девять способов нанести психологическую травму окружающим людям.

Эмбер Гленн и вечер спа-процедур.       Эмбер, как мамочка всего этого балагана, не особо даже удивилась, когда обратила внимание на происходящее и первая поняла, что творилось у них у всех под носом. Единственное, что заметила она это не сразу, усиленная подготовка к последним стартам сезона, потом череда репетиций перед шоу и сами шоу немного усыпили бдительность, которую, впрочем, чуть позже ей даже проявлять не пришлось, потому что всё, Господи, было очевидно и прозрачно, словно слеза младенца или ее собственная, когда она поймала себя на осознании, что ее маленький, глупый брат, оказывается, вырос! Хотя, нет, не вырос. Просто дорос до своей первой серьезной и очень светлой влюбленности, о чем Эмбер собиралась молчать до победного, защищая своих трогательных и таких забавных детёнышей от злого и жестокого мира.       Шоу в Японии было откровенно изматывающим. Много репетиций, много выступлений, много сопутствующих съёмок, много общения с фанатами. Эмбер любила все это, она любила фигурное катание во всех его видах и со всеми вытекающими, но закономерно уставала от нагрузки, а потому вечера проводила двумя способами: либо гуляла в одиночестве, исследуя по новой ночную Осаку, либо сидела у себя в номере, набираясь сил перед новым трудовым днем. Иногда, если ресурсов у нее хватало не только на то, чтобы поужинать, принять душ и лечь спать, она проводила время с кем-то из их большой и разношерстной команды, то присоединяясь к чужим тусовкам, то организовывая свои собственные, и в тот знаменательный вечер все было как обычно, если бы не одно «но».       «Но» — валялись на второй кровати в ее номере и делали вид, что никого вокруг не существовало.       Устроить ночёвку со спа-процедурами было инициативой самой Эмбер. Разумеется, она могла сделать это одна, в конце концов, в своем возрасте она уже дошла до стадии, когда ценила одиночество и чувствовала себя комфортно в компании самой себя, но она все же позвала девочек, чтобы это было не: «я смотрела «Отчаянных домохозяек» в маске, убеждая саму себя, что я не занимаюсь затворничеством», а: «я тусовалась с подружками и делилась с ними новостями, неважно, что последнюю неделю мы провели вместе». Закономерно она наткнулась на отказ — все, с кем она была не против провести пижамную вечеринку, уехали воплощать идею Ники Эгадзе по исследованию местных баров, из-за чего компанию ей по итогу составил никто иной, как Илья. Не то, чтобы Эмбер планировала это, просто сказала ему, стоя возле автомата с газировками в лобби, что хочет импровизированное спа прямо в отеле, жалуясь, что никто не поддержал ее, и он внезапно стал тем, кто ответил на ее предложение.       — Мы придем, — уверенно заявил он, — Готовь масочки, мои как раз закончились.       — О, малыш, — Эмбер улыбнулась, догадавшись, что он делал это не из личного желания, а ради нее, и сказала, — Тебе вовсе необязательно менять свои планы ради меня. Я отлично проведу время в компании «Отчаянных домохозяек» и колы без сахара.       — Брось, — отмахнулся Илья, вытащив из автомата клубничную фанту, — Я не могу бросить тебя, как это сделали Алиса с Изабо. Да и с нами будет всяко веселее, чем с «Отчаянными домохозяйками», не так ли?       — Я ценю твою готовность пожертвовать свободным вечером ради меня, — усмехнулась Эмбер, а проанализировав услышанные слова, озадачилась, — Стоп, с нами?       — Да. Со мной и Мишей.       — Оу, ну, хорошо.       Эмбер просто пожала плечами, не став даже задавать вопросы. Она не видела ничего странного в том, что Илья собирался притащиться к ней вместе с Мишей на спа-вечеринку, потому что в ее жизни было достаточно странных вещей, связанных с Ильёй Малининым, и эта не входила даже в топ-пять, из-за чего она ничего не заподозрила и, сказав, что будет ждать их в восемь, отправилась в свой номер.       Илья и пришел с Мишей под руку в назначенный час, и вот тут то и стартовало настоящее шоу, сильно отличающееся от ледового, но при том куда более интересное.       — У меня есть маска с алоэ, маска с экстрактом розы и маска с маслом ши, — перечислила Эмбер, развернув перед собой цветастый веер упаковок, когда они уже все умыли лицо пенкой, которую Илья несправедливо нарек вонючей, и уселись на одной из двух кроватей (Эмбер повезло заселиться в номер для двоих одной; на этом ее годовая удача была очевидно исчерпана). — Какую хотите?       — Розовую, — тут же решил Илья, выдрав из ее рук маску с розой, — Надеюсь, она не воняет?       — Пахнет явно приятнее, чем ты после репетиций, — парировала Эмбер, повернувшись к Мише, — А ты?       — Давай жёлтую, — ответил тот, — Она с алоэ или с маслом ши?       — С маслом ши.       Наверное, если бы кто-то спросил у Эмбер лет десять назад, как должен выглядеть двадцатипятилетний человек и что он должен делать, она бы ответила что-то пространное и серьезное. Что-то про ответственность, карьеру, жизненную позицию, возможно, семью. Сейчас она могла с уверенностью сказать — четверть века определенно стоило прожить, чтобы в какой-то случайный вечер в сердце Осаки сидеть в номере и клеить маску на лицо в компании двух уже-не-подростков, мозгов у которых было не сильно больше, чем у выпускников старшей школы.       В этом она убедилась, когда Миша вскрыл свою маску, понюхал ее и тут же скривился, после чего, не раздумывая, налепил ее, даже не расправив, на лоб Илье. Тот возмутился и попытался его пихнуть, но потерпел неудачу, а затем и вовсе был лишён выбранной им розовой упаковки, что вызывало у него негодование.       — Ты же сам выбрал масло ши, — заныл он, сняв со лба маску, чтобы хотя бы расправить ее, — А теперь всучил мне эту вонючку.       — Тебе больше подходит, — усмехнулся Миша, вскрыв выигранную им в ходе недолгого боя упаковку, — Ты тоже та ещё вонючка. Вы сочетаетесь.       — Я бы отдал тебе свою просто так, если бы ты попросил, — пристыдил его Илья, — Нет, надо же по-варварски воровать чужое.       — У нас все общее вообще-то. Я не украл, а просто взял.       Эмбер только тихо усмехнулась, не вмешиваясь в их перепалку, и поставила перед собой небольшой складное зеркало, чтобы расправить уже свою маску на лице. Она уже привыкла, что эти двое рядом с друг другом вели себя хуже, чем дети, из-за чего не посчитала нужным как-либо прокомментировать происходящее. Все было в рамках обыденного — Илья с Мишей спорили, дрались, кусались и в целом соответствовали тому, чего от них следовало ожидать.       Ну, почти.       — А почему вы не пошли гулять с Никой и остальными? — спросила Эмбер, чтобы хоть как-то всю эту перепалку прервать, иначе у нее рисковала разболеться голова от их вечных словесных конфронтаций, — Или вас не звали?       — Звали, — ответил Миша, расправив маску на подбородке. На лбу же ее ему расправлял Илья, едва не высунув язык от усердия, лишь бы не задеть волосы. — Но мы не захотели пить в большой компании. И вообще пить.       — Я удивлён, как согласилась Изабо, — признался Илья, не поворачивая головы к Эмбер, — Она же вообще не пьет.       Эмбер позволила себе загадочную улыбку, но ничего пояснять не стала. Она, как настоящая мамочка, была в курсе, что Изабо с недавних пор была влюблена в Стивена Гоголева, из-за чего закономерно почти всегда оказывалась там, где был он. На репетициях, на прогонах, на посиделках, на прогулках, она не таскалась за ним, но старалась оставаться поблизости, наблюдая со стороны. Эмбер наблюдала тоже, но уже за ними обоими, и, заранее одобряя кандидатуру Стивена, поскольку тот ей нравился этой своей невозмутимостью и разумностью (пока, конечно, не оказывался в компании Ники, рядом с которым даже самые воспитанные люди становились сорвиголовами), упорно молчала обо всем. Ее мировосприятие диктовало ей простую истину — там, где все ещё было непрочным, хрупким, едва зарождающимся, нельзя было даже дышать, не говоря уже о том, чтобы придавать огласку, а потому она держала язык за зубами и, чего уж греха таить, любовалась. Вайб: «young and beautiful» был верным спутником Изабо и Стивена, и Эмбер невольно и, наверное, все же немного рано очаровывалась ими, надеясь, что разочаровываться по итогу никому не придется.       — Наверное, просто пошла за компанию? — предположил Миша, сев так, чтобы опереться спиной о изголовье кровати, — Они же толпой собрались, почему бы нет?       — Да, скорее всего, — согласился Илья, придвинувшись к нему, и поправил маску на своем лице, — Кстати, Бэм. А ты почему не пошла?       — Не очень хочу пить, — пожала плечами Эмбер. Он сложила зеркало обратно, поднялась на ноги и пересела на свою кровать, чтобы вытащить из косметички пилочку и лак для ногтей. — Да и я очень устала за последние дни, подумала, что будет лучше отдохнуть у себя.       — А ещё неделю минимум в таком режиме, — посетовал Миша, — Ладно, Осака, но дальше ещё в Токио все тоже самое.       — И это круто, — улыбнулся Илья, — Мы сможем провести вместе много времени.       Миша посмотрел на него и слишком уж быстро отвёл взгляд, что Эмбер не оставила незамеченным. Какая-то неловкость на секунду повисла в воздухе, пока она стирала старый лак с ногтей, но исчезла почти сразу, стоило Илье снова начать болтать обо всем и ни о чем одновременно.       — В Токио можно будет сходить по магазинам, — воодушевленно сообщил он, — У меня есть один любимый, там продаются крутые винтажные куртки. Знаешь, типа таких, какие носили в девяностые, с объемными карманами и воротниками. А ещё там есть…       Он говорил и говорил, пока Миша слушал его, а Эмбер делала маникюр. Последняя не сильно концентрировалась на этом словесном потоке, больше занимаясь своими ногтями, а вскинув голову, на мгновение замерла. Голова Ильи покоилась на плече Миши, а правая рука — на его коленке, будто всегда там была, и жила своей жизнью. Пальцы гладили сустав по кругу, собирая ткань, а затем расправляя ее, и так снова и снова, будто в касания был заложен какой-то код. Эмбер посмотрела на это секунду, вторую, а затем резко отвела взгляд, почти поймав себя на какой-то странной мысли.       Илья же не замолкал.       — Мы будем что-нибудь есть? — спросил он, убрав все же руку с ноги Миши, — Может, закажем пиццу?       — Можно, — кивнула Эмбер, бросив на прикроватную тумбочку использованный ватный диск, которым стирала старый лак, — Сделаете заказ? Я буду маргариту.       — Я хочу гавайскую, — уверенно заявил Илья, вытащив из кармана шорт телефон.       — Это извращение, — поморщился Миша, — Кто вообще ест пиццу с ананасами?       — Я ем.       — Ты извращенец.       Они продолжили пререкаться, Эмбер на этот раз не попыталась их остановить. Она вместо того, чтобы вразумить мальчишек, установила наблюдение за Мишей, поскольку тот все ещё сидел на кровати и, говоря честно, очень уж сильно себя выдавал. Илья, делая заказ по телефону, встал и потянулся на своем месте — Миша приковался глазами к полоске оголившейся кожи на его пояснице; Илья прошёлся до двери и обратно — Миша ни на секунду не выпустил его из поля своего зрения; Илья вернулся обратно и принялся ковырять пальцем кусок краски на стене, все еще болтая с диспетчером — Миша уставился на него, как кот из «Тома и Джерри», готовый сожрать прямо сейчас, и никакой пиццы ему не нужно было.       Эмбер даже на секунду показалось, что она подсматривала за чем-то слишком личным, но она быстро вспомнила, что вообще-то это был ее номер, и попыталась приложить максимум усилий, чтобы не улыбнуться.       — Миша, — позвала она, просто чтобы убедиться, что он пока ещё не отключил слух.       — Что? — среагировал Миша. Все же слышал, хоть и взгляда от Ильи так и не отвел, даже когда тот закончил делать заказ и замер посреди номера, что-то читая в своем телефоне.       — Маску нужно будет снять через пять минут, — напомнила Эмбер, — И желательно после этого вымыть лицо.       — Уже? — удивился Илья, упав на кровать рядом с Мишей, — Я думал, ее нужно держать дольше. Или это какая-то другая?       Эмбер позволила ненадолго увлечь себя в разговор, а после снова отключилась, теперь уже подпиливая ногти и не прекращая думать. Эмбер была не в шоке, Эмбер была в ахуе с самой себя, что не догадалась сразу, и мысленно оправдалась тем, что раньше было не так заметно. Или, может, раньше нечего было замечать? Она была убеждена, что точно бы не проморгала ничего подобного, если только начало не было положено совсем недавно, и улыбнулась, поняв вдруг, почему Илья со старта шоу в Японии сиял, словно новенький цент. Причина вон лежала у него под боком, поглаживая по руке, и в этом определенно что-то было.       