Пролог. Сумерки над Хосу

Когда-то воздух на пляже Такаоба пах солью и железом — от старых контейнеров, которые Изуку Мидория мечтал однажды расчистить. Ему было шесть, и мир был огромным, ярким, как плащ Всемогущего. В его записной книжке, которую он прятал под подушкой, уже жили тридцать семь проанализированных героев, а лучший друг Кацуки Бакуго со снисходительной усмешкой учил его пускать искры. — Ты без причуды, Изуку, но смотреть умеешь. Запомни: слабаки выигрывают только в книжках. Изуку смеялся. Он не обижался. В его груди горело такое жаркое, такое наивное пламя веры в справедливость, что он был уверен: *причуда у него обязательно будет*. Просто чуть позже. Как у мамы — левитация мелких предметов. Как у папы — огненное дыхание, от которого в доме всегда было тепло. Семь лет. Белые кабинеты Центра Развития Квирков. Медосмотр, который должен был стать началом легенды. Врач с усталыми глазами долго водил каким-то датчиком над его ступнями, хмурился, сверялся с экраном. Изуку сидел смирно, сжав кулачки так, что побелели костяшки. Он чувствовал, как внутри, где-то глубоко в костях, пульсирует пустота. Не сила. Не дар. А тишина. — Мистер Мидория… — врач почесал затылок. — У вас биологически отсутствуют вторичные каналы выработки квирк-фактора. Боюсь, это окончательно. Вы — безликий. Мать заплакала в тот же вечер. Но не потому, что он стал безликим. А потому, что она вдруг поняла: её сын — не особенный. Изуку тогда не знал, что этот день станет первым кирпичом в стене, которая вырастет между ним и всем миром. Всё по-настоящему рухнуло через год, на мониторе в гостиной. Всемогущий, улыбающийся во весь экран, разбивал очередного злодея в крошево, и Изуку смотрел на героя с таким восторгом, что сердце, казалось, выпрыгнет из груди. Но когда он повернулся к матери, чтобы разделить это чудо, Инко Мидория сидела, поджав губы, и смотрела сквозь него. — Мам? Ты видела? Он такой… — Замолчи, Изуку. — Её голос был сухим и колким. — Не позорься. Герои не спасают таких, как ты. Таких, как ты, даже не замечают. Он не поверил сначала. Он решил, что мама просто устала. Что она зла на свою скучную работу в офисе. Но на следующий день она не приготовила ему завтрак. А через неделю, когда он пришёл из сада с синяком под глазом (дети играли в героев, и Изуку, как безликому, досталась роль «заложника», которого лупили по-настоящему), она лишь бросила холодное: — Не ной. Ты сам выбрал быть таким. Так началась зима. Внутри его дома. Снаружи — тем более. В саду воспитатели отворачивались, когда его ставили в угол за то, чего он не делал. В школе парты всегда стояли так, чтобы его место было в самом конце, у бака с мусором. Но настоящим кошмаром стал Бакуго. Кацуки вдруг взбесился. Как будто само существование Изуку, который не получил причуды, но продолжал улыбаться и записывать подвиги героев, было личным оскорблением для его королевского величия. — Ничтожество, — шипел Бакуго, прижигая его руку искрами. — Дрыщ. Как ты смеешь смотреть на героев своими пустыми глазами? Ты даже не достоин быть их мясом. Они жгли его форму. Прятали туфли в зимой в сугробе. А один раз, в день выпускного из начальной школы, Кацуки на глазах у всей параллели швырнул его в фонтан и сел сверху, не давая вынырнуть, пока лёгкие Изуку не наполнились хлоркой. — Утони, — тихо сказал Бакуго. — Все будет проще. Изуку не утонул. Но что-то внутри умерло в тот день. Перестало биться. Позже он назовет этот момент «нулевым километром». **Кошка и дом, который перестал быть домом** Мать он всё равно любил. Странно, глухо, по-собачьи. Даже когда она перестала разговаривать с ним, кроме как через список покупок на холодильнике. Даже когда однажды, заплаканная и злая, она закричала: — Ты мне жизнь сломал! Если бы я знала, что рожу пустое место, я бы… Она не договорила. Изуку тогда было двенадцать, и он впервые в жизни не заплакал. Он просто кивнул, пошел в свою комнату и сел в угол, глядя на пожелтевший постер Всемогущего, которого когда-то боготворил. *Герой номер один.