Я не буду смотреть

      Хан разлепил глаза рано утром. Какой чёрт его заставил проснуться в пять утра — не ясно. Почувствовав гудящую боль в голове, стало понятно: утро будет недобрым. Джисон перевернулся на живот, подмяв под себя одеяло, и зарылся лицом куда-то в подушку. Головная боль была такой сильной, что Хан бы предпочёл, чтобы какой-нибудь добродушный человек свернул ему шею, лишь бы не ощущать этого. Мозг пульсировал, давил на черепную коробку, глухой волной боли отдавал в виски. Ощущение, будто голову вдоль прорубают. Следующее, что почувствовал Хан, — это грязное тело. Он ужасно вспотел ночью. Будто марафон пробежал. Волосы, наверняка, слиплись. Студент ни капли не сомневается, что весь его видок нездоровый и помятый. Хан попытался уснуть, но не получалось. А новой проблемой стала жажда. У парня болит горло, будто у него там стая кошек царапает. Джисон приподнялся на локтях, проморгался. Тут и встал вопрос: — Блять, где я... — Хан взялся за голову. Студент осмотрел комнату, в которой ночевал. Он не у себя дома, и, по сути, раз он не у себя, логично, что у Чонина. Но нет же. Хан бы узнал комнату Яна даже при сильном похмелье. Не сумев понять, где он, Джисон попытался вспомнить ночь. Он чётко запомнил, что забрал его из бара Чонин, помнит, как сидел в машине, а дальше всё очень смутно. В голове всплывают лишь обрывки грохочущей музыки и яркие светодиоды. Всё. Больше он не в силах вспомнить. Джисон лениво сел на край кровати, поставив ноги на пол. Ступнями он почувствовал что-то мягкое. Это были пушистые домашние тапки. Джисон не знает, в чьём он доме, но ему начинает нравиться. Собравшись с силами и мыслями, парень поднялся на ноги. Через острую боль в пояснице и шее он направился к двери. Выйдя из спальни, Хан оказался в зале. Интерьер преимущественно в серых тонах. Сразу в глаза бросилось панорамное окно слева. Там же стоит громоздкий диван цвета хаки. С правой стороны находится плита, вытяжка, холодильник, кухонный гарнитур. На две части комнату делит кухонный остров. — Рано ты, — у Джисона чуть сердце в пятки не ушло, когда он услышал чужой голос чуть позади себя. Он почти подпрыгнул от неожиданности и обернулся. — Эй-эй, спокойно. Это я. — Кошмар. Ты же почти голый, — комментирует Хан, оглядывая парня перед собой, который, кажется, только что вышел из душа. — Ну извини, не знал, что ты проснулся, — высокий мужчина направился к кухонному острову, натягивая футболку. Джисону почему-то стало стыдно за то, что он вообще здесь находится. Чужой дом, а он сюда завалился пьяный в хлам и провёл здесь всю ночь. — Эм... Где Чонин? — Хан идёт следом за мужчиной. Тот наливает в стакан воду, достаёт таблетку от боли в голове и протягивает Джисону, — Спасибо, — Хан кладёт таблетку на язык и запивает водой. Он подмечает, что молодой человек весьма наблюдателен. — А ты его не заметил? Он с тобой в одной комнате спал. На полу, правда, но ничего, так ему и надо. — А ты... — тянет Хан, в попытке вспомнить имя. — Хёнджин, — напоминает мужчина и подмигивает, — Нормально вчера тебя убило, раз ты имя не можешь вспомнить. Что ты такое пил? В клубе ты отказался от мартини. Сказал, что тебя и так плющит. — Мы ещё и в клубе были, — тяжёлый вздох, — Я пил какой-то коктейль. Но не могло же меня с него так убить. Хван прыснул от смеха. Его веселит это, а вот Хану не очень смешно. — Если нужно, сходи в душ. Полотенце бери любое. Там всё есть. А если понадобится одежда... — Ага, премного благодарен, — не даёт договорить Хан и торопится в душ, оставляя Хёнджина наедине с собой. Тот смотрит на исчезающий в темноте коридора силуэт. Хван мочит кончиком языка губы и ухмыляется, когда Джисон скрывается за дверью.