Не хватало совсем чуть-чуть, чтобы удостовериться.       Первой маску пошла смывать Эмбер. Она отложила пилочку, закончив придавать ногтям приличную форму, и удалилась в ванную. Там она пробыла минут пять, не больше, а когда вернулась в номер, наткнулась взглядом на Мишу, вид которого был крайне… Неподобающий ситуации. Он был красный, что заметно было даже сквозь полупрозрачную ткань маски, слегка взъерошенный, с блестящими глазами. Илья все так же сидел рядом с ним, но он, в отличии от Миши, был расслабленнный, чем-то до невозможного довольный, и все так же залипал в экран телефона, вернув руку на чужое колено.       — Пиццу скоро привезут? — уточнила Эмбер, лишь бы заткнуть внутренний голос, пищащий: «о Боже, не может быть, неужели».       — Где-то через час, — ответил Илья, а затем, провернув голову к Мише, кивнул в сторону ванной, — Пойдем смывать маску?       Миша сказал ему что-то на русском, Эмбер не поняла ни слова, кроме четкого и ясного: «блять» в конце, и ни капли не возмутилась, что они перешли на язык, который ей не был доступен. Она тихо, почти бесшумно опустилась снова на свою кровать и, сделав глубокий вдох, чтобы не расхохотаться, открыла лак, собираясь накрасить ногти. Это рутинное занятие немного разогнало скачущие в голове, словно рой мошкары, мысли и отвлекло ее, а потому она даже не заметила, как Миша с Ильёй скрылись в ванной, зачем-то закрыв дверь.       Эмбер вскинула голову, прислушавшись к звуку воды за стеной, и покачала головой. Маленькие, глупые котятки, и вот как они собирались скрывать все от окружающих, если достаточно было одного внимательного взгляда, чтобы раскрыть их? Впрочем, уповать можно было на то, что люди часто смотрели и не видели, на что, вероятно, и рассчитывали Миша с Ильёй, явно не отдавая себе вообще никакого отчёта. Нет, правда, настолько ярко демонстрировать это магическое что-то между ними — это надо было либо постараться, либо головой вообще не думать, и Эмбер вполне оправданно ставила на второе, потому что знала, что Илья не умел правильно пользоваться мозгом. Миша в его присутствии, похоже, тоже.       Они вернулись из ванной оба взбудораженные, чуточку отсутствующие. Илья кусал губы, Миша смотрел куда угодно, только не на него. Эмбер беззвучно похихикала с их выражений лиц и, подув на высыхающий на ногтях лак, спросила:       — Справились?       — С чем? — севшим голосом спросил Илья, снова упав на кровать и обняв подушку.       — С маской, — ответила Эмбер, наблюдая за тем, как Миша неловко опустился рядом с ним.       — А, да, — рассеяно кивнул Илья, — Смыли.       Эмбер снова спрятала от них свою шальную улыбку, все больше убеждаясь, что все поняла правильно.       Контрольный выстрел она решила сделать, когда привезли пиццу в лобби. Она сказала, что сходит за ней сама, надела толстовку и спустилась вниз, где ее уже ждал курьер. Оплатив заказ, Эмбер снова поднялась на этаж и возле своего номера застыла с коробками в руках, прижавшись спиной к стене, чтобы удержать равновесие. Она вдруг только в эту секунду в полной мере осознала, какая вообще истина стала ей доступна, и второй ладонью накрыла рот, зажмурившись. Ее названный маленький, глупый брат влюбился в Мишу, и, кажется, это было взаимно! Кажется, у них были отношения! Кажется, они ещё сами не понимали это в полной мере и настолько были увлечены друг другом, что не видели вообще ничего вокруг себя.       Потрясающе. Просто потрясающе.       Эмбер к тому же догадалась, что ее вряд ли собирались так скоро посвящать в детали, что случившееся сегодня — результат того, что эти двое не могли мыслить разумно рядом с друг другом, а не устроенный таким образом каминг-аут, и потому она приказала себе успокоиться. Ей нельзя было выдать их и выдать, что она уже была в курсе, ей вообще следовало теперь проявлять максимум осторожности, чтобы, не дай Боже, ничего не испортить, как это часто происходило в самом начале чего-то поистине важного и светлого. Именно поэтому Эмбер, решив, что с нее не станется, если она поиграет в слепую, глухую, немую и заодно заставит других играть тоже, громко закашляла, шурша подошвами кроссовок о пол, и только после этого зашла в номер.       — Пицца, — объявила она, вскинув голову.       Миша, сидя на другом конце кровати красный, как варёный рак, поджал искусанные (им самим ли?) губы и кивнул.       — Спасибо.       — Да, спасибо, Бэм, — вскочив на ноги, подхватил Илья и тут же пригладил беспокойными руками взъерошенные волосы, потянув вниз задравшуюся футболку, — Давай я помогу тебе.       Эмбер отдала ему коробки, не глядя на его лицо, чтобы не заметить больше, чем уже успела увидеть, и снова всеми силами сдержала улыбку.       Все ей теперь было предельно ясно. Даже то, что не было ясно Мише и Илье. Диас Джиренбаев и вино вместо обеда       Что-то стало… Другим. Не таким, как раньше.       Изменения поначалу вообще не бросались в глаза, и Диас, даже чувствуя их, сваливал все на тренировки, нагрузку и какие-то другие личные обстоятельства, но когда Миша в очередной раз залип в телефоне, хотя они договорились сходить вместе на обед, раз уж встретились, наконец, в Алматы, поболтать, поделиться новостями последнего месяца и вообще не отвлекаться ни на что, терпеть стало трудно. Ровно как и задаваться вопросами, а какого черта.       — Мишань, — позвал Диас, уже откровенно устав наблюдать за тем, как на него хуй хотели класть добрых двадцать минут. Обидно было вообще-то! — Ты там чего завис?       Миша не ответил и только махнул рукой, мол: «погоди, занят».       — Алло, блин, вас вызывает Земля, — Диас не сдался так сразу и щёлкнул пальцами прямо перед носом Миши, — База, ответьте!       — Да блять, — чертыхнулся Миша, резко отпрянув назад, — Ну че?       — Хуй через плечо, — огрызнулся Диас, — Ты чего там?       Миша было собрался ответить, даже воздуха в грудь набрал, чтобы что-то сказать, но забыл о своем стремлении и снова погрузился в свой телефон, когда пришло новое уведомление. Вот прямо с головой ушел, улыбаясь, как придурок, и это свидетельствовало о совершенно неутешительных вещах.       Диас видел это много раз. Как его верные товарищи, готовые на любой движ, влюблялись и начинали жить в экране мобильного, переписываясь со своими девочками сутки напролёт. Как они сначала переставали приезжать на встречи, отнекиваясь, мол: «извини, никак, мы уже договорились с ней, ну, с той самой, ну, ты понял, брат» и «блин, не получится, я со своей», потом прекращали отвечать вовремя, а затем (это было самое страшное) и вовсе исчезали. Посреди бела дня! Просто был человек, и все, нет его, поглощён отношениями, гормонами и желанием ебаться. На последнее Диас ставил особенно — он не поверил бы ни за что на свете, что хоть кто-то из его приятелей пропал не по этой причине, и сейчас он меньше всего хотел лишиться ещё и Миши, неожиданно вспомнившего о своих биологических потребностях. Тот вообще-то был его последним близким другом, который не погряз во всех этих романтических историях, и пока не было поздно, нужно было либо спасать его, либо хотя бы выводить на чистую воду, чтобы обязательно проговорить: «отношения — не причина забывать про дружбу!». Ну, и в целом неплохо было бы выяснить, что ж там за девочка такая сумела выцарапать у вечно занятого Миши время на себя, ведь Миша по скромному мнению Диаса и вообще всех, кто имел счастье быть с ним знаком, тратил все до последней минуты на тренировки и лёд, иногда забывая не то, что поесть, а даже поспать. Чем он жертвовал, чтобы вот так чатиться с кем-то, представить было страшно, потому Диас надеялся, что под раздачу попала хотя бы очень условная, но учеба, а не еда, сон или душ.       Хотя сейчас под раздачу попадал он, и его это уже начинало бесить.       — Ты ничего не хочешь мне рассказать? — осторожно, копируя интонации Урманова, спросил он.       — Не хочу, — Миша поднял на него взгляд, а затем снова устремил его в экран телефона и добавил, — В плане… Ну, каких-то важных новостей нет. Так уж, все как обычно.       Диас только ладонью по лбу себя не хлопнул на такую очевидную и тупую ложь и предпринял ещё одну попытку:       — А с кем ты там переписываешься? Если не секрет.       — Да Илья пишет, — отмахнулся Миша.       Илья, как же. Нет, в теории он действительно мог писать, они ж с Мишей давно были знакомы и общались уже не первый год, но Диас даже не подумал верить, что именно Илья Малинин был причиной подобного поведения, а потому, смирившись с тем фактом, что такими темпами правду ему не выяснить, подозвал к себе официанта и вполголоса заказал бутылку вина. Миша этого не заметил даже, так и сидел в своем телефоне, ведь если бы заметил, то обязательно бы возмутился, однако Диас отступать не собирался. Он сам тоже пил очень редко, чаще всего по какому-то важному поводу или на праздниках по бокалу шампанского, но сейчас ситуация буквально обязывала. Без алкоголя тут было не разобраться, он единственный мог развязать Мише язык, а уж как в него залить эту дрянь, Диас собирался придумать по ходу дела. И не такие финты выкручивал, знаете ли, не зря же тоже провел половину жизни на льду, пусть пока и без громких успехов.       Когда Миша соизволил оторваться от своего телефона, перед ним уже стояли бокал и тарелка с его салатом.       — Это что? — озадачился он, а поняв (благо, не все мозги ещё потерял от гормонов, герой-любовник, блять), что именно ему предлагали, тут же покачал головой, — Не, не, не. Мне хватило одного раза, Алексей Евгеньевич нас потом чуть не убил. Я не буду пить.       — Будешь, — отрезал Диас, — К тому же Алексей Евгеньевич ничего не узнает, завтра у нас нет тренировки.       — Это не повод напиваться, — парировал Миша.       Его телефон на столе снова звякнул, оповещая о новом сообщении, он было потянулся за ним, но Диас, сработав на опережение, схватился за него первый и отвёл руку назад так, чтобы было не дотянуться. Миша тут же оживился.       — Отдай, — потребовал он, а когда Диас даже пальцем не пошевелил, сказал, — Блин, ну это реально важно! Отдай, пожалуйста.       — Пей, — коротко ответил Диас, — Тогда отдам.       Миша насупился и уставился на него взглядом питона, будто решая, что было проще и быстрее: выполнить требования, отобрать телефон или сожрать Диаса. В конце концов, он, кажется, догадался, что в честной борьбе бы точно проиграл (разница в росте и весе, как ни крути, давала о себе знать), лишние калории потом устал бы сжигать, а потому сделал пару глотков, поморщился и снова посмотрел с ожиданием. Диас положил телефон возле себя и покачал головой.       — До дна, — скомандовал он.       — Я ничего не ел ещё, меня ж вырвет, — заныл Миша, — Давай хотя бы понемногу, а. Не хочу, чтобы завтра было плохо.       — Давай, — все же согласился Диас.       — Телефон.       — Как допьешь, так и отдам.       — Мне Илье надо ответить! — тут же встрепенулся Миша, чуть не вскочив со своего стула, — У него там…       — Подождёт твой Илья, — отмахнулся Диас, поднеся к губам стакан с водой (перед алкоголем нужна была вода, ему про это рассказал Урманов, когда читал им с Мишей лекцию на тему вреда алкоголя).       — Он не мой! В смысле, что… Я хотел сказать…       Диас подавился водой, та частично оказалась на его футболке. Пока он стирал ее с себя салфеткой, думая, что, блять, это было, Миша смотрел на него так, словно хотел повеситься на ближайшем столбу, а затем вдруг резко выдохнул через нос, выпустив будто весь воздух из лёгких, и сделал несколько крупных глотков из своего бокала, после чего накинулся на салат. Диас почувствовал себя победителем, но всего на несколько секунд, ведь стоило телефону снова ожить, Миша виновато покосился на него и сжал губы. Ну что за дела?       — Может, расскажешь уже, кто она? — не выдержал Диас, потому что замечать, догадываться, понимать, но при этом ничего не знать, было неприятно. В конце концов, они дружили много лет, между ними почти не было секретов, они все друг другу рассказывали, и все эти тайны откровенно действовали на мозги, вынуждая думать, что это Диас был виноват, раз ему не доверяли достаточно, чтобы рассказать об успехах (или поражениях, Миша же почему-то был весь какой-то… Не такой) на любовном фронте. — Ну, правда, Миш, я же не слепой и вижу, что у тебя кто-то появился. Дальше меня не уйдет, я могила, ты же знаешь.       — Да не выдумывай, а, — фыркнул Миша. Он откинулся на спинке стула, весь такой наигранно расслабленный, но кутикулу на большем пальце ковырять все равно начал явно неосознанно, скрывая нервяк. — Нет у меня никакой девушки.       — А бомбардировку твоему телефону кто устроил? — усмехнулся Диас, — Малинин? Может, ты с ним встречаться начал?       Лицо Миши можно было рисовать на странице в современном словаре с определением «ахуй». Нет, не «шок», не «негодование», не «удивление», не «ужас», а именно «ахуй», потому что вытянулось оно у него так, исказилось настолько, что Диас грешным делом подумал, уж не инсульт ли. Когда опасение не подтвердилось, до него вдруг дошло, какие слова вызвали подобную реакцию, и он сам чуть не схлопотал себе сердечный приступ, догадавшись, куда дул ветер.       — Миш…       — Мне надо позвонить! — объявил Миша, ловко перегнувшись через стол и схватив свой телефон, — Я сейчас!       Он вскочил на ноги, чуть не снеся свой стул, и вылетел на улицу, а Диас остался сидеть, не до конца ещё понимая, что это было. На всякий случай, чтобы дальнейший допрос (а его уже было не избежать, потому что вопросов накопилось дохуя) прошел без психологических потерь для самого себя, он сделал пару глотков вина и отправил в рот несколько листьев салата, жуя и думая, чего ж теперь делать. Миша вел себя странно, жил в телефоне, с кем-то постоянно переписывался, а теперь даже вышел позвонить! Он никогда так не делал! И всегда спокойно болтал по телефону при Диасе, потому что не было у них друг от друга секретов. Но что-то изменилось, и теперь тайны были, из-за чего раскрыть их нужно было как можно скорее, ведь гипотетическая пропасть между ними рисковала возникнуть и разрастись до небывалых размеров, чего Диас не собирался допускать, кем бы, прости Господи, не являлась причина, по которой Миша переставал создавать впечатление адекватного человека. Даже если так, другом, близким и важным, он все ещё был, и терять его было нельзя, даже если у него появились отношения.       Но с кем? Неужели…       Развить мысль Диас не успел, Миша вернулся с улицы уже куда более спокойный, с нормальным цветом и выражением лица. Он сел за стол, положив затихший (надолго ли?) телефон рядом с собой, улыбнулся ясно, светло и кивнул.       — Все хорошо.       — А что случилось то? — полюбопытствовал Диас, глотнув ещё вина, — Кому звонил?       — Илье, — просто ответил Миша, — Я сказал ему, что сегодня буду с тобой и отвечу позже.       — Погоди, — Диас отодвинул от себя бокал, чтобы, не дай Бог, не вышло, как с водой. Шестеренки в его голове закрутились с немыслимой скоростью, укладывая произошедшее по полкам, он быстро сопоставил факты и, с трудом сдерживая смех, спросил. — Реально он? Ты отпрашивался у него что ли?       Миша посмотрел на него так, словно вот-вот расплачется, а затем вдруг схватился за бокал, опустошил его уже до дна и, взяв в руки вилку, кивнул на бутылку.       — Ты пей, — сказал он, жуя салат, — На трезвую это будет трудно объяснить.       Диас послушно сделал ещё глоток и уставился в одну точку, поймав себя на мысли, что напиться сегодня и правда было можно. Хотя бы потому что не какая-то там девочка, а целый Илья, мать его (при всем уважении к Татьяне Валерьевне), Малинин сумел каким-то образом из-за океана выцарапать у Миши время на себя.       И жертвой, кажется, были не Диас, учеба, еда, сон, тренировки, а вообще все на свете. Ника Эгадзе, неотключенный на катке свет и срочная помощь Стивена Гоголева       Кому из них пришла в голову идея остаться на пражском катке до талого, чтобы подурачиться от души, невзирая на тот факт, что завтра у них очередное шоу, сказать уже было трудно, но ради этого Ника даже отменил прогулку со своей славянской мафией, собранной им из Саши Селевко, Нины Петрыкиной и Насти Губановой, и задержался вместе с Мишей, Ильёй и Стивеном, возжелавшими упасть в детское состояние, уже после окончания репетиции. Последнего он добрые десять минут таскал за коньки, пока тот, раскинув руки в стороны, совершенно счастливо катился спиной по льду, и не забывал при том чудесным образом огибать бортики, чтобы случайно не навредить канадской звезде фигурного катания.       После, разумеется, играли в догонялки.       Водой был и сам Ника, который каждый раз, добираясь до остальных участников этого безумия, не просто касался их, а шлёпал по щеке заранее поцелованной рукой, называя это «амурской карой»; водой был и Стивен, который срывался на галоп и почти сразу, как только догонять нужно было ему, и своим энтузиазмом чуть не валил с ног; водой был и Миша, который мухлевал и периодически выжидал возле борта, а потом резко выскакивал и мчался навстречу, как ураган, заставляя всех визжать. Илья, конечно, водой был тоже — он вообще такие вещи любил, ведь они пробуждали в нем азарт, но на сей раз не накидывался на любого, кто проезжал мимо, а целенаправленно выслеживал Мишу и пятнал преимущественно его, задерживая ладонь на его плече чуть дольше, чем на пару секунд.       Ника не сразу обратил на это внимание.       Его вообще быстро увлекло это абсолютно дурацкое и неразумное с точки зрения соблюдения режима и графика нагрузок занятие, а потому он на многое клал хер, уже после воскрешая в памяти все сцены и удивляясь, как вообще чуть не проморгал. Впрочем, винить его в этом было трудно, усталость и общая безалаберность обстановки снижали концентрацию, из-за чего первый сигнал он поймал, только когда уселся на борт, чтобы передохнуть.       Взору открылась любопытная картина.       Миша, сорвав триксель, упал на бок, а после перекатился на спину, но не успел Ника окликнуть его и спросить, все ли в порядке, рядом оказался Илья, протянувший руку помощи. Ладонь ненадолго повисла в воздухе, после чего Миша все же схватился за нее, однако не поднялся сразу, а на какое-то время так и остался лежать, переплетая свои пальцы с чужими и глядя снизу вверх долгие, бесконечные секунды. В следующее мгновение он и вовсе рванул Илью на себя, из-за чего тот не удержал равновесие и свалился на него, хохоча и брыкаясь на весь каток, а следом и вовсе закричал что-то нечленораздельное сразу на двух языках. Ника задумчиво почесал щеку и посмотрел на Стивена, стоящего чуть поодаль, который тоже видел происходящее и никак на это не реагировал. Ну, ладно. Значит, ничего такого.       — Все, Миша, пусти! — уже завыл Илья, пытаясь отползти в сторону, — Твою мать!       Спасаясь, судя по всему, от щекотки, он резко вскочил на ноги, отъехал спиной вперёд на пару метров, метая глазами молнии, но губы, тем не менее, растянул в настолько широкой улыбке, что ею можно было освещать целые страны, не говоря уже о небольшом катке. Голос, когда он заговорил, у него тоже звучал совсем не возмущенно, а как-то… Нежно что ли. Ника не мог сказать наверняка, он сидел слишком далеко, чтобы уловить смысл, но интонации считывал даже с такого расстояния, и прослеживалось в них что-то очень теплое.       Почти полюбовное.       — Просто балуются, — зачем-то сказал Ника сам себе.       — Что? — спросил Стивен, услышавший его слова.       — Не, ничего, — спрыгнув с бортика, качнул головой Ника, — Мысли вслух.       Беситься дальше они не стали, сил уже не было почти, да и лёд по-хорошему пора было освободить, но ещё немного они все же побаловались, поочередно выбрасывая то квады с кривыми выездами, то недокрученные тройные или вообще бабочки. Ника лично сильно не увлекался, и даже не потому что устал, а потому что теперь постоянно отвлекался, взглядом цепляясь за Мишу и Илью. За обоих сразу, ведь они друг от друга, кажется, вообще не отлипали, и ныне это действительно бросалось в глаза, хотя эти двое и раньше всегда тусовались рядом и вообще были друзьями, о чем знали все.       Ника знал тоже, конечно, и все же… Что-то было тут другое.       На очередном четверном акселе тело подвело Илью, он сильно завалил ось, накренился и рухнул на лёд, благо, хоть голову не разбив, но хорошо так приложившись ребрами и кистями, что аж звук его падения эхом разнёсся по пустому катку. Ника поморщился, понимая, насколько это было больно, и по инерции сорвался к Илье, заметив краем глаза, что Стивен тоже двинулся в его сторону, но их обоих опередил Миша, добравшийся до места происшествия быстрее всех, хоть и находился до этого в самом дальнем углу.       Когда Ника подъехал, до слуха его добрался отрывок очень заботливой и одновременно серьезной речи.       — Вот сколько раз тебе говорить? — немножко даже отчаянно будто спросил Миша, присев рядом с Ильёй, — Нахрена ты скачешь? Мы все знаем, что ты умеешь делать кваксель, что ты тут доказываешь, а? А если бы голову разбил?       Он продолжил заваливать Илью вопросами, Илья же улыбался так, словно это не он сейчас заработал нормальный такой синяк на рёбрах, и смотрел на Мишу без малейшего проблеска осознанности в глазах. Ника, почувствовав себя неловко, прокашлялся.       — Ты как, бро? — уточнил он, — Нормально?       — Нормально, — Илья кивнул, проморгался, будто приходя в себя, и повторил, — Все нормально. Ничего не болит.       — Как же, не болит ничего, — фыркнул Миша, — Ты так упал, что я чуть сердце не выхаркнул.       — Это правда было… Жёстко, — подал голос Стивен, — Ты точно в порядке?       Безбашенный и неудержимый Илья словами уверять, что он был в порядке, не стал. Поднявшись на ноги и чуть отдышавшись, он проехался вдоль бортиков, разминая мышцы, а затем вдруг снова взял разгон и выпрыгнул четверной флип, будто доказывая, что одно падение не сломало его и вообще ничего не изменило. Ника захотел было похлопать — конечно, он видел в этом не только талант, но и глупую мальчишескую браваду, совершенно сейчас ненужную, однако считал, что и за это можно было похвалить — вот только не успел и, честно говоря, не рискнул, потому что наткнулся на настолько недовольный взгляд Миши, что стало чуточку не по себе. Ника даже не подозревал, что он умел так смотреть!       — Довыпендриваешься, — негромко, но твердо сказал Миша. Илья лишь виновато улыбнулся и, проехав мимо него, мимолётно коснулся рукой его спины.       Ника снова почесал щеку. Ладно.       Уже сидя за бортиком рядом со Стивеном и снимая с себя коньки, он невольно посмотрел в сторону и застыл, когда увидел то, что ему видеть, наверное, не следовало. Расположившийся на соседней скамейке Миша, взяв Илью за руку, аккуратно, даже ласково погладил пальцами поцарапанные об лёд костяшки, обвел подушечками каждую, словно залечивая, и спросил:       — Сильно болит?       — Фигня, — отмахнулся Илья, руку, тем не менее, не отняв, — Просто царапины.       — А ребра? — уточнил Миша, ладонью переместившись к запястью, — Ты прям очень жёстко упал. Дышать не тяжело?       — Все хорошо, правда.       Ника едва воздухом не подавился, продолжая наблюдать за порнографией, которую Миша творил с руками Ильи, то поглаживая костяшки, то сжимая запястье, и оглянулся в поисках того, чем можно было бы швырнуть в них. Нет, он, конечно, в целом ничего не имел против, да и вообще нос не в свои дела не совал, но он искренне считал, что при свидетелях стоило бы и поскромнее себя вести, а потому панически думал, как остановить происходящий пиздец, который у него самого в голове не укладывался. К его же счастью и удивлению, Стивен оказался проворнее и бросил в Мишу бутылкой воды, на что тот резко отпрянул от Ильи и забавно округлил глаза.       — Что? — озадачился он.       — Ты воду просил, — спокойно ответил Стивен, вернувшись к шнуровке на коньках, — И это, парни. Вы бы пошевеливались, скоро свет выключат.       Миша с Ильёй только сейчас будто спохватились и принялись стягивать с себя коньки. Отвернувшись от них, Ника посмотрел на Стивена, поймал его взгляд, прошитый таким же удивлением на грани истерического хохота, и нервно усмехнулся. Да, свет точно скоро должны были выключить, и желательно, чтобы поскорее. Чтобы не видеть, как эти голубки (с каких пор вообще? ну и дела) палили контору, чтобы не видеть, как они совершенно бездумно позволяли чему-то очень личному пробиваться наружу.       