Глава 1

Хуже смерти на ГЭС Дистрикта-5 от переработок и голода только от местного солнца в начале июля. Особенно по утрам, когда изнеможенное тело потеет, а грязь и пыль, скопившиеся на коже, растекаются мелким липким слоем. На запах от рабочих комбинезонов никто не обращает внимания. Уверена, даже миротворцы из Капитолия привыкли к этой вони. Жители Пятого в ней родились. Я просыпаюсь на боку, стягивая прилипший к телу пододеяльник. Солнце беспощадно бьёт в окно прямо на маленькую кровать, а огненные лучи кусают голые руки, плечи и глаза, от чего хочется зажмуриться. При первом же повороте желудок будто выворачивается наизнанку от колющей боли. Но сегодня будет интересный день. Отец пользуется душем в ванной, — дали обычную воду. На улицах — ни одного местного: только капитолийские крысы развешивают пропагандисткие плакаты. В школе выходной, а ГЭС с 11 часов утра будет переведена в автоматизированный режим работы, который, в случае поломки, может снабжать страну электроэнергией пару дней (если, конечно, не взорвут станцию и резерв одновременно. Мне всегда было интересно, были ли попытки?). Оповещение приклеили на каждую дверь ещё вчера, но видимо миротворцев на самой станции это мало волнует. Мама работает уже второй день и её до сих пор нет, хотя сегодня День Жатвы, а на стареньких треснувших часах, висевших на стене, было 11:50. Идти до дома от неё примерно сорок минут. Я слегка провожу отросшим ногтем, под которым скопилась грязь, по узору на жёлтых обоях в надежде отвлечься. Делаю так ещё несколько раз, пока рука полностью не вытянулась, а после возвращаюсь к начальной точке. Спустя пару минут, когда боль в животе унялась, а мысли привелись в порядок, я встаю и направляюсь к окну, чтобы впустить немного воздуха в душную, кислую комнату. Разочарование настигло быстро. Открыв окно, я впустила такую же сжимающую лёгкие кислую духоту, а с порывом горячего ветра в лицо попал ещё и поток пыли с песком. В школе рассказывали, что подобный климат — последствия старой природной зоны, в которой располагался пятый. Город назывался Нью-Джерси, когда ещё существовал континент Северная Америка. Раньше тут была огромная красная пустыня. Теперь же это полу-месса с частыми низкорослыми кустарниками, даже (порой) деревьями, имеющая выход к морю, который преграждает массивный горный хребет. Именно он служит природной границей дистрикта с рабочей набережной, по которой ежедневно ходят рабы электростанции. Дверь ванной открылась, и отец, хромая, вышел на старенькую кухню в нижнем белье и полотенцем на плече. Старенькая рубашка и потрепанные штаны дедушки висели на ручке ящика для посуды. Рядом висело бирюзовое платье мамы. Я поняла его кивок и меделенными шагами направилась в ванную. Жужащая лампа с желтым светом всегда слегка раздражала. Сняв растянутую ночнушку, встаю на слегка треснувший кафель, разглядывая уже родную плесень, которая образовалась между плиткой. С повротом крана и небольшим его бульканьем холодная вода хлынула на меня, а спутанные рыжие волосы прилипли к лицу. Нащупываю острый кусочек мыла и колючее мочало. Сегодня "особенный" день, поэтому даже позволяю себе использовать шампунь для волос вместо мыла, который получилось обменять на паёк за тессер. Круговыми движениями пытаюсь успокоить поток мыслей, агрессивно втирая средство в кожу головы и волосы. Мое имя вписано 34 раза. Учитывая, что у Эллен Бридж — 89, мой шанс куда меньше. Отпустить легкую тревогу частично помогала эта гудящая лампа, хоть какая-то от неё польза. Смыв пену, я тянусь за большим полотенцем и тщательно вытираюсь. Отмершая кожа сошла с тела. Накидываю старенький халат и выхожу из ванной прямо к себе в комнату, двери у меня не было. Белое накрахмаленное платье лежало на диване. Помню как в первый раз я в нем чуть не утонула. Тогда забрали сына сварщика и дочку электрика, который и поставил нам эту чёртову гудящую лампу. Девку убили сразу, а парня зарезала девушка из Седьмого в финале. Этот сезон часто крутят по телеку. Рядом лежала коробка с белыми лодочками. Помню как мама вручила мне их на мое тринадцатилетие. Я беру их в руки, но поток мыслей о ней и Жатве заставляет меня присесть и залипнуть в одну точку. Нормальная вода, парадная одежда, выходной. Редкие блага. День Жатвы — официальный праздник. 