***

На часах 9:40. Хан опоздал в университет на полчаса, что было не очень-то хорошо. Вообще сегодня день не его. Единственное, что спасало этот день — осознание, что вечером он сходит в последний раз на мероприятие строительной корпорации и больше его не заставят посещать это кошмарное место. Пары бесполезные, так что Джисон может расслабиться и доспать те пару часов, что недоспал утром. Этим он обычно и занят на монотонных лекциях. Сон для Хана — на вес золота. Ему сложно заснуть, а если всё же и удаётся, то вскакивает через несколько часов. В дни, когда хочется нормально поспать, он пьёт, так как на пьяную голову проще провалиться в сон. Если возможности выпить нет, то Джисон не спит до тех пор, пока тело само не сдастся. Когда мозг убивает Джисона — Джисон убивает тело. Только так разум сдаётся. Глаза Хана открылись, когда в заднем кармане джинсов завибрировал телефон. Он достал его, дабы посмотреть, кто ему пишет. Джисону подумалось, что это Ян хочет узнать, когда тот будет свободен, но на экране он видит сообщение от незнакомого номера с никнеймом «彼岸花». 彼岸花 (09:54): «Ты добрался вчера до дома?» Джисон втыкал в телефон. Он не сразу понял, кто это. Даже посмотрел профиль, в надежде найти фотографию человека, который пишет, но там даже на аватарке не человек, а бело-рыжий кот. Пришло новое сообщение: 彼岸花 (09:54): «Кстати, я тебе не подставка. Больше не укладывайся на мою ногу, обнаглевший.» Теперь Джисон понял, кому принадлежит аккаунт. На его лице появилась довольная улыбка.

Вы (09:55):

«Ты спросил, потому что боялся, что меня убили?»

彼岸花 (09:55): «Частично. Что убили и не позвали посмотреть на твой труп.» Хан шлёт стикер среднего пальца на последнее сообщение Минхо. Он нажимает на аватарку мужчины и прыщет от смеха. Кто бы мог подумать, что такой ледяной человек окажется кошатником? Хотя, есть в этом что-то. Ли сам как кот. Особенно глаза. И, блять, этот мурчащий акцент. Хан тает, когда слышит этот мурчащий, ласкающий слух голос. Он готов задавать самые наитупейшие вопросы Минхо, лишь бы слушать это мягкое кошачье мурчание. Только Ли может так мурлыкать слова. С какой стати Хан сравнивает Минхо с котом? Неважно. Он подумает об этом позже. Адвокат Сон (09:59): «Господин Хан, есть возможность подъехать сегодня в районе пяти? Ха Мингёля снова оправдали.» Прочитав сообщение, Джисон сжал телефон так, что костяшки пальцев побелели. Внутри него разгорался пожар гнева, тело превратилось в напряженный комок. Хан, вероятно, не осознавал этого, но его челюсти были так стиснуты, что слышался скрип зубов. Он знал – этот ублюдок всегда найдет лазейку. Эта изворотливая тварь сделает всё, чтобы выйти сухим из воды. "Ненавижу, ненавижу, ненавижу" Он быстро набирает сообщение «буду в пять» и откладывает телефон на край стола. По окончании пар Хан быстро собирается. Ему как можно скорее нужно попасть к адвокату. Студент быстрым шагом двигается по учебному корпусу, уткнувшись в телефон. Именно сегодня ни одно такси не желает ехать с одного конца Сеула на другой. Блять. Не замечая ничего вокруг, Джисон сталкивается с кем-то плечом. — Пардон, — он отрывается от телефона, чтобы посмотреть, с кем столкнулся. Перед ним девушка. Судя по тому, как она наигранно улыбается и отряхивает плечо после столкновения, можно понять, что дама "благородных кровей". Хан поднимает взгляд чуть выше и видит кота в