* Если бы он действительно был символом мира, почему этот мир позволил случиться такому? Катастрофа случилась в четырнадцать. Район Хосу атаковал злодей с причудой «Гидравлический пресс» — многометровая тварь, которая складывала дома как гармошку. Изуку был в школе, когда пришло сообщение об эвакуации. Он бежал против толпы. Туда, где в их старой квартире на третьем этаже осталась мать, которая, несмотря на всё, всё ещё иногда по ночам заходила поправить на нём одеяло. Он пробился сквозь дым. Увидел, как рушатся перекрытия. Увидел мать, стоящую у окна в гостиной — той самой, в которой они смотрели на подвиги Всемогущего. Она не бежала. Она просто стояла и смотрела на небо. — Мама! — закричал Изуку. — Беги! Она повернулась. В её гладах не было страха. Только усталость. И вдруг — первая за семь лет тёплая улыбка. — Прости, Изуку… Я просто не знаю, как быть сильной для такого, как ты. Потолок рухнул за секунду до того, как он успел добежать. Он выжил только потому, что его отбросило взрывной волной на лестничную клетку. А когда, оглохший и ослепший от пыли, он выполз на улицу, он увидел их. Героев. С десяток. Они стояли в оцеплении, снимали на камеры, что-то вещали в эфир про «успешную эвакуацию» и «ликвидацию угрозы». Никто не заходил в руины. Никто не искал выживших. В центре этого фарса, сияя лацканами, позировал журналистам *Всемогущий*. Его легендарная улыбка была ослепительна. — НЕ БОЙТЕСЬ! — гремел его голос. — Я ЗДЕСЬ! Изуку стоял в грязи, в крови, с осколками стекла в ладони, которой он пытался разобрать завал голыми руками. И впервые в жизни он не почувствовал трепета. Только ледяную, чистую, как дистиллят, ненависть. *Герои не спасают. Герои приходят, когда уже всё случилось. Чтобы сниматься на камеры.* Он развернулся и ушёл. Навсегда. **Рождение Малахита** Следующие три года Изуку Мидория официально считался пропавшим безвести. На самом деле он жил в подземных коммуникациях Хосу, под мостами и в заброшенных складах. Он нашёл старого бойца без причуды, такого же отброса, как он сам — бывшего военного инструктора, который научил его превращать слабое тело в оружие. Костная ломка. Болевые точки. Удары, от которых ломаются рёбра, даже если у тебя нет силы. Изуку качался до кровавого пота. Он спал по три часа в сутки. Он учился *анализировать* не на бумаге, а в реальном бою: десять секунд на оценку противника, две секунды на удар, одна — на уход. Он перестал бояться боли. Он перестал бояться всего. Кроме одного: прикосновений. Каждое чужое прикосновение отзывалось в нём эхом того дня, когда мать улыбнулась и отвернулась. Когда Бакуго топил его в фонтане. Когда герои прошли мимо, не заметив мальчика в завале. Он носил перчатки. Плотные, чёрные, до локтя. А под ними — шрамы, которые он нанёс себе сам, чтобы не чувствовать ничего, кроме контроля. Чтобы его не узнали (в розыск его не объявили, но старые знакомые всё ещё жили в городе), он изменил всё. Красные линзы скрыли зелёные глаза, которыми он когда-то смотрел на героев с обожанием. Капюшон с глубокой посадкой прятал копну вечно взлохмаченных волос. А маска-респиратор, собранная из армейских деталей, скрывала нижнюю половину лица и искажала голос до хриплого, низкого тембра, похожего на шум в радиопомехах. Теперь он называл себя *Малахит*. Не потому, что камень красивый. А потому, что малахитовая зелень — это цвет ядовитого налёта на старых медных проводах. Цвет гнилой, опасной красоты. Как он сам. Он не стал героем. Не стал злодеем. Он стал *линчевателем*. Он выходил по ночам и охотился на тех, кого не замечали герои. Насильников, торговцев людьми, крышевателей, которые платили полиции. Он не брал пленных. Он оставлял на месте преступления только один знак — осколок зелёного стекла, расплавленного его гневом. Его боялись. Даже преступники шёпотом передавали друг другу: *«Не выходи на ночные улицы. Малахит смотрит из темноты»*. Он был тенью. Без причуды, без имени, без прошлого. С одним лишь правилом: *никому не верить. Никого не подпускать ближе, чем на три метра.* До того самого дня, когда в его жизни появился учитель Айзава Шота. Но это уже совсем другая история. История о том, как человек, который ненавидит героев, встретил героя, который ненавидит фальшь. И как прикосновение, которого он так боялся, впервые за десять лет не обожгло, а… заставило замереть.