Следы под дождем

      Из кабинета полковника они вышли вместе, но порознь. Кира — на полшага впереди, чеканный шаг, фуражка надвинута так, что глаз не видно. Иван — следом, чуть приотстав, но не плетясь, а держа дистанцию. Коридор второго этажа пах мастикой и дешевым «Кораллом» из уборной. Где-то за закрытой дверью гремели пишущие машинки — штабные оформляли бумажки. Из оперативного отдела доносился мат — там делили вчерашние задержания. — Зайдёшь ко мне через десять минут, — бросила Кира через плечо, не оборачиваясь. — Я подготовлю материалы по вчерашнему убийству. И принеси с собой папку с личным делом — хочу посмотреть твои аттестации из Пушкинского. — Они у инспектора отдела кадров, — ответил Иван. — Сама знаю. Забери. Скажешь, что я велела. Она свернула в боковой коридор, и её спина с погонами капитана растворилась в полумраке. Иван остановился на секунду, поправил галстук — не потому что волновался, а потому что привык перед боем проверять снаряжение. — Ну и характер у бабы, — повторил он старую мысль. — Как с такой работать? Ответ пришёл сам собой: никак. Просто делать свою работу. И не лезть под горячую руку. Кабинет Киры встретил Ивана той же геранью на подоконнике и той же стерильной чистотой на столе. Но сейчас на столе появилась новая папка — толстая, потрёпанная, с надписью от руки: «Убийство на Москворецкой набережной — дело №147». Кирпичные буквы, чернила «Радуга» — папка явно кочевала из рук в руки не первый год. — Закрой дверь, — сказала Кира, даже не подняв головы. Она перебирала какой-то протокол, водя пальцем по строчкам. — Садись. Иван сел на тот же стул, что и час назад. Положил перед ней папку с копией личного дела — едва успел сбегать в кадры, убедить сонную лейтенантшу расстаться с документами. Кира мельком глянула на папку, но брать не стала. — Сначала дело, — отрезала она. — Личное посмотрю потом, когда ты уйдёшь. Не люблю, когда сотрудники смотрят, как я их читаю. — Как скажете, — кивнул Иван. Она открыла папку №147, достала первый лист — фотокопию рапорта дежурного — и начала, будто читала лекцию нерадивому курсанту: — Вчера, в 23:10, на Москворецкой набережной, дом 14, корпус Б, в квартире 48 обнаружен труп Серебрякова Леонида Борисовича, сорока двух лет, предприниматель. Состоял на учёте в наркодиспансере, но последние два года чистый. Причина смерти: черепно-мозговая травма, предположительно, тяжёлым предметом. Предварительно — бита или монтировка. Квартира не закрыта, дверь не взломана, следов борьбы нет. Деньги, техника, ювелирка на месте. — Она подняла глаза. — Что скажешь? Иван переваривал информацию. Обычно такое убийство — либо заказное (предприниматель, деньги не тронуты — пахнет конкурентами), либо личное (дверь не взломана — либо свой, либо кто-то, кому открыли). Но Кира ждала не банальностей. — С чего начнём? — спросил он осторожно. — С того, — Кира встала, сняла с вешалки китель — надела поверх форменной рубашки, застегнулась на все пуговицы с той кошачьей быстротой, которую Иван уже заметил, — что выезжаем на место. Пока группа не затоптала всё к чертям. Фотографа и эксперта я вызвала на десять утра. У нас есть полтора часа, чтобы самим посмотреть квартиру, пока они не превратили её в филиал фотоателье. Иван поднялся. — Я без формы, — напомнил он. — В пиджаке. — Там не банкет, Киврин. Там труп. Поехали. «Волга» Киры встала у подъезда через двадцать минут. Двор был старый, спальный, ещё 70-х годов — панельные высотки с облупленными лоджиями, детская площадка с ржавыми качелями, бабки на лавочке, которые видели всё, но никогда ничего не говорят операм. Кира вышла из машины первой. — Ноги, Киврин, — бросила она, не оборачиваясь. — Ноги посмотри. У подъезда, у арки, у мусорных баков. Я наверх. Она ушла в подъезд, и Иван остался один во дворе. Это был его первый тест. Не тот, о котором говорили вслух. Настоящий. Он медленно обошёл двор, разглядывая асфальт. Ночью шёл дождь — весенний, лёгкий, но следы на земле остались. Впрочем, их было так много, что вряд ли можно было выделить что-то одно. Вчера здесь прошли десятки людей — жильцы, гости, патруль, скорая, первый наряд полиции. Но Иван заметил то, что другие могли пропустить. Под балконом третьего этажа, в кустах сирени, которая не цвела ещё, лежал окурок «Винстона» — не полностью докуренный, потушенный о подошву, без следа губной помады. Женщины чаще затушивают сигареты об край пепельницы или, если в кустах, — ногтем. Мужчины — подошвой. Он мысленно отметил место, сфотографировал на казённый «Зенит», который выдал ему эксперт, поднялся в квартиру. Кира