чёрной рубашке. — Только про тебя вспоминал, Ли. — Ты практикуешь ходьбу в экстремальных условиях, чтобы самому добираться до дома после бара, Хан Джисон? — почти смеётся мужчина, указывая словами на то, что Хан идёт, сломя голову, так ещё и не глядя. Он чуть наклоняется, когда девушка рядом обращается к нему. Джисон окидывает их взглядом и только тогда замечает, что эти двое стоят под ручку. Мерзость. Почему Хан считает это мерзким? Он не знает. Но скорее всего ответ кроется в том, что у Джисона невероятно острая чуйка на гнилых людей. А от этой дамы за километр несёт прогнившим сердцем. — Нет, я специально не буду это практиковать. Теперь у меня есть твой номер, и чтобы ты не расслаблялся, я буду постоянно тебе звонить, когда мне надо домой после бара, — он подмигивает. Хан замечает, как девушка закатывает недовольно глаза при упоминании алкоголя и бара, на что Джисон неосознанно морщит нос. Становится ясно: дама — та ещё заноза. — Нет-нет-нет, я не выдержу, если ещё раз увижу твоих дружков, — Ли как-то мрачнеет. — Ты про Чонина? Он же пай-мальчик. Чем он тебе не угодил? — Я не про него, — Минхо вздыхает, когда видит изогнутую бровь Джисона и непонимание в его взгляде, — Неважно. Джисон шумно цокает языком и смотрит на время. — Мне пора, — он разворачивается на пятках и машет рукой. — Пошёл осушать какой-то бар? — Нет. Сегодня не пью, — Хан весело щёлкает языком, — Но если ты сегодня пьёшь, — он жестом показывает "набери мне" и скрывается за одной из дверей. Лицо Джисона принимает вновь напряжённый вид, когда, выйдя из универа, он осознаёт, что ни одна машина такси так и не едет. Парень нервно оглядывается по сторонам. Ни одного знакомого на машине нет. — Куда спешишь? — слышится сзади уже знакомый голос, на который Хан немедленно оборачивается, — Я мимо проезжал. Вспомнил, что ты карточку у меня дома оставил и решил заскочить. Хван вставляет карточку между пальцами Джисона. — Ты занят? — подходит ближе Джисон. — Воу, полегче, мог и поделикатнее спросить о моём статусе, — поднимает руки Хёнджин. — Придурок, я не об этом, — шипит Джисон, прикладывая ладонь к своему лбу. — Я понял, понял, — смеётся Хван, — прыгай в машину. Отвезу куда надо. Джисон готов был руки целовать Хёнджину, ей-богу. Вот что значит "в нужное время, в нужном месте". Хан быстро сел в чёрный Porsche 918, дверь которого ему открыл Хван. Невольно он оглядывает шикарный салон. Оказалось, удобно, когда есть знакомый-лихач. Только скажи "нужно срочно", и ему уже плевать на цвет светофора. Вообще, у Джисона есть ещё час, и спешка ни к чему, но тема, касающаяся Ха Мингёля, щекочет нервы и заставляет просыпаться среди ночи, поэтому Хану важно разобраться со всем этим дерьмом как можно скорее. Минуло каких-то двадцать минут, и вот парни были уже на другом конце города. — Адвокат? У тебя проблемы с законом, Хан? — удивляется Хван, читая жирный шрифт над главным входом в здание. Мужчина замечает нервные движения своего попутчика, рассеянный взгляд и явную тревогу. — Эй-эй. Ты нормально? — он касается плеча Джисона. — Нет, у меня нет проблем с законом, — Хан довольно резко убирает чужую руку со своего плеча и быстро покидает автомобиль. — Спасибо, что подвёз. — Я тебя подожду здесь, окей? — Не нужно, езжай, — Хан делает шаг в сторону здания. — Я правда могу подождать, — продолжает настаивать. — Не нужно, Хван. Спасибо. — звучит