Чтобы вообще ничего нахрен не видеть. Этого Ника хотел больше всего, и не потому что ему было противно. Знал, как факт: выдаст свою осведомленность — обязательно спугнет, а врагом он становиться не хотел. Тем более, что пока ещё у него был шанс однажды и услышать все напрямую, и, возможно, побывать на свадьбе.       Он бы даже, наверное, в честь этого достал в Тбилиси бутылку самой лучшей чачи в количестве одной штуки на подарок. Хотя нет, две бутылки. И вторую обязательно приберег бы для Стивена и Изабо. Софья Самоделкина и открытия в итальянской столовой       Фигурное катание можно было любить за многие явления: за спортивные достижения, за зрелищность, за возможность путешествовать по миру, за популярность, приходящую с каждым новым стартом, за эмоции, за знакомства с самыми разными людьми. За красоту, конечно, тоже — и именно это Соня и ценила больше всего остального, даже не потому что редко оказывалась на пьедестале (было ли ей до этого дело? нихрена подобного), а потому что ей нравилось быть частью чего-то прекрасного, необязательно связанного с медалями и регалиями.       А ещё ей нравилось, что они все, шизики высшей марки, готовые убиться об лёд, были немножко актёрами как во время исполнения своих программ, когда им было нужно рассказать какую-то свою, особенную и уникальную историю, так и во время шоу, когда они вместе создавали уже целый мир под куполом арены, утягивая зрителей в него ненадолго, но бесповоротно.       Наверное, это понимали и организаторы. Они, в конце концов, людьми были неглупыми, а ещё осознавали всяко, что спорт спортом, а искусство в фигурном катании имело место быть, и потому перед заключительным шоу в Бергамо предложили почти немыслимое — устроить то, что на языке театралов называлось «зелёнкой», или, проще говоря, полнейшую импровизацию. Разумеется, ограничения были выдвинуты тоже, совсем уж сходить с ума было запрещено, но немного разрядить обстановку на последнем выступлении и уклониться от сценария было дозволено, чтобы все участники к завершению насладились происходящим. Соня подозревала, что такая фривольность была допущена, только потому что постановщики и спонсоры боялись, как бы спортсмены от усталости не потеряли запал для финала, который обязан был пройти ярко и остаться в памяти людей чем-то триумфальным, но свои теории вслух высказывать не стала, ведь сама идея ей очень даже импонировала. Тем более, что многие поддержали ее с энтузиазмом, из-за чего они все, немного взбудораженные и довольные, собрались в столовой на первом этаже, где сдвинули несколько столов, чтобы сесть все вместе, и стали обсуждать, что бы такого натворить послезавтра, чтобы итальянская публика точно не смогла забыть их имена ближайшие несколько лет.       — Я сажаю на себя Мишу, — указав на свои плечи, сказал Ника, который затеей организаторов зажёгся, кажется, больше всех, — Эндрю берет Илью, и мы все вместе танцуем вальс, а потом делаем небольшой синхронный выброс. Я спрошу у Луки, что вообще и как, он подскажет. Как вам?       — Ни за что, — не дав Илье с Мишей и рта открыть, отрезал Эндрю и хлебнул из чашки кофе, — Вальс то ещё ладно, но выброс — точно нет. Если Миша травмируется, его тренер мне глаза на жопу натянет. Да и Скорняков тебя тоже не пощадит, если вдруг Илюха пострадает.       — И нам сказали соблюдать меры безопасности, — напомнил Стивен, отвлекшись от перешептываний с Изабо, — Поэтому давайте что-нибудь попроще. И на английском, пожалуйста. Вас не все понимают.       Ника закатил глаза, Эндрю спрятал улыбку за чашкой, Соня же едва слышно усмехнулась. Она была согласна с тем, что им всем следовало соблюдать меры безопасности, потому что впереди был сезон, и входить в него с травмами было преступлением, но просьбу говорить на английском интерпретировала для себя не как желание Стивена сделать разговор понятным для всех, а как его стремление сделать его понятным именно для Изабо, которая после его слов заглянула ему в лицо и тихо уточнила: «what did you tell them?» . Стивен, разумеется, принялся объяснять ей, что именно вызвало подобную реакцию у Ники и Эндрю, чуть наклонившись ближе, и Соня поспешила отвернуться, из-за чего поймала сияющий взгляд Эмбер, которая, кажется, тоже все понимала.       — Очаровательно, — вполголоса сказала она и, прочистив горло, куда громче добавила, — А что, если это будет настоящая импровизация? Я имею в виду, мы ведь можем не договариваться сейчас, что именно нам делать, а уже на льду дать волю фантазии и сотворить настоящее шоу. Что-то вроде интриги как для зрителей, так и для нас самих.       — Тогда нам нужно хотя бы проговорить ограничения, — сложив локти на столе, подметил Адам, — Чтобы обошлось без совсем неприятных сюрпризов. Например, без стягивания одежды с друг друга.       — И не стоит неожиданно поднимать на руки, — подхватила Каори, — Лично у меня на такие вещи резкая реакция, могу и ударить коньком по ноге.       — Звучит, как будущая кровавая баня, — пробормотал Ника на русском, а поймав пристальный взгляд Стивена, исправился и добавил на английском, — Окей, без скримеров. Но что тогда можно?       Можно было в общем-то не слишком много. Не беря в учёт все те же гипотетические травмы, им по-хорошему следовало любую импровизацию вводить так, чтобы это не разрушило целостность шоу и чтобы зрители не остались в недоумении, какого черта это вообще было, из-за чего пришлось ввести довольно много ограничений. Негласно главным правилом стало ни в коем случае не портить друг другу костюмы и коньки, также вслух прозвучала просьба не впечатывать друг друга в бортики, а ещё не делать подножки и не срывать с одежду. В остальном же они сами себе разрешили полный полет фантазии, и Соня уже знала, что именно натворит она, если заручится поддержкой кого-то… Осведомленного. Кого-то, кто не игнорировал очевидное.       В том, что очевидное игнорировала она сама, ей пришлось убедиться немножко позже.       Когда с границами дозволенного было решено, вслух полетели предположения, что тогда, выражаясь словами Ники, было можно. Адам стал предлагать всем, кто умел делать сальто, обязательно исполнить его в самый неожиданный момент, Алиса искала компаньонов для небольшой шалости в виде игры в чехарду, чтобы кто-нибудь внезапно перепрыгнул через нее, когда она нагнется, и она обязательно перепрыгнула через кого-то, кто не попытается ее за это убить. Товарищи из японской сборной по большей части молчали — воспитанные в строгой дисциплине, их, кажется, меньше всех воодушевляла идея уклониться от поставленной организаторами перед ними изначально задачи, из-за чего они не особо активно принимали участие в воцарившемся балагане. Одни только Каори и Монэ подкидывали довольно невинные приколы, которые совсем не шли в сравнении с наполеоновскими планами того же Эндрю, собиравшегося станцевать стриптиз на пару с Сашей Селевко, а вот Юма и Шун предпочитали все же помалкивать, вероятно, ахуевая с происходящего.       А больше всех, конечно, надрывался Илья.       — Ника выскакивает с левого бортика, Стивен — с правого, они встречаются и хватают Эндрю за ноги, тащат его до центра и оставляют там, а потом мы с Адамом делаем над ним перекрестное сальто, — безумно и совершенно бездумно объявил он, рисуя на столе пальцами расстановку всех участников его совершенно небезопасного плана, — Ну а дальше уже просто катаем то, что нужно катать. Там вроде начинается соло Алисы и Изабо, мы как раз успеем уйти, чтобы не мешать им.       — Мне нравится, — первый отреагировал Ника, — Звучит феерично.       — А мне — нет, — скривился Эндрю, — Это самоубийство, я не буду в этом участвовать. Что, если вы с Адамом упадете прямо на меня? Да вы ж меня в решето превратите лезвиями, от меня останется один фарш.       — Ты что, испугался? — поддел его Илья.       — Да на его месте любой бы испугался, — хмыкнула Соня, — Это правда звучит очень небезопасно.       — Согласна, — поддержала ее Эмбер, — Можно запросто не рассчитать силы и случайно убить Эндрю. Я не знаю, за что ты ему мстишь, братишка, но в любом случае делать так на глазах у тысячи людей точно не стоит.       — Да причем тут месть? — удивился Илья, — Я же просто предлагаю сделать что-то стоящее. Это необязательно должен быть Эндрю, просто он первый пришел в голову. Пусть хоть Саша, мне все равно, кто это будет.       — А что сразу я? — возмутился Саша, до сего момента имевший счастье не быть втянутым в разработку смертоносных сценариев, — Пусть Миша идёт, ему не впервой в таком цирке участвовать.       Миша, услышав свое имя, собрался было ответить, даже рот успел открыть, но Илья и слова ему сказать не дал, посмотрев на Сашу так, что тот бы рухнул замертво, если бы взглядом можно было убивать.       — Не надо приплетать сюда Мишу, — сказал он, — Да и вообще, не хотите — не надо. Найду кого-то посговорчивее.       — Давайте это буду я, — неожиданно подала голос Алиса, — Там как раз после вашей гениальной идеи идёт мое соло с девочками, так что мне даже будет удобно сразу оказаться в центре.       — Не стоит, — покачал головой Илья, — Тебя мне будет жаль, если я или Адам упадем на тебя.       Эндрю фыркнул, словно обидевшись на то, что его, в отличии от Алисы, жаль не было, но ничего не сказал. За столом на пару секунд повисло молчание, в котором хорошо чувствовалось напряжение, а потом слово взяла Эмбер, у которой давно уже сложилась репутация мамочки, умеющей приводить все в равновесие и порядок.       — Так, ну, в целом идея с сальто интересная, — сказала она, мягко улыбнувшись, и обратилась к Илье, — Ее можно внедрить, но с небольшой корректировкой. Почему бы вам не сделать его с Адамом не над кем-то, а в момент вашего с Изабо номера? Адам мог бы внезапно заменить ее, выйти к тебе, и вы бы вместе исполнили бэкфлип.       — Можно даже весь номер исполнить с Адамом, а не с Изабо, — подхватил Ника, захихикав, — Прикиньте, как это будет забавно. Все будут ждать красивую парную дорожку, а тут вы, два остолопа, скачете под ручку и потом делаете сальто. Люди сойдут с ума от такого поворота событий.       — А это идея, — улыбнулся Илья, глянув на Адама, — Ты как? Согласен?       — Только если в юбке будешь ты, — ответил Адам и, рассмеявшись с возмущённого выражения лица Ильи, все же кивнул, — Ладно, можно без таких излишеств. Я в деле.       Илье, впрочем, этого не было достаточно, и он снова стал накидывать идеи, одна безумнее другой, ожидая отклика хоть от кого-то. Ника его поддерживал, Эмбер тормозила, остальные либо отмалчивалась, либо отвечали уклончиво. Японские товарищи, все, включая Каори и Монэ, приняли стратегическое решение уйти, пока не попали под раздачу, а Соня предпочитала пока всего лишь понаблюдать, потому что и это тоже ей нравилось. В смысле, следить за обстановкой, слушать, хихикать с совсем уж невероятных предложений, а ещё подмечать, что Илья в какой-то момент начал говорить не со всеми, а только с Мишей, разгоняя с ним такую чепуху, что аж смешно становилось. Они перебивали друг друга, накидывая все больше абсурдных деталей, постоянно переглядывались, будто вели беседу не только словами, но и глазами, и в воздухе повисло что-то… Такое. Почти неуловимое, ощутимое только на уровне интуиции, которая у Сони, по ее скромному мнению, была развита отлично. Она и чувствовала на своих вибрациях что-то странное — что-то, чему не могла дать названия, но четко зная, что это было ей знакомо.       Что-то из разряда: «где-то я уже это видел».       Другие, кажется, видели тоже. Либо пытались игнорировать, но это облако из чего-то незаметного глазу, но оседающему внутри, правда зависло над головами у всех, кто был в столовой и слушал бесконечную болтовню Миши и Ильи. Ника, которому повезло меньше всех, поскольку он разместился рядом с ними, терпеливо дождался, пока эти двое заткнутся хоть на секунду, уставившись друг на друга, и, выдержав небольшую паузу, шумно вздохнул.       — Это все, конечно, круто, — протянул он, будто пришибленный чужим, магическим, личным, — Но что по итогу то? Просто импровизируем?       Илья моргнул, отвернулся в сторону, Миша перевел взгляд на свои руки. Соня звучно хмыкнула, будто выражая Нике благодарность за то, что он хотя бы попытался остановить этот бесконтрольный поток слов и взаимно притягивающей этих двух к друг другу энергии, и посмотрела на Адама, когда тот подал голос.       — Я думаю, мы и правда можем, — начал было он, но резко замолк и уставился в одну точку, приняв почему-то совершенно глупое выражение лица.       