стояла в прихожей, скрестив руки на груди, и смотрела в зал. Тело уже увезли, но на паркете остался мел — контур, в котором лежал Серебряков. Большая лужа запёкшейся крови в районе головы. — Ну? — спросила она, не оборачиваясь. — Что во дворе? — Окурок в кустах под балконом, — сказал Иван. — «Винстон». Потушен подошвой. Если это его убийца — курил после дела или до. Нужно дать экспертам на анализ слюну. Кира наконец повернулась. Взгляд — сканирующий, рентгеновский — прошёлся по лицу Ивана, задержался на секунду на его глазах, потом ушёл в сторону. — Хорошо, — сказала она сухо. — Запиши. А теперь — квартира. Что видишь? Иван прошёл в зал. Квартира была дорогой, но безвкусной — кожаные диваны, огромный телевизор, бронзовые канделябры, которые не вязались ни с обоями, ни с эпохой. Книги на полках стояли корешками внутрь — просто чтобы заполнить место. Серебряков явно не был интеллектуалом, но очень хотел им казаться. — Дорого, богато, без души, — сказал Иван. — Следов борьбы нет. Убийца либо свой, либо кто-то, кого Серебряков сам впустил и даже не испугался. — Умница, — Кира кивнула с той интонацией, которая могла означать и похвалу, и издёвку одновременно. — А теперь самое важное. Где у Серебрякова был кабинет? Это предприниматель. У него должен быть кабинет. Они нашли его в дальней комнате. Маленький закуток, превращённый в рабочий уголок: дешёвый письменный стол, компьютер — морально устаревший даже по меркам управления, куча бумаг на столе и два сейфа. Один — маленький, из тех, что продают в любом хозяйственном. Другой — массивный, старый, с кодовым замком, явно советский, ещё времён, когда сейфы делали на совесть. Маленький был открыт. Пуст. Большой — закрыт. — Так, — Кира нахмурилась. — Здесь интереснее. Убийца не взял деньги в спальне, не взял технику из зала, но забрал содержимое маленького сейфа. Что там могло быть? Не деньги — они бы тогда унесли и из спальни. Документы. Иван подошёл к столу. Бегло просмотрел бумаги — счета, накладные, квитанции. Ничего криминального. Но в самом низу стопки лежала визитка. Обычная, белая, типичная. «Автосервис на Привольной. Безналичный расчёт. Работаем с юрлицами». Ни имени, ни телефона. Только адрес. — Это откуда? — спросил Иван, протягивая визитку Кире. Она взяла её двумя пальцами, повертела, поднесла к свету. — Бумага дорогая, — сказала она. — Но не факт, что связано. Мог подобрать на улице, мог откуда-то из прошлого. Но адрес запомни. — Она сунула визитку в карман. — Вещдок. Они обошли квартиру ещё раз. Иван обратил внимание на то, что Кира не заметила: на подоконнике в зале стояла пепельница, полная окурков. Среди них — один «Винстон», такой же, как в кустах под балконом. Он тронул Киру за локоть — она дёрнулась, будто к ней прикоснулись раскалённым железом. — Что? — резко спросила она. — Пепельница, — Иван показал. — Винстон. Такой же, как во дворе. Серебряков курил «Винстон»? Кира молча посмотрела на окурки. Достала из кармана носовой платок, аккуратно взяла один, понюхала. — Курил, — сказала она. — Но тот, во дворе, мог быть и его. Бросил бычок, потом спустился вниз. Или кто-то другой. — Или убийца курил с ним до убийства, — закончил Иван. — Потом спустился, выкурил ещё одну — на адреналине — и потушил подошвой. Кира посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Неплохо, — сказала она наконец. — Для первого раза в городе. Но это только версия. А версии, Киврин, — она на секунду запнулась, будто не хотела произносить следующую фразу, — мы проверяем. Не влюбляемся в них. — Я не влюбчивый, — ответил Иван. — Это мы ещё посмотрим. Она вышла из квартиры, но на лестничной клетке остановилась. Повернулась к нему, и в свете грязной лампочки её лицо было не ледяным, а скорее усталым — на секунду, прежде чем маска вернулась на место. — И, Киврин. — Да? — Насчёт локтя. — Она помолчала. — В следующий раз не трогайте меня без разрешения. Я не люблю. — Понял, — сказал Иван. — Извините. Она не ответила «бывает», не кивнула даже. Спустилась по лестнице, гулко цокая каблуками, и Иван остался один в полумраке. «Какая же ты колючая», — подумал он. И пошёл следом. Обедали они порознь. Кира — в кабинете, чёрным кофе и сигаретой (хотя курить в помещении запрещалось, но капитану Шемаханской прощали многое). Иван — в столовой на первом этаже, где давали гречневую кашу с котлетой, пахло луком и дешёвым киселём. За его стол подсел эксперт Лёша Прозоров — маленький, суетливый, вечно в пятнах реактивов. — Слышал, к Шемаханской пришёл? — спросил он, намазывая масло на хлеб. — Сочувствую. — С чего