раздражённо. И напряженная спина исчезает за тяжелой дверью, оставляя Хёнджина одного уже второй раз за сутки. От одного вида этого здания уже подкатывало к горлу. Хан не желал возвращаться сюда, но, блять, обстоятельства вынуждали. По привычке студент направился к лифту, нажав кнопку третьего этажа. Кровь пульсирует во всём теле. Блядская тревога опять началась. Хан кладёт руку на грудь, чтобы контролировать собственное дыхание. Как же его всё это заебало. На третьем этаже Джисон прошёл по коридору, его шаги остановились у двери кабинета, ставшей уже привычной, с номером «505». Он набрал в лёгкие воздух и постучал. Из-за двери послышалось глухое приглашение: "Войдите". Хан аккуратно толкнул дверь и переступил порог. — Здравствуйте, господин Хан, — встречает его мужчина средних лет и сразу жестом приглашает присесть в кресло. — Думаю, вы ознакомились с документами по пути сюда и подробности вам не нужны. Перейдём сразу к сути нашей сложившейся ситуации. — Здравствуйте. Да, пожалуйста, — Джисон садится на мягкое кресло, сразу начиная трясти ногой. Он не в силах скрыть свою тревожность. — Меня мало волнует, каким путём Мингёл обвёл судей вокруг пальца. Важно лишь, чтобы его посадили. — Да, я знаю, господин Хан. Так вот, начну объяснять. Во-первых, забудьте, если ранее я вам говорил, что мы были в сложной ситуации. По сравнению с этой, прошлые случаи — ничто. Мы почти в безвыходном положении. Через три дня состоится второй суд. Не хотелось об этом говорить, но обвинения теперь идут в вашу сторону, господин Хан, — адвокат наливает Джисону стакан воды и ставит перед ним на стол. Затем предоставляет кипу бумаг. Джисон горько усмехается. Он трёт переносицу и шумно выдыхает через рот. — Обвинения в мою сторону? Он решил настолько себя обезопасить, что выставил себя жертвой, — трёт переносицу и шипит: — Ну что за цирк. — Хан выпивает стакан воды и прочищает горло, ком в котором парень старательно скрывает. — Что нам делать, адвокат Сон? Если я буду находиться под обвинением, то не смогу дальше бороться за то, чтобы Мингёля посадили. — Да, вы правы. Ха Мингёль играет грязно, что видно невооружённым глазом. Не знаю, нарочно судьи закрывают на это глаза или нет, но факт остаётся фактом. Если на следующем суде мы не отстоим сторону и не снимем обвинения, то придётся и нам переступить на тёмную сторону, господин Хан. — Вы и такое умеете? — Джисон изогнул бровь в удивлении, но быстро лицо приняло серьёзное выражение. — Как же это бесит. Почему я должен отвечать той же волютой, что и Мингёл, если единственный грязный человек в суде — он. Он по закону не мог меня обвинить, так как сам является обвиняемым. Подсказывает что-то мне, что не должны мы лезть из кожи вон, чтобы доказать свою правоту. Не так всё должно работать, — у парня уже кипит мозг. — Ситуация «рука в дерьме», — адвокат уже тоже тяжело вздыхает, — Извиняюсь за выражение. — Джисон на это махнул рукой, мол, всё хорошо. — Какое он хоть обвинение мне приплёл? — незаинтересованно спрашивает Джисон. — Уклонение от налоговой инспекции. — Хан заливается смехом, когда слышит эту чушь. — Ха Мингёл обернул предоставленную вам государственную помощь после гибели матери так, что суд действительно поверил, что это было уклонение от налогов. А то факт того, что они же и выдали вам эти деньги их, кажется, вообще ничем не смутил. — Да я джекпот словил!

