.       Пару секунд ничего не происходило. А затем вода у зарослей камыша пошла мелкой рябью, и из-под зеленого навеса листьев с тихим, забавным покрякиванием выплыла мама-уткочерепаха. Ее гладкий, темно-оливковый панцирь влажно поблескивал в свете фонариков, а изящная птичья шея гордо возвышалась над водой.       Но самое умилительное зрелище следовало за ней. Следом, выстроившись в ровную, но суетливую цепочку, плыл выводок малышей. Крошечные, пушистые желто-зеленые комочки, на спинках которых уже красовались маленькие, еще мягкие панцири. Они смешно перебирали перепончатыми лапками, стараясь не отставать от матери.       Мать-уткочерепаха подплыла к брошенному корму и аккуратно склевала один шарик, после чего издала гортанный, успокаивающий звук, разрешая детям приступить к трапезе. Малыши тут же устроили забавную толкотню, шлепая по воде крошечными клювиками и забавно сталкиваясь панцирями.       — Хочешь покормить их? — тихо спросила Мэй Лин, протягивая мне мешочек.       Я кивнул, беря щепотку корма. Мой взрослый разум, весь день занятый учебой, вдруг дал слабину. Я завороженно смотрел на этих нелепых, но очаровательных созданий — живое доказательство того, что я действительно нахожусь в другом, сказочном мире.       Я бросил крошки поближе к берегу. Один из малышей-уткочерепах, пушистый и неловкий, рванул к моей добыче. Он так увлекся, что попытался схватить хлебный шарик на лету, смешно вытянул шею, потерял равновесие и с тихим плюхом перевернулся на спину, беспомощно дрыгая лапками в воздухе.       Я не выдержал и звонко, совершенно по-детски рассмеялся. Мама-уткочерепаха тут же подплыла к неуклюжему чаду и мягким толчком клюва вернула его в правильное положение.       — Смотри, какие они забавные и заботливые, — с нежностью сказала мать, обнимая меня за плечи и прижимая к своему боку. Она начала легко поглаживать меня по волосам.       Ее прикосновения были такими невесомыми и полными искренней любви, что мой холодный, расчетливый внутренний панцирь окончательно треснул. Внутри разлилось густое, согревающее тепло. В прошлой жизни я уже и забыл, каково это — быть ребенком, которого просто так, без условий, обнимает мама.       Мы сидели в тишине, прерываемой лишь тихим кряканьем уткочерепах и стрекотанием ночных цикад. В воздухе закружились первые светлячки, похожие на крошечные зеленые искры.       Вечер незаметно перешел в ночь. Меня проводили обратно в мою комнату. Ритуал подготовки ко сну был таким же размеренным, как и утром: легкое умывание, переодевание в свободные ночные одежды из тончайшего хлопка.       Служанка А-Мин задула все свечи, оставив лишь один маленький ночник, отбрасывающий причудливые тени на стены, и тихо прикрыла за собой дверь.       Я остался один. Лежа на спине, я чувствовал каждую мышцу в своем теле — наставник Хун постарался на славу. Моя голова гудела от новых иероглифов. Но внутри была абсолютная, звенящая ясность.       Мой первый день в этом мире подошел к концу. Я закрыл глаза и уснул.