Соня проследила за его взглядом и с трудом сдержала улыбку. В дверях показалась Кимми Репонд, которая, заметив Адама, помахала ему и всем остальным издалека и, откинув назад свои действительно красивые волосы, направилась к кофемашине. Алиса несильно пихнула Адама в плечо, приводя в чувство.       — Так что мы там можем? — елейным тоном полюбопытствовала она, не став никак комментировать увиденное. Остальные тоже решили тактично промолчать, потому что давно уже подозревали, что между Адамом и Кимми что-то было.       Догадывалась и Соня. Она вообще была довольно наблюдательной, а потому знала больше, чем говорила. Знала, что Стивен и Изабо в выходные и после репетиций частенько не шли гулять в общей компании, выдумывая глупые отговорки, и ходили куда-то вместе. Знала, что Эндрю по вечерам с кем-то мило ворковал по телефону, стоя на общем балконе на своем этаже. Знала, что Каори носила на цепочке кольцо, которое до этого было на безымянном пальце ее левой руки, и никогда его не снимала. Соне доступно было много действительно личной информации, которую она предпочитала ни в коем случае не распространять и которая упала ей в руки, не потому что она специально ее искала, а потому что некоторые вещи были очевидны. Поведение Стивена и Изабо было очевидным, улыбка на лице Эндрю во время разговоров по телефону была очевидна, бездумное прикосновение Каори к кольцу на шее было очевидно. Взгляд Адама относился к этой же категории — влюбленных людей вообще нетрудно было заметить, а он и скрыть не пытался, потому глаза его выдавали по-настоящему сильно, хоть и вел он себя зачастую довольно сдержанно.       Это не удивляло, все же весть была не нова, зато кое-что другое — да, и этим кое-чем был точно такой же, как у Адама, взгляд Ильи на Мишу, когда тот, успевший сходить за водой, вернулся к столу.       Соня на всякий случай проморгалась, мало ли, вдруг почудилось, но когда Илья улыбнулся до безумия нежно, стоило Мише поставить и перед ним бутылку тоже, сомнения отпали сами по себе.       Захотелось куда-нибудь уйти, чтобы не дать слишком уж внимательным глазам подметить что-то ещё, что точно бы стало железным аргументом.       Они ещё немного посидели, решив, в конечном итоге, что действительно будут импровизировать, а некоторые сцены попробуют отрепетировать заранее, и стали расходиться. Первые смылись Изабо и Стивен, за ними ушли Эндрю, Саша и Ника, Алиса направилась за ещё одной порцией кофе, остальные тоже поспешили удалиться по своим делам. Соня, догадавшись, кого могла использовать в качестве сообщника, сама поспешила свинтить, чтобы не упустить уже вышедшую из столовой Эмбер, и догнала ее в коридоре, окликнув по имени.       — Слушай, — начала Соня, стоило им поравняться, и куда тише продолжила, — Ты ведь тоже заметила, что Стивен и Изабо…       Она не договорила, взмахнув рукой в воздухе, как бы описывая, что именно такого Стивен и Изабо делали, на что Эмбер едва слышно усмехнулась и кивнула.       — Это было трудно игнорировать.       — Что думаешь насчёт того, чтобы послезавтра устроить небольшую шалость? — спросила Соня, — Скажем, несколько раз сделать так, чтобы они совершенно случайно столкнулись на льду.       — И чтобы у них не было возможности отъехать друг от друга так скоро, — прищурившись, закончила Эмбер, — Я в деле, красотка.       Соня рассмеялась, обрадованная тем, как быстро и легко ее идею поддержали, отбила Эмбер пять. Та улыбнулась в ответ с долей интриги, будто у нее уже были мысли, как именно воплотить их план, и даже предложила сходить до супермаркета, чтобы по пути все обсудить. Соне вообще не нужно было в магазин, но она с радостью согласилась и уже было собралась прогуляться до номера за курткой, как заметила, что при ней не было ее телефона, из-за чего сказала, что подойдёт чуть позже в лобби, а затем направилась обратно в столовую.       Когда она заявилась в тот угол, за которым проходила вся дискуссия, Илья и Миша все еще были там. Первый сидел на столе, болтая ногами, в то время как второй, встав рядом, опустил одну руку ему на колено, а другой стирал с уголка губ что-то белое.       «Господи, лишь бы это был йогурт» — подумала про себя Соня, но вслух ничего не сказала, молча нырнула к своему стулу, на котором лежал ее забытый телефон. Она схватила его и попыталась было незаметно ретироваться, чтобы, Боже, пожалуйста, не стать свидетельницей чего-то ещё, но не успела, потому что Миша все же оторвал взор от Ильи и посмотрел прямо на нее, почему-то покраснев кончиками ушей.       Ну, хотя бы не весь стыд потерял. Возможно, и правда был йогурт.       — Все в порядке? — первый прервал это неловкое молчание Илья, заметив и Соню, и их переглядки с Мишей, который руку все же удосужился убрать, — Какие-то проблемы?       Соня уже не была уверена, были ли у нее проблемы или у них, или вообще у всех, раз они так упорно не видели очевидного или делали вид, что не видели, но она в ответ только повела плечами, мол: «нет, все нормально», и, не выдержав, все же сказала:       — Никаких. Но вы бы это, извинились перед Никой. Он натерпелся от вас сегодня.       Миша покраснел ещё больше, приложив руки в щекам, Илья округлил глаза и, судя по звуку, икнул от неожиданности, резко отвернувшись в сторону. Соня даже ничего добавлять не стала, и так уж сказала достаточно, да и увидела тоже прилично, из-за чего обошла стол и бодрым шагом направилась к двери, думая, что в супермаркет ей все же было нужно.       Хотя бы за водкой, раз уж пока успокоительное для того, чтобы пережить внезапное открытие, ей было не достать. Саша Селевко и тайна фотобудки       Не то, чтобы Саша был идеальным гидом и отлично ориентировался в Хельсинках, зная наизусть каждую улочку, чтобы брать на себя смелость организовывать экскурсии, но город он все же правда изучил сильно лучше остальных, поскольку частенько ездил сюда на тренировки, сборы и шоу, а потому согласился провести ребят по некоторым достопримечательностям после окончания их произвольных, которые они откатали в рамках турнира Finlandia Trophy буквально вчера. Народу собралось не то, чтобы много: у них как-то так повелось, что тусили они зачастую своим славянским кружком по интересам, в который время от времени попадали ребята не говорящие русском, а потому исследовать парк Эспланады, Сенатскую площадь и иже с ними они пошли привычным составом из Ники, Стивена, Ильи и Миши. Обращаясь к последнему по имени, Саша ловил себя на том, как же не хватало рядом брата на таких крупных стартах, на которые вместе они не попадали почти никогда из-за минимального количества квот на их страну, но старался особо не печалиться по этому поводу и, как человек хоть немного ответственный, водил свою туристическую группу (будто сам он был не меньше туристом, ну и смех) по местам, которые считал стоящими, чтобы на них посмотреть.       — Это Успенский собор, — объявил Саша своим спутникам, когда они дошли до храма из темно-красного кирпича с величественными зелёными куполами, кресты на которых видно было издалека, — Он если что православный. Ну, как у русских.       — Да вы тут вроде все русские, — задрав голову, усмехнулся Ника, — Кроме меня и Миши.       — И при этом из нас всех православные только вы с Мишей, — подметил Стивен, сделав себе козырек ладонью, чтобы лучше рассмотреть блестящие на солнце купола, — Красиво. Я правильно понимаю, его возвели, когда Финляндия была русской?       — Да, наверное, — пожал плечами Саша, — Я не изучал историю храма. Но внутри там прикольно, своды очень круто расписаны. И иконостас красивый.       — Иконостас? — озадачился Илья, смешно сморщив нос, — Что это?       Саша едва успел подавить улыбку и отвернулся в сторону, когда Миша, как самый инициативный, принялся объяснять, что такое иконостас. Это всегда было забавно: Илья вроде неплохо говорил на русском, даже за мемы некоторые шарил, хотя, казалось бы, куда уж ему, но иногда он резко выпадал, не понимая значения некоторых слов. С учётом того, что он жил всю свою жизнь в Америке и на исторической родине не был ни разу, взятки с него были гладки, и все же Саша порой правда не мог сдержать смеха, когда Илья спрашивал про что-то… Очень очевидное для людей со славянскими корнями. Даже не про «иконостас», а, например, про «нервяк» или «балбеса», как это было на одном из этапов Гран-при. Тогда Рафаэль Арутюнян, проходя мимо, бросил что-то такое вслух, что-то вроде: «ну, и балбесы, один нервяк от них», на что Илья нахмурился и уточнил у Саши, а что это вообще значит.       Господь миловал, не заржать получилось, но каких усилий это стоило… Нет, снова наступать на те же грабли Саша не собирался точно.       — Мы внутрь пойдем? — полюбопытствовал он у парней, — Или дальше?       — Давай дальше, — неожиданно решил за всех Стивен, — А то боюсь, у нашего чемпиона культурный шок случится.       — Какой ещё культурный шок? — не понял Илья, тем не менее, догадавшись, что речь шла о нем, и обратился к Мише, — О чем он? Почему я должен быть в шоке?       — Это не буквально, — улыбнулся ему Миша, — Ну, смотри, вот если меня…       Терпению Миши можно было позавидовать. Он вообще был, на скромный взгляд Саши, человеком крайне невозмутимым, а уж как ему хватало спокойствия не только выходить на лёд после поражений, а ещё и выносить хаос на ножках по имени Илья Малинин на протяжении стольких лет, наверное, для всех оставалось загадкой. От старта к старту, от шоу к шоу, эти двое почти всегда тусовались вместе, и Миша, без того наверняка заебанный от бесконечных тренировок, умудрялся неведомым образом сохранять на лице улыбку и поспевать за неугомонным Ильёй, у которого энергии всегда было столько, что хоть столовой ложкой ешь. Саша вот, если уж совсем честно, порой чуточку утомлялся в его компании, привык, как ни крути, к некоторой размеренности в общении и совместном времяпровождении, а Миша вон отлично держался, не жаловался и вообще, если судить по его виду, кайфовал от компании Ильи. Даже где-то тормозить его умудрялся же, не поддерживая совсем уж безумные идеи, из-за чего вместе они выглядели очень… Органично. Да, что-то определенно гармоничное в их взаимоотношениях, где один был ураганом, а второй — заземлением, прослеживалось, и Саша иногда невольно ловил себя на мысли, что такая комплементарность была неспроста, но много об этом не думал. Или старался не думать.       Во всяком случае, до сегодняшнего дня.       Когда они оказались на Рыночной площади, Саша оглянуться не успел, как Илья, восторженно ахнув, схватил зазевавшегося Мишу под локоть и утащил за собой, за какие-то пару десятков секунд потерявшись между рядов с торговыми палатками. Ника крикнул им вслед, чтобы они далеко не уходили, в конце концов, дробиться в незнакомом городе было херовой идеей, но его едва ли услышали. Стивен похлопал его по плечу.       — Не переживай так, — сказал он, — Пускай уж.       — Реально, — хмыкнул Ника, — Хоть не увидим лишнего.       Они как-то странно переглянулись, будто одновременно подумав о чем-то, что знали только они, Саша нахмурился, даже близко не понимая, в чем было дело, и решил не уточнять. Да и раскинувшийся перед ним рынок так и манил пройтись и обязательно съесть какой-нибудь вредной еды, раз уж произвольные уже прошли и можно было дать себе небольшое послабление в диете, а потому он повел за собой парней к той части, где продавали умопомрачительные хот-доги, и ненадолго забыл про сбежавших куда-то Мишу и Илью.       Нашел он их совершенно случайно и совсем не там, где ожидал, ведь упали они ему на голову чуть ли не в прямом смысле этого слова, вывалившись из фотобудки с настолько красными лицами, что можно было подумать, будто они не снимки на память делали, а играли, кто дольше сможет не дышать.       Илья заметил его первый.       — Привет, — зачем-то сказал он, словно они не провели сегодня несколько часов вместе, и уточнил, — А где остальные?       — Стивен пошел в туалет, — кивнув им за спину, где в пятнадцати метрах стояли кабинки, ответил Саша, — А Ника отошёл позвонить.       — Понятно, — Илья как-то нервно перебрал в руках края своей толстовки и посмотрел на Мишу.       Миша пробубнил в ответ что-то бессвязное, потерев ладонью красную шею, скрыл лицо за отросшими волосами, на что Илья почему-то усмехнулся, будто воздухом подавившись, и растянул губы в широкой улыбке. Сашу их поведение откровенно сбило с толку, но он для себя решил, что парни просто угарали над чем-то локальным и, чтобы не дать паузе стать неловкой, спросил:       — Фотки делали?       — Ну… Да, — как-то неуверенно подтвердил Илья.       — Покажете? — попросил Саша, только для того, чтобы поддержать разговор, — Там же по классике четыре чёрно-белых снимка?       Реакция на его вообще-то невинную просьбу последовала странная: Миша, у которого ещё секунду назад щеки наливались румянцем, резко побледнел, Илья же на этот раз, кажется, реально воздухом подавился, они оба застыли, как будто Саша им предложил какую-нибудь страшную хуйню, типа напиться и пойти пьяными голышом купаться в открытом водоёме посреди ночи, а затем снова переглянулись и ненадолго затихли.       — Там вышло… Не очень вышло в общем, — все же выдавил из себя Миша, все ещё не встречаясь с Сашей взглядами, — Фотки смазались.       — И мы там не засунулись… Не залезли в кадр, — подхватил Илья, — На нескольких штуках. На всех.       — Да, не рассчитали немного, — кивнул Миша, — Короче нечего показывать. Запороли.       — Эээ, ну… Ладно, — не скрывая сомнения в голосе, протянул Саша, — Вы если нагулялись тут, не хотите дальше пойти? Стивен с Никой просили показать им часовню, мы планировали поехать туда.       — Да, конечно, — тут же согласился Илья, — Мы хотим. Да.       В отношении количества участников прогулки и их настроя изучить город не изменилось ничего, ничего не изменилось и в плане настроения, атмосферы и коммуникации. Однако некоторое отличие Саша замечал, ведь невольно обращал теперь внимание на Мишу и Илью, которые вели себя… Не как обычно. У часовни тишины Камппи они, например, снова отделились от общей компании и отошли чуть в сторону, чтобы сфотографировать друг друга на фоне, и все бы ничего, если бы Саша не зацепился за них взглядом в тот момент, когда Илья поправлял волосы Миши, чтобы тот нормально выглядел в кадре. Казалось бы, ну и что, обыкновенный дружеский жест, но было в нем что-то такое, что обычно прослеживалось в несколько иных обстоятельств. Или даже у других людей: например, у Стивена и Изабо, когда последняя приглаживала воротник его рубашки перед общим снимком на память, и делала это так нежно, что не оставалось сомнений уже ни в чем. И если с ними все было понятно, сколько бы Стивен не увиливал, то к Мише и Илье были некоторые вопросы, которые Саша задавать пока не рисковал, думая, что он вполне мог ошибаться.       — Опять двадцать пять, — вздохнул сбоку Ника, тоже устремив взгляд в их сторону.       Или не мог?       По просьбе и инициативе Стивена, который по неведомой причине хотел увидеть, кажется, вообще все, они, ещё немного побродив по центру, поехали все же памятнику Сибелиусу, решив не пользоваться общественным транспортом от греха подальше (так и потеряться можно было, Саша все ещё не был местным), а вызвать такси. Разбиваться пришлось на две машины, потому что впятером в одну они бы не влезли, и закономерно Илья и Миша в один голос сообщили, что они прибудут вместе, чему никто не удивился. Один лишь Ника чуть ли не слёзно попросил их быть на связи, якобы он Соне и Эмбер обещал их живыми вернуть, да и Скорняков с Урмановым с него слово взяли, что он присмотрит за этими двумя ходячими катастрофами, а так возражений не последовало.       Последовали подколы, которые Саша слушал с переднего пассажирского сиденья, уже разместившись в такси. Он, наверное, не должен был вообще стать свидетелем этого разговора, во всяком случае, он был уверен, что его при нем бы не завели, если бы он не был в наушниках, но его несчастье было в том, что он не успел включить музыку, ведь Ника стал чесать языком раньше, и его болтовня стала Саше интереснее, чем очередной трек Эминема.       — Не, Стив, я все понимаю, — достаточно тихо, но все же различимо пробубнил Ника, — Но они ж уже совсем берегов не видят. Эмбер меня за яйца подвесит, если они херни натворят, я ж ей зуб дал, что присмотрю за ними. А что по итогу? Такое ощущение, что вся эта конспирация только мне нужна, хотя я тут никаким боком.       — Такое ощущение, что вся эта конспирация нужна только окружающим, но точно не им, — хмыкнул Стивен.       — И это хуже всего.       — Ладно тебе. Пойми их тоже, они видятся пару раз в год. Ты б себя как вел на их месте?       — Поскромнее, — буркнул Ника. Он помолчал немного и продолжил. — Я понимаю, я правда все понимаю, но мне то чё делать? Просить людей закрыть глаза, когда они оказываются в местах общественного пользования?       — Ты преувеличиваешь, — возразил Стивен, — Все не так плохо. Подумаешь, обнялись пару раз на публику. Они же друзья, им и не такое можно спустить с рук.       — Обнялись? Тебе напомнить, что они в Праге творили?       — Не надо. Я только отделался от этой картины.       Они рассмеялись, будто вспомнив что-то забавное, Саша нахмурил брови, стараясь не подавать виду, что он все слышал, и уставился в окно. Кажется, его подозрения были не такими уж безосновательными, и, кажется, заметил все не только он один, а как минимум ещё четыре человека в лице Ники, Стивена, Эмбер и Сони. Оставался вопрос, в какую степь нужно было думать, но Саша боялся развивать эту мысль, напуганный словами о каких-то там свершениях в Праге. Он там, к своему же счастью, видимо, свидетелем ничего такого не стал, а сейчас вот рисковал увидеть больше, чем ему было положено, и совсем не знал, что ему с этим делать. Прикидываться, что он тупой и слепой? Относиться с равнодушием, чтобы не спалить свои догадки? Объяснить хотя бы Нике и Стивену, что он все же не тупой и не слепой, чтобы им вместе было легче пережить эту прогулку? Саша не понимал и пока ещё выбирал тактику молчать.       Разговор на заднем сидении же продолжался.       — Саню жалко, — вздохнул Ника, — Он за сегодня насмотрелся, мне кажется, всяко допер, что к чему.       — Даже если так, он умный парень, — ответил Стивен, и Саша всеми силами постарался скрыть улыбку, — И точно не станет никому ничего рассказывать.       — Это то понятно, — согласился Ника, — Мне его просто по-человечески жаль. Нет ничего хуже, чем тусить в компании, где есть парочка, и в компании, где есть двое бывших. И тем более, нет ничего хуже, чем тусить в компании, где есть парочка, которая ещё и делает вид, что между ними ничего нет.       — Эта парочка при нас даже вид уже не делает, — фыркнул Стивен. Ника в ответ подавился смешком. — А насчёт Саши… Предлагаю пока ничего ему не говорить. Если сам поймет и спросит, объясним как-нибудь аккуратно, но если нет, то пускай лучше останется, как есть. Я, знаешь ли, тоже не очень хочу распинаться за чужие отношения. Особенно, если это касается Ильи.       — Ты за свои то распинаться не хочешь.       — Ещё слово, и я поеду в отель, а ты будешь один присматривать за этими героями-любовниками.       — Беру свои слова обратно, — тут же объявил Ника, которого перспектива терпеть происходящее в одиночку явно не привлекала, — Только не бросай меня. Я не вынесу прикрывать две неугомонные жопы и утешать Сашу в соло.       — Если он спросит, говорить с ним будешь ты, — решил Стивен, — А я возьму на себя парней. Может, если разок им сказать, они хоть немного угомонятся.       — Ты же понимаешь, что нельзя спугнуть?       — Я помню про просьбу Эмбер. Никакого давления, только дружеские советы. Ты же знаешь, я умею осторожно.       Стивен осторожно заводить разговоры и правда умел, у него вообще все с дипломатическими способностями было путем. У Саши же, в отличии от него, хоть и не было привычки не видеть берегов, все же скилл особой аккуратности подбора слов во время бесед на щепетильные темы отсутствовал, и, тем не менее, он понимал, почему Ника был убежден, что нельзя было спугнуть. Илья с Мишей ведь явно каминг-аут устраивать не собирались, просто немного себя не контролировали, и тыкать их в это носом не имело никакого смысла. Влюбленных людей вообще бесполезно было в чем-то обвинять, гормоны, чувства, влечение — все играло, как оправдание, а Саша и вовсе никого не осуждал. Потому что, во-первых, это было вообще не его дело, а во-вторых, он не настолько прогнил изнутри, чтобы порицать за что-то светлое и искреннее, даже если ему информация об этом светлом и искреннем могла обернуться психологической травмой. Ничего, думал он, пока Ника и Стивен болтали уже о чем-то отвлеченном, переживет. Саша вообще-то вынес любовные похождения Адама, когда они жили в одном номере во время шоу в Италии, и любовную драму Нины, когда она рассталась с парнем во время сборов в Таллине, так что и с этим он вполне мог справиться. Тем более, он был не один, как минимум Ника и Стивен плыли с ним в одной лодке, и даже если та рисковала пойти ко дну, вместе тонуть было явно веселее, чем одному. Впрочем, у Саши ещё была надежда, что он больше ничего не заметит, но она нихрена себя не оправдала, когда они доехали до точки назначения и высадились недалеко от парка Сибеллиуса, у входа в который Миша что-то усердно стирал с лица Ильи влажной салфеткой.       Что ж, кажется, поведение мамы-утки Эмбер было заразительным.       — Вы тут чего? — первый спросил Стивен, когда они подошли ближе, — Давно ждёте?       — Минут десять, — швырнув салфетку в урну, отозвался Миша, — Успели сходить за мороженым. А вы почему так долго?       — Умоляли таксиста ехать помедленнее, чтобы увидеть поменьше, — едва слышно пробормотал Ника, а когда Стивен как будто случайно наступил ему на ногу, ойкнул и тут же добавил, — Другой дорогой ехали, видать. На памятник смотреть пойдем?       — Пойдем, — не дав никому ничего сказать, ответил Саша и махнул рукой влево, — Нам в ту сторону.       У памятника Сибелиусу они все сделали пару фотографий, покружили вокруг, рассматривая это странное сооружение, похожее на орга́н и авторское видение северного сияния одновременно, Саша отвлекся на минуту, чтобы ответить на сообщение тренера, а когда снова вскинул голову, увидел, как Илья попытался заглянуть внутрь одной из труб, пока Миша оттаскивал его в сторону. Ника, наблюдавший за происходящим тоже, только устало потер пальцами переносицу и слегка наигранно улыбнулся, поймав взгляд Саши, которому, говоря откровенно, уже, наверное, ничего и объяснять не было нужно. Разве что убедиться окончательно ему во всём для пущей красоты оставалось, и он случайно (ну, почти) сделал это, когда они переместились внутрь небезызвестного кафе у морского берега, где не стали ничего заказывать, потому что уже наели две дневных нормы калорий на Рыночной площади, а заказали только кофе и заняли свободный столик у окна.       — Красиво тут, — вздохнул Стивен, сделав фотографию открывшегося вида и отправив ее тут же кому-то (кому, тоже уж было ясно), — Спасибо, Саш.       — За что? — удивился тот, хлебнув свой американо.       — За экскурсию, — улыбнулся Стивен, посмотрев чуть в сторону, и немного тише добавил, — Я бы на твоём месте ни за что не согласился нас никуда вести.       Саша проследил за его взглядом и наткнулся на сидящих напротив Илью и Мишу, которые что-то увлеченно рассматривали в телефоне последнего, перешептываясь так, чтобы никто не услышал. Они не прервались, даже когда Ника вернулся к столу с чашкой горячего шоколада и усталым выражением лица, опустившись рядом с Сашей, на что Стивен снова улыбнулся, но вслух говорить ничего не стал.       — Я рад, если вам понравилось, — все же сказал Саша, даже не солгав ни в одном слове, — В следующий раз, если окажетесь в Эстонии, проведу экскурсию получше. Все же Таллин я знаю получше.       — Да ну брось, — махнул рукой Ника, — Ты круто все показал и рассказал, так что расслабься. Экскурсовод из тебя и тут вышел зачётный.       — И очень терпеливый, — подхватил Стивен, — Я бы на твоём месте после такого ещё дня два с людьми не общался.       — Я не настолько от вас заебался, — усмехнулся Саша, краем глаза заметив, что Миша и Илья перестали залипать в телефоне и теперь тоже слушали их разговор, из-за чего срочно нужно было сменить тему, — Что будете делать вечером, кстати?       Ника пробубнил что-то про то, что ему впору напиться до отключки, Стивен пожал плечами, мол: пока не знаю, не добившись ни от одного из них внятного ответа, Саша уставился на Илью, а тот повернул голову к Мише и улыбнулся.       — Что мы будем делать? — спросил он, и глаза его как-то неожиданно потеплели.       — Не знаю, — ответил Миша, — Фильм какой-нибудь посмотрим, наверное.       