***

От адвоката Хан уезжал невероятно раздражённый. Его сердце до сих пор бухало так, что, наверное, водитель мог услышать. Тревога не покидала парня, а, наоборот, нарастала, давила на грудную клетку, сжимала её и не давала спокойно дышать. Всю дорогу Хан чесал запястья, пытался сверить какие-то бумаги, надеясь, что, может быть, это какая-то ошибка и Мингёль не сумел уклониться от обвинений, но нет. Пик тревоги выпал на момент, когда Джисон только-только вышел из такси. В каждом человеке он видел эту сволочь, своего некровного отца. Его грудная клетка ходила ходуном от грохочущего сердца. Дыхание стало сбиваться, вскоре вызвав головокружение. Обычная тревога переросла в паническую атаку. Блять, как же всё плохо. Джисон не отдавал отчёт своим действиям. Он делал всё лишь по интуиции, поэтому первым его действием стал поиск укромного места. Так как уже стемнело и улицы освещают лишь фонарные столбы, укромное место нашлось само собой: уединенная скамейка под массивным деревом. Хан, шатаясь из стороны в сторону, без возможности сохранять координацию движений, сел на корточки справа от деревянной скамьи, ухватившись за железную спинку. Его жутко трясло и земля будто уходила из-под ватных ног. Было так плохо, что хотелось упасть в обморок, чтобы не чувствовать это всё. На его голову давили пугающие мысли, всплывал образ погибшей матери перед глазами и силуэт ублюдка-отца. Джисон прижался лбом к железному корпусу скамьи и закрыл глаза в попытке успокоиться. Не вышло. Хан почувствовал, как по щекам предательски покатились слёзы, а тело стало содрогаться от всхлипов. Ему, блять, страшно. Не больно, не грустно, а жутко страшно. Впервые за двадцать пять лет он ощущал страх, а не просто тревогу. Все эти чувства копились в нём долгие пять месяцев, в итоге оказавшись динамитом в черепной коробке, фитиль которого догорел именно сегодня, когда всё и так дерьмово. Хан плакал, не в силах ничего поделать с собой. Он не знал, что ему делать дальше. Его целью было отправить Ха Мингёла за решётку, но отец стёр все пути к достижению этой цели, оставив лишь ненадёжный мостик, который может с грохотом провалиться, как только Хан на него ступит. В груди кольнуло от осознания, что Джисон даже после смерти матери, не может её защитить от прогнившего отца. Сколько лет она потратила на то, чтобы уберечь любимого сына, сколько раз она вставала под стальные кулаки, лишь бы её Хани не пострадал, сколько ударов она вытерпела, защищая своего единственного и любимого ребёнка. Один такой удар стал последним для неё. Но этот удар пришёлся на сына, на её душу. Она ценила своего ребёнка, который всегда помогал по дому, бережно целовал мамины руки и обещал защитить её, когда вырастет. Причина смерти: остановка сердца. Мама ушла тихо, спокойно. Легла спать, но так и не проснулась. Прежде чем покинуть этот мир, она оставила письмо для сына. Оно, наверняка, не должно было стать предсмертным посланием, но так вышло. В письме не было слов «прости», «будь сильным», «ты справишься». Были лишь нежные, любящие: «Люблю тебя, мой дорогой Хани», которые навсегда отпечатались в глазах, памяти и сердце. Мама всегда говорила сыну:

"— Ты защищаешь меня всегда. Даже, когда сам не осознаёшь этого. Мне достаточно твоего сонливого «Мамуль» по утрам, чтобы почувствовать себя в безопасности, мой хороший Хани."