34 раза для пятнадцатилетнего подростка — не так критично. Тем более в Жатве участвует более пятисот детей, а общее количество листочков доходит до 7000 и более немного утешает. Может быть в этом году тоже пронесëт. Самое главное, что я смогу с этой церемонии вынести. День Жатвы очень странное событие, кроме того, что не нужно идти в школу и можно поспать до обеда. Именно в этот день все выдыхают, что не они и не их дети были выбраны на убой. Тех, кого эта участь все таки постигла, — жалеют, но трудно поставить себя на место этого человека, когда под своим боком тепло, а не нож какого-то профи из первых дистриктов. Не повезло же тем, кто в этот день ужаса и слез родился. По крайней мере победа в Голодных играх может обеспечить нормальные поставки еды дистрикту на год. За последние 15 лет у нас было 2 победителя: парни, на 60-х, когда я была совсем маленькой, а сезон таким незапоминающимся, что я даже не помню арены, и 66-х Играх, которые продлились пять дней. Трибуты просто замерзали насмерть на том ледяном айсберге, что сил на резню не оставалось. Последняя победа мне запомнилась хорошо. Нормальное мясо, а не вечная полупротухшая рыба, и даже сладости в бесплатных пайках каждый месяц. Но победа — редкое явление. Все стало хуже, когда мне в 9 лет пришлось научиться воровать. Пекарь, которому я постоянно улыбаюсь, продавец овощей, который по началу, видимо, делал вид, что не замечает. Труднее всего воровать лекарства в аптеках, но к этому тоже можно приловчиться. Мое самое любимое место — площадь перед Домом правосудия. Рядом находится торговая улочка и легальный рынок. В потоке богачей (людей, живущих в двухэтажных домах и не работающих на станции) и простых смертных можно выудить столько всего ценного. Деньги оставить себе, а украшения толкнуть на местном чёрном рынке или миротворцам. К счастью, последние — мои, в какой-то степени, союзники. Из мира грез меня вывел громкий кашель отца, раздавшийся из кухни. Я быстро кладу обувь назад в коробку и нахожу старенький фен, чтобы окончательно высушить волосы. В этот раз током не ударило. После одеваюсь для Жатвы, глядя в зеркало на двери шкафа из акации. Платье слегка помялось, но выглядело прилично. Беру туфли-лодочки и, надев до этого носки, обуваюсь. На часах 12:20, а мамы все еще нет... Отец, уже в рубашке и брюках, достает из старого буфета лакированные туфли и коробку с резинками и шпильками. Он неулыбается, рыжие густые брови нахмурены, взглядом приказывая мне сесть на слул перед зеркалом, когда я захожу на кухню. В дом ввалилась мама. Бледная, как смерть. Она работала двое суток с перерывом лишь на сон, а кормилась, скорее всего, только специальными капитолийскими таблетками, что выдают на станции, чтобы у рабочих пропало чувство голода, и они снова могли работать до приема следующей дозы. Вероятно, маму до входной двери дотащила под руку наша соседка. Появляться на людях она не желает, но часто нам помогает. В прошлом году её дочь забрали на Игры. Папа прервал работу над моей прической и, молниеносно, подхватил маму под подмышки, когда она начала падать. Он донёс её до стола, чтобы она могла найти точку опоры. Дорога до станции та ещё проблема. Сначала нужно перечесь горный хребет, а после идти по щебневой дороге полтора