Илья кивнул, Ника сжал губы, чтобы, наверное, не заржать, Стивен понятливо отвернулся к окну, а Саша сделал ещё один глоток кофе, задумавшись.       «Мы?»       Значит, эти «мы» все же действительно существовали.       Один вопрос оставался: «что в фотобудке то произошло?», но его Саша решил не задавать от греха подальше. Ни то ради того, что Эмбер не подвесила Нику за яйца в качестве наказания за то, что тот допустил ещё одного случайного свидетеля, ни то ради того, чтобы самому не стать обладателем той информации, которую он знать все же не сильно хотел. Алексей Урманов и песни Тейлор Свифт, как признание       Урманова по жизни подвести могло вообще что угодно — ноги во время соревнований, язык во время интервью, друзья, которые, как выяснялось позже, друзьями то ему не были, собственная память, люди, от которых он зависел, его спортсмены. Неизменно уверенным он оставался в двух явлениях: в Нимесулиде, который пачками ел в моменты страшной острой боли в травмированной неоднократно спине, наплевав с высокой колокольни на риск заработать себе резистентность и язву желудка, и в Касановой Асем Робертовне, которая могла попасть под поезд, заработать несколько переломов позвоночника, уехать на операционный стол с шансом выжить три процента, но утром все равно, если Мише нужно было лететь на какой-нибудь старт, прибыть в аэропорт раньше всех и ждать с чемоданом. Только благодаря этим двум своим титановым опорам Урманов, наверное, ещё и не сошел с ума, и он ужасно, просто чудовищно расстроился, когда они обе оставили его на Господа Бога, который помогать, ясен пень, не собирался вообще.       Все вышло вообще неприятно — за три дня до этапа Гран-при в Монреале Асем неожиданно заболела, жалуясь во время тренировок на кашель и температуру, а когда пошла к врачу за рецептом на таблетки, услышала после рентгена неутешительное — пневмония. Разумеется, с таким диагнозом Урманов даже не подумал дергать ее на другой конец света, а когда она заикнулась о том, что она возьмёт с собой антибиотики и поедет, напомнил ей, что она такими темпами заразит Мишу, и Асем отступила, явно боясь навредить их остолопу. Это вообще всегда работало на ура — она могла игнорировать свои потребности и забывать о своих проблемах, но стоило в качестве рычага давления использовать Мишу, она сразу же шла на компромисс и соглашалась со всем, что говорил ей Урманов. Тот, чего греха таить, не гнушался играть на этом — нет, своего спортсмена он тоже ценил и оберегал от всего, что рисковало выбить его из строя, однако в случае с Асем все было куда прозаичнее, ведь Мишу она очень любила (что было взаимно) и готова была ради него на все. Урманов знал об этом, и потому этих двоих направлял на путь истинный, как бы невзначай намекая, что ради блага друг друга им стоило бы быть посговорчивее, и они почти никогда не сопротивлялись. Так уж, ворчали для вида, все пытаясь продавливать свое, но по итогу покладисто выполняли то, что от них просил Урманов, который нарадоваться не мог тому, как здорово у них складывалась коммуникация.       Впрочем, сейчас он не радовался вообще ни чему, ведь отсутствие Асем ощущалось действительно остро и даже хуже, чем забытый дома Нимесулид, без которого голова от постоянной боли в спине варила плохо.       Плохо она варила, когда они искали свой гейт в немецком аэропорту, бегая по всему залу ожидания, едва не ловя паническую атаку от страха опоздать на самолёт; плохо она варила, когда Урманов уже в Монреале, держа одной рукой чемодан, а второй — спящего прямо на ногах Мишу, пытался втолковать таксисту, куда им нужно; плохо она варила, когда они, все же добравшись до точки назначения, стали заселяться, а милая девушка Анна на ресепшене, ни слова, разумеется, не понимающая на русском, никак не могла найти их бронь и постоянно переспрашивала, точно ли они ее делали. Урманов ещё на этапе стыковочного рейса завыть хотел, а в отеле уже и вовсе собирался биться головой о стойку администратора, грешным делом думая, не перепутал ли он чего, но более богатые познания английского языка внезапно очнувшегося Миши спасли его от рассеченного лба и несмываемого позора, и ключи им после непродолжительной беседы все же выдали.       Впрочем, это было только начало страшного испытания под названием: «первый международный старт без Асем».       — Так, ладно, — собравшись духом уже на их этаже, сказал Урманов и постарался сделать вид, что неудачного разговора с администратором внизу не было, чтобы не подрывать свой тренерский авторитет, — Дуй спать, завтра утром на тренировку. Зайду в семь.       — Может, хотя бы в восемь? — широко зевнув, взмолился Миша и вытащил телефон из кармана куртки, — Я ж не встану, меня джетлаг раз… Размотает.       — Пусть хоть разъебет, хоть размотает, а тренировка у нас строго по времени, — ответил Урманов. От неосторожного движения плеча в сторону спину пронзило острой болью, та спровоцировала приступ жалости, и он все же сдался, — В половину восьмого приду. Не встанешь — потащу на арену в пижаме.       Миша улыбнулся ему одними уголками губ в знак благодарности, он вообще по жизни не уставал говорить «спасибо», иногда транслируя это невербально, и уже было собрался что-то сказать, но замер, уткнувшись взглядом в экран своего телефона, и глаза его странно загорелись, будто увидел он ну что-то очень хорошее. Урманов насторожился.       — Чего там? — спросил он, — Пишет кто-то?       — Да так, — отмахнулся Миша и, стуча пальцами по экрану, закусил губу, — Неважно. Я тогда пошел?       — Ну, иди, — кивнул Урманов, жопой чуя, что что-то тут было нечисто, но что именно, пока не понимая, — И давай не сиди долго. Вставать рано.       В том, что его наставление будет выполнено, он очень сильно сомневался, но проверять, насколько Миша был готов нарушить дисциплину, он не стал и пошел в свой номер. Там Урманов, приняв душ и отписав Асем, что они заселились и у них всё в порядке, устало опустился на кровать и накрыл лицо ладонями. Спина все ещё беспощадно ныла, а ещё ему было натурально херово от происходящего, ведь он совершенно не привык разбираться самостоятельно с таким большим количеством задач. Его главным делом было тренировать Мишу, лепить из него что-то приличное, возить по миру и настраивать перед стартами, все остальное же его обычно не касалось, и теперь, когда он был вынужден отвечать ещё и за организационные вопросы, он правда сомневался в своей выдержке. Асем, терпеливая, мудрая, понимающая Асем всегда брала на себя эту непосильную ношу, позволяя им с Мишей заниматься исключительно подготовкой к выходу на соревновательный лёд, однако теперь ее не было, и это правда действовало на нервы. Урманов убежден был, что она была послана им небесами, а ещё знал точно, что если бы она была тут, он бы и таблетки не забыл, и заселился бы в два раза быстрее, но ничего изменить уже было нельзя, а потому оставалось надеяться, что дальнейшее пребывание в Монреале сюрпризов больше не подкинет. Верилось в это, конечно, с трудом.       Асем тем временем, пока Урманов думал о бренности бытия, заваливала его сообщениями и спрашивала, точно ли у них всё в порядке. Он, разумеется, решив, что нельзя было ее беспокоить и нужно было сохранять приличный вид, заверял ее, что у них вообще все было потрясающе, что Миша уже пошел спать, что все они нашли и сделали, и нечего за них переживать. Асем, наученная опытом, тоже чуяла будто неладное и спросила про спину. На ответ, что с ней тоже все нормально, она отправила знак вопроса и тут же припечатала звонком, который пришлось принять.       — Леш, ну вот… — она сбилась, закашляла надрывно, отчего Урманов поморщился, снова убедившись, что оставить ее в Астане было верным решением, а успокоившись, продолжила хриплым голосом, — Я вот как знала, что ты таблетки забудешь. И как ты со своей спиной там будешь ходить? Может, у Мишки есть что-нибудь с собой?       — Да какой там, — вздохнул Урманов, решив, что врать, раз уж его приперли к стенке, было уже бесполезно, — Ты ж сама знаешь, Миша на молитвах и ромашке у нас держится. Не дай Бог какой препарат окажется в запрещённом списке, от позора не отмыться потом. Он даже парацетамол пить перестал, совсем уже детей бедных зашугали.       — Не говори, — согласилась Асем. Она помолчала немного, хрипло дыша в трубку, и предложила. — Может, это. Спросишь у кого из тренеров? Вы ж там все аптеки ходячие, у кого-то да будет обезболивающее.       — Да ну. Не пойду я никуда, утром разберусь.       — Знаю я твое утром, ты с кровати не встанешь же даже. Леш, ну, правда. Хоть Роману напиши, он то точно выручит.       Мысль о том, что Скорняков вполне вероятно носил при себе обезболивающее и уже наверняка прилетел и заселился, на секунду Урманова приободрила, из-за чего предложение Асем уже не воспринималось в штыки. Это к другим тренерам идти не хотелось, пришлось бы признавать свой великовозрастной идиотизм и дышащую в спину деменцию, а у Скорнякова можно было и одолжить таблетки, поскольку с ним они были знакомы уже не первый десяток лет и оба были свято убеждены, что с такими детьми не грешно было вообще что угодно забыть или потерять. Только поэтому Урманов (ну, ещё чтобы успокоить болеющую Асем и не тревожить ее в лишний раз) кивнул, хоть и собеседница не могла его видеть.       — Напишу ему, — пообещал он, — Ты сама то как? Как самочувствие?       — Да потихоньку, — ответила Асем, — Лечусь, ингаляции делаю. Температура эта проклятая сбиваться не хочет, замаялась уже. Так не вовремя все это, конечно. Переживаю за вас очень, как вы там без меня будете. Вы хоть поели?       — На ночь? — усмехнулся Урманов и поспешил успокоить ее, — Все у нас нормально будет, не волнуйся так. Ну, что мы, в первый раз что ли? Разберемся как-нибудь. А ты лечись давай и отдыхай побольше. Миша за тебя переживает, не нервируй нам его.       — Ты ему только не говори ничего, ладно? Скажи, что со мной все хорошо, чтобы не волновался.       — Только если с тобой все правда будет хорошо.       Старые схемы работали по-прежнему четко: Асем горячо заверила, что обязательно будет лечиться и соблюдать все рекомендации врача, ещё немного поспрашивала про Мишу и его самочувствие, а потом отключилась первая. Глядя на экран погасшего телефона, Урманов думал, что правда ему повезло же вот такую коммуникацию настроить в команде, и, не давая себе долго тешить эго этой мыслью, снова полез в мобильный, чтобы найти контакты Скорнякова.       Вскоре уже Урманов стоял у двери его номера и сжимал в руке заветный блистер с таблетками, благодаря которому теперь уже мог выжить и не развалиться при любом неосторожном движении.       — Спасибо тебе большое, Ром, — сказал он, пряча обезболивающие в карман олимпийки, — Прям выручил. Должен буду.       — Да ну тебя, — махнул рукой Скорняков, второй набирая кому-то сообщение на телефоне, — Для хороших людей не жалко. Вы давно приехали то?       — Час назад где-то, — ответил Урманов, на всякий случай проверив статус онлайна Миши в телеграмме. В сети тот был в последний раз тридцать минут назад, возможно, даже не спиздел и спать лег, как просили. — Заселились и на боковую. А вы?       — Днём ещё. Илья чемодан бросил, вещи свои по всему номеру разбросал и ускакал куда-то с подружкой. Вот в душе не ебу, вернулся или нет. Полчаса уже не отвечает.       — Это с Эмбер то?       — С кем же ещё? — вздохнул Скорняков, вскинув взгляд, — Нет, я ей благодарен, что она с моим оболтусом возится, но эта его привычка на соревнованиях исчезать куда-то… Поседеть можно.       — В номере ее не проверял? — иронично вздернув бровь, уточнил Урманов, — Девчонка то красивая и не сильно старше твоего шалопая. Да и сам понимаешь, возраст такой.       Посмотрев на него почему-то, как на придурка, Скорняков едва заметно улыбнулся, заблокировал телефон и отвёл в сторону взгляд, в котором промелькнули осознание и лукавство одновременно.       — В номере, значит, — он помолчал, будто что-то осмысляя для себя, и кивнул, — Ладно, схожу до Эмбер. Надо ж выяснить, доехал ребенок до отеля или нет.       — Ты только осторожно, — в порыве дружеской приязни посоветовал Урманов, — И постучись обязательно, а то мало ли.       — Не в ту степь думаешь, Лёш, — усмехнулся Скорняков и, не объясняя, что это значило, хлопнул по плечу и добавил, — Пойду я правда. До завтра.       