И Джисону искренне хочется верить в её тогда сказанные слова. Он чувствует себя трусом, который боялся отца, прятался за мамой, вместо того чтобы защищать её хрупкое тело и сердце. Резко в памяти всплыли мягкие мамины руки, которые Джисон так любил целовать. Он помнил, как её пальцы гладили копну непослушных волос, когда ещё маленький Хан не мог уснуть, как эти руки вытирали его слёзы со щёк, как гладили его и в подростковые времена, как нежные ладони касались лба, чтобы проверить температуру. Он даже помнил их запах... Руки мамы всегда пахли кремами из круглосуточного магазина у дома и луком из-за частой готовки. Только вот Джисон начинает забывать её бархатный голос, что раздавался в тишине дома, когда приходило время обедать. Хану стало больно от того, что он начинает забывать единственного человека, кто так им дорожил. — Прости, мамуль... Прости меня, пожалуйста, — сквозь рыдания шепчет Джисон и зарывается лицом в собственные ладони, надеясь ощутить в них хоть капельку чего-то родного. Но это его руки, а не мамины. Минул час или два. Хан не считал. Всё это время он сидел на лавке, и первые полтора часа горько плакал. Сейчас нахлынувшие эмоции более-менее отступили, но тело Хана всё ещё содрогалось от тихих всхлипов и мелкой дрожи. Ужасные мысли уже не плавали густой пеленой в голове, но чувство страха всё ещё остаётся при Джисоне. Кто бы мог подумать, что подонок Мингёль настолько испоганит жизнь Хана. Смерти матери ему, видимо, было недостаточно, поэтому он решил оставить чёткий отпечаток в голове сына, чтобы тот мучался до конца своих дней. Хан вытер слёзы и без того уже сырым рукавом и подумал, что нужно как-то заглушить стресс. Вновь браться за табак не хочется, а нормальных баров поблизости нет. Или есть. Джисон вспомнил, что в десяти минутах ходьбы расположено то японское заведение. Как же оно называется?.. Точно, «Покой». Джисону бы сейчас не помешал покой. Или упокой. Стоя перед стеклянной дверью заведения, Хан сомневался, стоит ли туда вообще идти. Он просто представил, как выглядит в данный момент: подавленный, с красными от слёз глазами, кровоподтёками на запястьях, дрожащий, нервный, с растрёпанными волосами. Одним словом — жалко. Блять, каким же слабаком он себя сейчас чувствует. Дверь за спиной тихо брякнула. Он всё же зашёл в заведение. Здесь всё так же. Даже бармен на смене тот, что был вчера. На ватных ногах Джисон подходит к стойке и садится на шаткий стул. Он протирает лицо двумя руками, а затем подзывает мужчину за барной стойкой. — Мартини. Любой, — выдавливает из себя парень. Бармен кивает в ответ и ставит перед Ханом бутылку и стакан. — Лёд? — спрашивает мужчина. — Да, пожалуйста, — когда Джисон получает порцию льда в свой стакан, он достаёт два кубика и прикладывает к вискам. За спиной раздаётся тихий кашель, привлекающий внимание, а затем слева кто-то усаживается. Хан чувствует взгляд на себе и молится, чтобы это был не Минхо. — Я думал, ты важными делами занят, а ты пропускаешь мероприятие корпорации здесь, — Минхо шарахается, когда Джисон молча поворачивается к нему лицом. Он присвистнул: — Вид у тебя дерьмовый. — Спасибо, — хрипит Джисон и наливает себе в стакан со льдом алкоголь из бутылки. Ли оглядывает Джисона повторно. Незамеченными остаются только кровоподтёки на запястьях, которые Хан расчесал от нервов. — Эм, слушай, я не мастер поддерживать, но ты можешь рассказать, если случилось что-то, — мужчина смотрит, ожидая реакции, но младший лишь отрицательно качает головой. — Хорошо. Ли старается в открытую не пялиться на Хана, но даётся это с трудом. Минхо даже тон