километра. Путь был бы легче, если бы не рабочие комбенизоны, в которых страшно потеешь. Нас заставляли надевать их на школьные экскурсии по станции. Как же повезло детям из богатых или самозанятых семей. Им то уж точно не придется работать в этой жаровне (на самой станции не менее жарко, чем по пути туда). Даже просто вернуться со школьной экскурсии было выматывающе, что говорить после двухдневной смены с 5 часовым перерывом на сон и аптечным рационом питания. Многие люди падают замертво просто по пути назад. Оклемавшись, мама переводит взгляд на меня, слабо улыбаясь. — Какая же ты красавица... — Она оттолкнулась от стола и, остановив папу, подбежавшего к ней, чтобы снова похватить, рукой, медленно подошла ко мне. Мама нежно взяла мое лицо в ладони и погладила большими пальцами скулы. — Дэвид, разучился делать прически? — лисьим тоном спросила она, уставившись на небольшие петухи на моей голове и улыбаясь, будто бы её усталось вообще её не беспокоила. Хотя пальцы заметно дрожали, когда она пыталась доделать начатую папой прическу. Мама аккуратно зафиксировала гульку неведимками и выбила пальцем две рыжие прядки на лоб. На лице отца из под рыжих усов играла редкая, переживающая, но до жути довольная улыбка. В какой-то момент я даже забыла какой сегодня день... Закончив прическу и поцеловав меня в нос (отчего я, улыбаясь, зажмурилась), она попыталась пойти сама, но снова потеряла равновесие. Папа успел её подхватить и отвёл в ванную. На Жатву принято приходить опрятно. Даже тем, кто не учавствует в ней. Помню, родителей одного паренька миротворцы избили резиновыми дубинками за то, что пришли в рабочих комбенизонах прямо на глазах толпы. Дожидаясь родителей, я пытаюсь прикинуть, что в теории можно будет украсть на Жатве или после неё. Если повезет, разумеется. Помню, два госа назад перед Жатвой было поистине самое крупное и лучшее мое ограбление. Я ограбила победителя. Портер Миллисент Трипп — старуха, выигравшая в доисторические времена, которая даже голову прямо держать не может, а украшения носит дорогущие. Но не в стоимости дело. Наш мэр фанатеет от неё и... Нанял меня. К сожалению, шансы не всегда на моей стороне, и два года назад в начале июня меня завели в обезьянник. Поймали на краже мяса. Мы тогда страшно голодали. Но меня достаточно быстро вытащили (на удивление, миротворцы были не против). Это оказался мэр Фрао. Тогда-то он и предложил эту авантюру. На следующей Жатве я должна была украсть одно из ожирелий победительницы. Видетели, в этом он видел романтику. Взамен до совершеннолетия миротворцы будут закрывать глаза на мои выходки. На попытки изменить условия в виде того, чтобы мне просто платили едой, он отнекивался и грозил тюрьмой, не только для меня, но и для родителей. Старый говнюк. Пришлось согласиться. Как на зло, меня ещё и азарт к этому делу подхватил. В запасе я имела месяц подготовки к ограблению всей моей жизни. Найти форму миротворца на 13 летнюю девушку для мэра — плëвое дело, учитывая, что поговорить с женщиной для него, видимо, куда сложнее. Ценю гены моего отца за быстрый рост, хоть и с тринадцати лет я так и не выросла. Но, несмотря на мою решимость, желудок в тот день слегка делал кувырки, и это точно было не из-за истощения. После жребия было необходимо переодеться в форму за официальную часть прощания. Миротворцы сопровождали трибутов и победителей-менторов на поезд до Капитолия. Мне нужно было лишь прибиться к олухам, охранявшим Миллисент. У меня было три секунды на то, чтобы снять перчатки, расстегнуть украшение и положить его в карман штанов, пока они открывали дверь вагона. Ловкость рук и немного мошенничества. Операция прошла успешно, и с тех пор я не так сильно переживаю из-за решётки и пыток. В крайнем случае у меня всего лишь отберут