сочувствие? — Иван не поднимал глаз от тарелки. — Она людей жрёт, Киврин. Не всех, конечно. Троих уже сожрала. Один запил, другой психанул, третий в паспортный стол сбежал. — Прозоров понизил голос до шёпота. — У неё чутьё, конечно, звериное. Но характер — как у цепной собаки. Кусается. — Я привит, — усмехнулся Иван. — Ну-ну, — Прозоров недоверчиво покачал головой и ушёл, оставив после себя запах формалина и жареного лука. Иван доел кашу, выпил компот и поднялся на второй этаж. У двери Кириного кабинета он услышал приглушённый голос — она говорила по телефону. Тон был официальный, сухой, но Иван уловил в нём нотку раздражения, какой не бывает при разговоре с подчинёнными или начальством. — Я сказала: не сейчас, Аполлон Митрофанович. У меня новенький, мы на выезде были. Нет, не обсуждается. До свидания. Аполлон Митрофанович — это полковник Сатанеев. Иван отступил на шаг, сделал вид, что рассматривает объявление на стене «Береги служебное имущество!», и только через минуту постучал. — Войдите, — сказала Кира. Уже спокойно. Он зашёл. На столе перед ней лежала распечатка — адрес автосервиса на Привольной, который они нашли на визитке, и ещё какие-то бумаги, которых не было утром. — Садись, — Кира кивнула на стул. — Я пробила Серебрякова по базам. Он был учредителем трёх фирм-однодневок. Всё через подставных лиц, но реально всем управлял сам. Обороты — приличные. Но налоги платил минимальные. Такая схема обычно работает в связке с кем-то из налоговой или полиции. Кто-то его прикрывал. — Вы думаете, убийство связано с его бизнесом? — спросил Иван. — Я пока не думаю, Киврин. Я собираю информацию. А думать будем, когда соберём достаточно, чтобы думать осмысленно. — Она подвинула к нему лист с адресом. — Завтра утром поедешь на Привольную. Не в форме. Как обычный клиент, скажешь, что хочешь машину в ремонт отдать. Посмотришь, кто там хозяин, чем пахнет, с кем Серебряков мог пересекаться. И без самодеятельности, понял? — Понял. — Простое задание. Справишься? — Справлюсь. Кира посмотрела на него с сомнением, потом кивнула и вернулась к бумагам. Это был жест «разговор окончен». Иван вышел. В коридоре, уже в полной темноте (управление экономило на освещении после восьми вечера), он столкнулся с Сатанеевым. Полковник шёл от себя, без кителя, в белой рубашке с закатанными рукавами — массивный, домашний, но опасный, как медведь, который только что проснулся. — Киврин, — он остановился. — Как первые впечатления? Не сбежали ещё? — Пока нет, товарищ полковник. — И не сбегайте. — Сатанеев хлопнул его по плечу — тяжело, по-свойски. — Она того стоит. Я про капитана. Она лучшая. Просто характер… тяжёлый. Но вы мужик здоровый, привыкнете. Если что — заходите, поговорим. Я в курсе всех дел. Он улыбнулся — широко, добродушно, совсем не по-полковничьи. И пошёл дальше, тяжело переставляя ноги. Иван смотрел ему вслед и чувствовал что-то нехорошее. Не угрозу. Не подвох. Что-то другое — смутное, вязкое, как утренний туман над Москворецкой набережной. «Слишком добрый для полковника, — подумал он. — Слишком близкий для начальника». Но он отогнал эту мысль и пошёл. Он сидел на кухне, пил чай и перебирал в голове события дня. Труп. Кира. Окурок. Визитка. Сатанеев, который слишком добр. И где-то на дне сознания, как тот «винстон» в кустах, тлела одна фраза Киры. «Не влюбляйтесь в версии». Он не влюблялся. Но чутьё, которое не раз спасало его в Пушкинском, говорило: в этом деле что-то не так. И не только в деле. В самом управлении. В отношениях между капитаном и полковником. В его собственном переводе, который выглядел как повышение, а пахло ссылкой. Иван доел печенье, выключил свет и лёг спать, зная, что завтрашний день не будет легче сегодняшнего. А на другом конце города, в своей холодной квартире с идеально чистой посудой и застеленной кроватью, не спала Кира Шемаханская. Она смотрела в потолок и прокручивала в голове утреннюю сцену с окурком. Иван заметил то, что она пропустила. Она — лучший оперативник управления, с сотней раскрытых дел, с чутьём, которым восхищался даже Сатанеев — пропустила окурок в кустах и «винстон» в пепельнице. А новенький, из Пушкинского, заметил. Это бесило. Это пугало. Это заставляло её чувствовать то, чего она не хотела чувствовать — уважение. К человеку, которого она решила не принимать. «Завтра поедет на Привольную, — подумала она». Она перевернулась на бок и закрыла глаза. За окном моросил дождь. Тот самый, московский, въедливый, который, кажется, идёт специально для того, чтобы смывать с асфальта следы преступлений, которые не успели раскрыть.