голоса изменил, чтобы не усугубить ситуацию. Он хоть с ледяным сердцем человек, но всё же понимает: если вечно смеющийся и жизнерадостный парень выглядит так подавленно, то дела идут дерьмово. Минхо подмечает, что выглядит Хан действительно плохо. Какой-то разбитый, что ли? Вслух мужчина это не говорит. — Почему ты опять сюда пришёл? — переводит тему Ли и разбавляет тишину. — Не знаю, — Хан пожимает плечами. — Красиво здесь. И спокойно. Не зря бар назвали «Покой». — Хан делает два решительных глотка из стакана. — «残り» переводится как «отдых». Хотя покой тоже подходит. — У кого что болит, — Джисон горько усмехнулся. Минхо кивнул. Он получил свой коньяк и стопку, сразу выпивая первую. — Чочин (提灯). Так называются подобные бумажные фонарики, — Ли указывает на ближний красный фонарик. — Японская живопись – кайга (絵画). Это общее название. А это полотно с самураями называется ямато-э (大和絵). — Минхо захотелось отвлечь этого парня, что-нибудь рассказать, но у него историй-то нет. Поэтому мужчина решил делать то, в чём хорош, — говорить по-японски. — Откуда ты так хорошо знаешь японский? Тебя учил кто-то? — Минхо мимолётно улыбнулся на вопрос Хана. Ему удалось занять чужую голову чем-то, кроме грустных мыслей. — Я до девятнадцати лет в Японии жил. Потом переехал сюда, к отцу, — уголки губ мужчины приподнялись от тёплых воспоминаний. — Было непросто отвыкнуть от привычной мне интонации. — Твой акцент выдаёт в тебе японца. Все говорят слоги твёрдо, а ты будто мурлычешь, — парень чешет нос. На Минхо не смотрит. — А ещё глаза. Они у тебя кошачьи. Это тоже связано с Японией, так как там много кошек, если я не ошибаюсь. Только вот у всех кошек взгляд немного надменный, властный, а у тебя чистый лёд. Иногда мне кажется, если я посмотрю в твои глаза, то замёрзну, — Джисон сморщился, когда договорил. Собственные слова ему послышались как-то слащаво для диалога между двумя взрослыми мужчинами, которые лично знакомы лишь два дня. — Если на людей смотреть по-другому, то они будут наглеть и плевать тебе в лицо, — Минхо ткнул в бок Хана локтём. — Ты ведь знаешь это. — С чего ты взял? — Хан ткнул его в ответ. — Ты тоже с холодом смотришь на людей. Не на всех, правда, но всё же. Ты не смотришь на людей с любовью, Хан Джисон. — Не смотрю, — подтверждает Хан. — А с чего ты такой разговорчивый сегодня? — студент наконец-то поворачивается к Минхо лицом, показывая глубокие медовые глаза. Мужчина пожимает плечами. — Возможно, мне понравились твои тупые шутки. Мало кто осмеливается провоцировать меня, а ты без каких-либо колебаний лезешь напролом. Хочется тебе втащить за это, конечно, но ты и так хреново выглядишь, — Ли выпивает стопку под глупую, но благодарную улыбку Джисона. Хан резко встаёт и потягивается на месте. — Пошли. Ты обязан со мной прогуляться, Ли Минхо, — Джисон оплачивает свой недопитый алкоголь и стучит по плечу Ли ладонью, — Идём, я говорю. Минхо закатывает глаза. Он противится где-то с полминуты, но всё же поднимается со стула с тяжелейшим вздохом. В течение трёх часов Хан и Минхо бесцельно бродили по улицам, погружаясь в атмосферу ночного города. Они, словно дерзкие старшеклассники, покупали коньяк в круглосуточных магазинах, а затем с азартом делили уличную еду, исход битвы за которую решался в "камень-ножницы-бумага". Быстро пьянея, они толкались по пути к детским качелям, где их хохот разносился во всё горло, и все заботы отступали на второй план. Хан даже на время вычеркнул из памяти, как всего три часа назад захлёбывался в слезах и дрожал. Немногие способны поднять Джисону настроение, но этот "коточеловек" каким-то