краденое и через часа два отпустят домой. По крайней мере — на словах. Но даже при этом тессеры брать приходится, отсюда и 34 карточки с моим именем в шаре. В пятом достаточно большие цены на продукты и химию. Мы производим электроэнергию, а почва не очень плодородная, отсюда и почти отсутствие личных продуктов. В двенадцать я набрала слишком много, в надежде завязать с воровством: не помогло. Страх быть отправленной на убой, оказался сильнее страха резиновой дубинки. За тессер целый год дают зерно и масло на одного человека, но их количества еле-еле хватает. Если очень сильно попросить — впишут дважды. Но и на этом еще не все. Если ты не брал тессер и это твоя первая Жатва, то на следующий год твое имя будет вписано дважды. И каждый год цена тессера увеличивается на одну карточку. С тринадцати я брала их редко, обходилась нечастой рыбалкой и воровством. Иронично, что в моем дистрикте, помимо воровства, меня могут закинуть в тюрьму за обычное хранение удочки. В любом случае рыба тут на вкус ужасна и больна паразитами. Тем временем папа носился туда-сюда из ванной комнаты. Там он помог маме высушиться, переодеться. На ней было очень красивое бирюзовое платье с милым ремешком. Отобедали мы скромно... Котлеты, которые на процентов шестьдесят состояли из одного хлеба, сделанного из той некачественной муки за тессеры, и гарнир в виде картошки, опять же краденой. Мы бережем еду на ужин. Мне удалось на днях украсть очень хорошие куски свинины — пока что маринуются. Родители знают о моих проделках, но ничего не говорят. Мама пыталась поговорить на эту тему, но она понимает, что лекция на меня слабо повлияет. В час дня мы направляемся к площади. Присутствовать должны все. Дети тем более. Вечером будут проверять явку. Крыльцо скрипнуло, когда я спускалась. От красно-коричневой земли вдалеке виднеются струйки лёгкого дыма, который бывает у самого края языка костра, когда выжигается воздух. Небольшие каменистые холмы и прочие неровности местной природы казались бы воодушивительными, если бы не кислый, душный запах. Ситуацию не спасали и старенькие дорожки, проложенные плиткой так, что они змейками сплетались в один клубок — большую длинную дорогу. На ней есть развилка. Одна ведёт на площадь перед Домом правосудия, другая — на станцию. На протяжении всего пути видно огромные столбы с проводами, которые передают электричество в Капитолий и остальные дистрикты, но я сомневаюсь, что до некоторых оно вообще доходит. В Пятом с этим проблем нет : "Дистрикт-5, подыхайте от голода и переработок, не имейте нормальной воды, но не забывайте, что можете в любой момент уйти из жизни спомощью удара током." По пути встретилось ещё несколько семей из бедного района. Все медленно стягивались на мой рай вора — главную площадь. Она обвита магазинчиками и мелкими сухими деревьями с тёмно-зелёными листочками. Если бы не флаги, которые понавешали миротворцы и камерщики на крышах зданий, то было бы не так нагнетающе. Всю дорогу мама ни на секунду не отступала от отца, крепко в него вцепившись. Они попрощались со мной на время — будут наблюдать с площади. Мама кротко поцеловала в нос, а папа обнял нас двоих. Поскорееы это все закончилось. Можно будет выдохнуть, обнять родителей и пойти есть мясо. Подростки стоят в длинной очереди друг за другом и тихо записываются. Затем их расставляют по возрастным группам на огражденных площадках: от двенадцатилеток в самом начале до восемнадцатилетних позади. Быстро записавшись,я направляюсь к ограждению. Палец чуть болит от взятой крови. Рядом со мной много девчонок из моего района, но и из более богатого тоже пара найдется. Жаль, что не в зоне досягаемости рук. Помню, как украла у одной дорогие серьги прямо на Жатве. Миротворец тогда дал мне за них прилично. Как хорошо, что