чудом сумел это сделать. Ещё несколько часов назад Хан считал, что только алкоголь может заглушить его боль, тревогу и страх. Он ошибался. Всё это время Джисон отчаянно старался смеяться громче, говорить больше, пить быстрее, но всё равно замечал, что руки по-прежнему дрожат. — Я не знал, что в тебе столько ребячества, Ли Минхо. Это ж надо было додуматься закатить продавцу мороженого истерику из-за того, что рожок не такой, как на упаковке, — Джисон изгибался во все стороны от смеха, сидя на лавочке, пока в руках булькала бутылка коньяка. — Ты на себя-то посмотри, Хан Джисон. Орёшь как резаный, — Ли прыснул от смеха и полной грудью втянул воздух, — Я тоже не знал, что в свои двадцать семь лет буду так себя вести. — Тебе двадцать семь? — Джисон взглянул на кивающего Минхо, — Ты всего лишь на два года старше меня. — Серьёзно? Я думал, тебе не больше двадцати трёх, раз ты в университете учишься. А почему так? — Минхо посмотрел на пожимающего плечами собеседника. На какое-то время они замолчали, наслаждаясь тихой ночью, — Ты замёрз? Руки дрожат, — Ли указал на действительно дрожащие руки Хана, которые тот сразу убрал в карманы. — Да, немного... — Хан потупил взгляд и слегка отвернулся корпусом от мужчины. Тот понял без слов. — Ты можешь рассказать, Хан, — начал осторожно Ли, — Да, я не похож на человека, которому можно доверять что-то, но я правда умею... Ты плачешь? — Минхо округлил глаза, когда увидел, как Джисон вытирает слёзы рукавом. — Я пытаюсь посадить своего отца, — признался младший. — Он убил мою маму. Он убил её, Минхо. Я держал её холодное тело, видел посиневшее лицо и чувствовал, как её сердце больше не бьётся. Я правда стараюсь посадить этого ублюдка, но каждый раз с грохотом проваливаюсь! Я не смог защитить маму при жизни, поэтому надеюсь сделать это хотя бы сейчас... — Джисон сложился пополам, прижавшись корпусом к ногам, стараясь спрятать свои поганые слёзы. Его снова трясёт. Минхо внимательно слушает. Он не перебивает Хана ради бесполезных слов по типу: «всё будет в порядке» или «ты справишься». Мужчина просто внимает, как и обещал. — Похороны стали самым болезненным моментом. В тот день я остался совершенно сухим, ни слезинки не пролилось. Но когда я вернулся в опустевший дом и лёг, я почувствовал, как часть меня умерла вместе с мамой. Дом без неё стал тёмным, безжизненным пространством. И первое, что я видел, закрывая глаза, — это её глаза. Те самые, с морщинками у уголков, когда она улыбалась, тёплые и полные жизни. Минхо, я тогда возненавидел весь мир. Мне хотелось вскрывать глотки людям, когда в агонии и слезах я бился головой об стену, — продолжил Хан, его голос стал едва слышным из-за дрожи. — Целую неделю я молился, чтобы это оказалось глупой шуткой, чтобы мама вот-вот зайдёт домой после работы, попросит меня выкинуть мусор, и весь этот кошмар исчезнет... — он замолчал на пару минут. — Прости, что ною тебе, Минхо. Я обычно так не делаю, честно. Я ненавижу казаться слабаком. Мне жаль, что я расплакался. Прости. Минхо ничего не отвечает. Лишь слышится шуршание с его стороны, а потом Джисон чувствует, как его голову накрывает чужая кожаная куртка, пропитанная запахом ванильного табака и дорогого парфюма. И тихое: — Плачь ещё, если хочется. Я не буду смотреть, — Ли почти невесомо коснулся спины Хана. Такой мелкий поступок, а сказал больше любых слов. Глаза парня вновь наполнились солёными слезами, губы задрожали, и послышался всхлип. Он закутал лицо в чужую куртку и продолжил плакать. — Спасибо, Минхо... — послышалось из-под чёрной куртки. Теперь Хан плакал от благодарности.