совести у меня нет уже давно. Надеюсь, и на этой получится раздобыть что-то полезное и ценное. Момент с называнием имени самый удачный. Все так переживают — "Лишь бы не я", — что им плевать на пропажу своих вещей. На сцене перед Домом правосудия установлены два огромных стеклянных шара с гербом, куча флагов, плакатов тут и там, кафедра с микрофоном и девять стульев. Большинство занимают победители прошлых Голодных игр, один — мэр Фрао, и последний, располагавшийся ближе всего к микрофону, — жирный капитолиец Мартин Эмметерио: мужчина-спороводитель, ответственный за наш дистрикт. Готова спросить, его мечтаю обокрасть не только я, но и половина населения Пятого. Ну или же избить. Эмметерио на каждой Жатве выглядит, как попугай. Сегодня он в фиолетовом пиджаке с жёлтыми пластиковыми вставками, которые противно блестят на солнце. Два огромных жёлтых пера торчат из-за спины и при каждом его неуклюжем развороте гладили, а иногда и били лица рядом сидящих. В толстых пальцах-сардельках он держит серебряную трость, на верхушке которой находится скелет какой-то птицы. Не удивлюсь, если это один из тех попугаев, что были привязаны к нему на разноцветных ленточках в том году и говорили различные ругательства в микрофон. Видимо пташка не выдержала той алкогольно-потной вони, которую Мартин пытается скрывать за крепкими травяными духами. По своему опыту я не завидую двенадцатилетним, которые чувствуют этот запах. Его толстое лицо и лысая голова обильно покрыты разноцветными татуировками. Но его "фишкой" можно считать глаза. Зрачки почти чёрные, а глазые яблоки, вместо здорового белого, каждый раз окрашены в разные цвета. В этом году один глаз зелёный, а другой оранжевый. Жуть. На фоне победителей, мэра и уж тем более жителей он явно выделяется. Капитолиец, что сказать. За следующие пять минут прибывают последние люди, и, когда красные часы на белом Доме правосудия пробили два, Фрао выходит к кафедре с микрофоном и начинает свою речь. Мэр пытается сделать голос восторженным, праздник же, но фальшивость и напряжённость читаются сразу (насколько я знаю, он потерял брата на Играх).Он начинает расссказывать о том, как же было плохо до Панема — страны, восставшей из пепла. Как будто попала на обычный урок истории, которую нам пересказывают каждый год. Раньше наша страна была целым континентом, случился ряд войн за ресурсы, потому что часть земли погрузилась под воду из-за катаклизмов. Итогом стал разрозненный Панем. Центр — Капитолий, который объединил тринадцать дистриков и поддерживал в них порядок (убийствами мирных жителей, рабским трудом, голодом и тиранией). Но потом настали Темные Времена — мятеж двенадцати из тринадцати дистриктов против Капитолия. Против столицы не восстал только Второй. По иронии, эти капитолийские щенячьи шкуры лидируют в Играх ежегодно. Восстание подавили. Капитолий вернул контроль над восставшими и уничтожил Дистрикт-13. С остальными, включая Второй, был заключён договор, гарантировавший мир — наше послушание и страх перед властью — и давший начало Голодным играм, тому, что, мне кажется, даже в пьяном бреду шутки ради выдумать нереально. Двадцать четыре трибута — по одной девушке и парню из каждого дистрикта — помещают на большую арену, которая может быть чем угодно. И обитать на ней может что угодно. В течении нескольких недель, или дней, как было на 66 Играх, они должны перебить друг друга. Последний выживший победит. Его Капитолий будет одаривать всеми благами, а победивший дистрикт получает шедрые поставки еды весьследущий год, пока остальные будут помирать. Щедрость столицы во всей красе. Так, Капитолий показывает наше "единство", "ценности" и безграничную власть над нами. Что так будет с каждым, кто посмеет взбунтоваться снова. Погибших детей называют "вынужденной жертвой". Для жителей дистрикта это звучит примерно как: «В любом случае, вы ничего не сделаете. Скажите хоть словечко против власти на публику, да даже подпольно, и мы расстреляем вас за критику власти. А если посмеете взбунтоваться — разбомбим, как Дистрикт-13.» Дальше мэр стал рассказывать о важности Голодных игр. О пользе этого праздника и спортивного мероприятия, где дистрикты — прямые соперники. Выглядел он так, будто его вот-вот вырвет. Я перестала слушать примерно на моменте, где Фрао стал перечислять победителей. Самое интересное — поведение толпы на таких "образовательных" мероприятиях. Кто-то трясется до потери пульса, кто-то невольно закатывает глаза от этого лицемерия, кто-то переживает за родных, кто-то стискивает зубы, не желая этого слышать. Я же изучаю всех взглядом в поисках чего-то ценного у девочек вокруг. Для меня Жатва, как вылазка для воровства. Будет ли удача сегодня на моей стороне или же нет? Но чувство страха в животе всегда кусается змеиным клубком. Когда мэр объявил Миллисент, открыто пялясь на нее, я невольно подняла глаза и тут же отвела, а в груди что-то невольно сжалось. Какое-то идиотское чувство. После победителей мэр представляет Мартина, и он, переваливаясь с ноги на ногу в попытках распределить вес, направляется к микрофону. Так и хочется подставить подножку, чтобы эта туша свалилась и как шарик покатилась по сцене. Мэр уступил ему кафедру. В отличии от худого Фрао, жирный Эмметерио еле дотягивался до микрофона — мешает огромный живот. Когда он наклоняется к устройству, три подбородка на шее, забитые нелепыми татуировками, выходят наружу. Его одышка слышна в микрофон, и с мокрым чавкающим звуком он радостно произносит : «Счастливых вам Голодных игр! И пусть удача всегда будет с вами!» Время тянуть жребий. Мартин пытается сказать: «По традиции, дамы вперед!», но на середине фразы откашлевается так, что микрофон пищит от улавливаемого звука. С походкой неуклюжего бегемота, он напраляется к девичьему шару. Сцена чуть ли не прогибается под ним, а топот его слоноподобных жирных ног и трости разносится по площади. Толпа замерла, когда его толстая рука опустилась в стеклянный шар и принялась рыться в поисках листочка. Эмметерио обожал растягивать этот момент, либо из-за собственного наслаждения, либо ему так говорят делать телевизионщики в наушник. Во время этого цирка с испуганными животными (нами) меня привлекли часы девушки рядом со мной. Капитолий разрешает взять с собой талисман из дома на арену. Обычно это украшения, мягкие игрушки — то, что напоминает о доме. Люди сразу берут это с собой на Жатву или ждут, пока родные принесут им что-то памятное на последнюю встречу. Как же щедро. А часики-то ничего... Серебрянные, с интересным изображением какой-то птицы, будто держащей стрелу клюве. И ремешок то что нужно... Мартин тем временем уже шагал с листочком назад к кафедре. Не отрывая взгляда от сцены, я аккуратно тяну руку, благо мы стоим чуть ли не вплотную друг к другу, а девчонка занята дрожью. Волнение в животе шевельнулось. Мне удаётся подцепить ремешок, и после я незаметно и быстро расстегиваю его. Моя рука рефлекторно дергается назад, когда я достаточно крепко держу часы, чтобы не потерять их. Аккуратно складываю одной рукой, подмяв ремешок под циферблат, и прячу между пальцами. Думаю толкну какому-то миротворцу или... — Финч Кроссли! — полупрокричав-полупрокашляв, объявляет Мартин. Часы выскальзывают из моих пальцев и разбиваются в дребезги. Вокруг слышны облегчённые и одновременно неловкие женские выдохи. Девушка, которую я только что обокрала, радостно дернула ладонями вверх и закрыла ими половину лица, зажмурив глаза и прыгнуа на цыпочках. Она сегодня вернется домой. К семье. А я чувствую, как земля уходит из-под ног.