Он ушел, слегка хромая на левую ногу, Урманов ещё немного постоял, все понять пытаясь, а в какую степь нужно было думать то, и, в конце концов, не придя ни к какому ответу, направился в свой номер, чтобы выпить так щедро врученные ему обезболивающие и лечь спать.       Утро встретило пиздецом, когда Урманов, заявившись к Мише, не обнаружил того в пустом номере. И какого, спрашивается, черта?       — Дожили, — вздохнул он, сев на край расправленной кровати, и спросил самого себя, — Ну, и где искать его теперь?       Искать, к великому облегчению, не пришлось, Миша сам спустя всего пару минут вернулся в номер уже даже одетый в олимпийку и будто бы готовый выдвигаться на поиски завтрака.       — Ой… А вы чего тут? — удивился он, заметив Урманова на своей кровати.       — Будить тебя пришел. Ты где был?       — Да так, — уклончиво ответил Миша, не рискуя подходить ближе, — Проветриться вышел. Мы же договорились на семь тридцать, нет?       — Договорились, — подтвердил Урманов и кивком головы указал на настенные часы, поднявшись на ноги, — А время уже семь сорок.       Миша посмотрел на часы тоже, будто только сейчас осознав, сколько было времени, неловко переступил с ноги на ногу и закусил нижнюю губу. Весь какой-то растерянный и рассеянный, он своим видом вызывал много вопросов, которые задавать сейчас Урманов не собирался, потому что им правда пора уже было шевелиться, если они не хотели опоздать на тренировку.       — Вещи бери и поехали, — распорядился он, — Даю пять минут.       — Мне это, — осторожно начал Миша, — Умыться бы.       — Ты что ли не умылся ещё? — удивился Урманов, а получив в ответ кивок головой, чуть за голову не схватился, — Господи Боже. Давай бегом, одна нога здесь, другая там. Сумку я тебе сам соберу.       — Не надо! — тут же запротестовал Миша и куда спокойнее добавил, — Сам соберусь. Я быстро, обещаю.       Урманову стоило бы насторожиться ещё на моменте, когда Миша, невзирая на то, что проснулся явно не пять минут назад, объявил, что он ещё даже не умывался, но при этом умудрился уйти из номера после пробуждения, чтобы проветрить голову. Ещё ему стоило бы насторожиться, когда на вполне разумное предложение помочь собрать сумку последовал яростный отказ, сопровожденный вспышкой паники в глазах. Да много было деталей, на которые нужно было обратить внимание, но время уже правда сильно поджимало, из-за чего Урманов махнул на все рукой, сказал, что будет ждать в лобби через десять минут, и спустился вниз, где, как обещал, отписал Асем, что они встали и сейчас поедут на завтрак.       Там он встретил, как ни странно, Скорнякова, поглядывающего на наручные часы со скучающим видом.       — Доброе утро, — первый поздоровался он, заметив Урманова.       — Доброе, — кивнул тот, — Илью ждёшь?       — Кого ж ещё? — потерев лицо ладонью, вздохнул Скорняков, — Я ему с вечера сказал, что приду за ним в семь двадцать. Захожу — он в душе плескается, сумка не собрана, вещи на полу валяются. Зачем, спрашивается, предупреждал о режиме?       — Не поверишь, точно такая же ерунда, — объявил Урманов, почувствовав себя чуточку лучше от мысли, что не у него один спортсмен хер хотел класть на дисциплину, — Пришел за Мишей, а его даже в номере нет. И, конечно, ничего он с вечера не собрал.       — Ну, почему не поверю? Как раз очень верю, — хмыкнул Скорняков.       Он ничего не успел объяснить, из лифта вывалился натягивающий на плечо сумку, въезерошенный Илья. Увидев Урманова, он быстро поздоровался с ним, как обычно проглотив половину звуков, поправил воротник куртки и, схватив Скорнякова за локоть, быстро потащил его к выходу, по пути тараторя ни то извинения за задержку, ни что что-то ещё. Урманов внимательным взглядом уставился на его шею, которую он так упорно пытался скрыть, и усмехнулся, когда глазами зацепился на небольшое красное пятно на коже за левым ухом.       Ясно было теперь, почему поздно встал. Видать, не до сна ему было вчера.       На этом моменте тоже стоило бы пометку сделать, а какого, спрашивается, черта, и Миша, и Илья проспали и заставили себя ждать, но Урманову все ещё было не до того. После спешного завтрака он, учтя ошибки вчерашнего дня, сразу показал таксисту адрес арены и, подготовив заранее выданные ему ранним утром аккредитации, устало прикрыл глаза, пока машина везла их через пасмурный Монреаль к месту, где через четыре дня должно было решиться, поедут ли они на финал Гран-при в Гренобле. Урманову очень хотелось верить, что поедут обязательно и вернутся заодно домой не с пустыми руками, однако надежды его было недостаточно, ведь все теперь уже зависело от Миши.       От Миши, который после ОФП и разминки уже на льду внезапно выдал настолько чистый четверной лутц, что Урманов перекрестился даже, лишь бы не сглазить.       — Отлично! — воскликнул он, хлопнув рукой по бортику в приливе чувств, — Давай ещё каскад из трикселя и четверного тулупа.       Миша, улыбнувшись, послушно кивнул и поехал по кругу, чтобы набрать скорость.       Он вообще всю тренировку подозрительно хорошо выполнял элементы и собирал даже те, которые раньше давались с трудом. Что так сказывалось — ответственность из-за завтрашней короткой программы или неожиданно восприятие духом, Урманов не знал, но снимал все происходящее для Асем и испытывал что-то похожее на удовлетворение, когда Миша делал красивые, размашистые выезды и убийственно четкие дорожки шагов, которые вызывали улыбку не только у тех, кто ради этих выездов и дорожек на катке уж ночевать был готов, а вообще у всех, кто их видел, включая Скорнякова.       — Лутц — закачаешься, — коротко прокомментировал он, встав рядом и глаз при том не сводя с Ильи, отрабатывающего свои прыжки в другой части катка, — И высота прямо хорошая. Вам бы риттбергер освоить, и будет полный набор.       — Нам бы этот контент для начала выехать, — вздохнул Урманов, — Миша, конечно, старательный очень, но пятиквадку ему пока не собрать. Может, к Миру получится, если доедем.       — Может, и получится, — улыбнулся Скорняков, — Вы, главное, на финал Гран-при отберитесь. А уж до Мира точно доедете.       Ничего не заподозрив, что было совершено точно зря, как уже потом стало ясно, Урманов кивнул в ответ и проследил за тем, как Миша закончил с вращением, плавно отъехав к бортику, чтобы отработать дуги. На финал Гран-при им правда нужно было отобраться, за медаль все же хотелось побороться, да и полезно это было — побывать на всех главных стартах сезона, а не перебиваться около серьезными турнирами да национальными соревнованиями. Потому Урманов правда хотел, чтобы у Миши обязательно все получилось, того же по неведомой причине хотел Скорняков, но к его мотивам вопросов почему-то не возникало. В конце концов, они давно были знакомы, были приятелями и желали друг другу, чтобы их спортсмены достигали определенных высот. Не было в этом ничего странного или сомнительного: Урманов, конечно, мечтал о золоте для Миши, но за Илью душой болел тоже, поскольку тот давно уже задал такую планку, до которой никто допрыгнуть не мог, однако при этом оставался все же ребенком. Девятнадцать лет было не так уж много, с высоты собственного опыта и вовсе казалось, что это даже не юность, а все ещё детство, из-за чего отношение было соответствующим. Урманов и в Мише, и в Илье видел совсем ещё детей, и пусть они исполнили такое, что он в свое время не делал вовсе, он по-человечески надеялся на их победы и успехи даже не столько во имя спортивных достижений, а чтобы радовались и не теряли мотивацию работать дальше, раз уж связали свою жизнь со льдом.       — Ты Илью то вчера нашел? — полюбопытствовал Урманов, вспомнив о вчерашнем разговоре.       — Нашел, — подтвердил Скорняков, едва заметно улыбнувшись, — В номере был.       — У себя?       — У себя.       — Ну и хорошо, — хмыкнул Урманов, решив ничего не говорить о том, что заметил ещё в лобби. Не стоило все же на его взгляд портить мальчишке малину, раз уж отец его не поймал за руку. — Надеюсь, больше теряться не будет.       — Я на это не сильно уповаю, — усмехнулся Скорняков, и стало ясно, что что-то он все же знал, хоть и не озвучивал вслух. Он хотел было что-то ещё сказать, но, обратив свой взор на лёд, увидел, что Илья лежал у бортика, и крикнул. — Ты там живой?       — Живой, — не спеша подняться, ответил Илья, — К сожалению.       — А че валяемся тогда?       — Заземляюсь.       — Не заставляй меня надевать коньки и поднимать тебя, — попросил Скорняков, — Не хватало, чтобы ты простудился.       Илья в ответ только махнул рукой, мол: «пап, отстань, пожалуйста», и продолжил валяться на льду. По его виду было ясно, что вставать он почему-то не собирался, то ли потому что устал слишком, то ли потому что зачем-то протестовал и правда хотел задницу отморозить, однако стоило Мише подъехать к нему и протянуть руку, Илья тут же схватился за нее и, не дав Скорнякову воплотить в реальность свои слова, все же поднялся на ноги, отряхивая одежду от ледяной крошки. Урманов звучно хмыкнул, но ничего говорить не стал.       Тренировка пошла своим чередом, во время прогона Миша сделал всего один степ на четвертом тулупе, а так откатал очень даже прилично, за что, разумеется, был награждён похвалой. У них ещё оставалось время, минут двадцать, после чего нужно было освобождать лёд, и Урманов честно не собирался заставлять исследовать местный каток до победного, однако Миша, подъехав к бортику и выпив воды, сам сказал, что хочет задержаться.       — Только давай без геройств, — попросил его Урманов, — Просто покатайся, дорожки поделай, но без прыжков. Не нагружайся в лишний раз, ладно?       — Хорошо, — зачесав назад упавшие на лицо волосы, послушно кивнул Миша, — Можно будет на женские прокаты сходить? Ну, до вечерней тренировки все равно же время есть. На Соню хотелось бы посмотреть, раз уж у нас общий этап выпал.       — Сходи, — разрешил Урманов, — Но чтобы на вечерней тренировке был вовремя. Опоздаешь — полчаса в планке стоять будешь.       Угрозы подобного характера Мишу давно уже не пугали, но в тонусе держали, потому он снова кивнул и поехал к центру, сложив руки за спиной. Поскольку прыгать он явно не собирался, следуя данному ему наставлению, Урманов, краем глаза заметив, что Илья тоже не ушел и стоял теперь возле бортика, о чем-то говоря с организаторами, погрузился в свой телефон и отправил Асем несколько наиболее удачных видео с тренировки. Та прочитала сразу, будто только и ждала хоть каких-то вестей, отправила кучу смайликов с большими пальцами вверх и стала снова заваливать вопросами, спрашивая, как себя чувствуют Миша и спина Урманова. Последняя, кстати, что удивительно, не болела — таблетки, одолженные Скорняковым, работали на ура, из-за чего ходить и даже сгибаться можно было без риска очутиться в больнице с защемлением.       День складывался подозрительно хорошо, и это начинало пугать.       От переписки Урманов оторвался, когда услышал, что музыка на катке, обычно бодрая и не содержащая никаких слов, сменилась на какую-то попсовую песню. Он навострил уши, пытаясь понять, о чем пел женский голос на английском, и зацепился за одну фразу.       «We're sneaking out into town, holding hands, just killing time» — вот что звучало из колонок.       Урманов, примерно догадавшись, о чем шла речь, головой только покачал на такой выбор музыкального сопровождения и снова уставился в экран телефона. Когда он в очередной раз вскинул голову, Миша стоял у бортика, оперевшись о него спиной, а мимо него ехал Илья с почему-то невозможно довольным выражением лица, напевая песню, играющую на катке.       — All of the girls you've loved before, made you the one I've fallen for, — прочитал по его губам Урманов, когда Илья протянул эту строчку, бросив на Мишу смеющийся взгляд.       Миша только глаза закатил и отвернулся, но Урманов успел заметить на его лице глупую улыбку, которой не придать значения уже не мог. В голове ещё и закопошились слова Скорнякова о том, что думал он не в ту степь, и все вместе это заставляло делать какие-то странные выводы. Связь не наблюдалась на первый взгляд, но чувствовалась, однако что это значило, Урманов не понимал. Чутье ему подсказывало, что-то тут было нечисто, он вертел неожиданно упавшую в руки загадку, рассматривая ее под разными углами, и до сути, увы, не добирался. Осознавал только на подкорке — Миша лыбу давил не просто так, но что именно вызвало у него такую реакцию, все еще оставалось тайной, раскрыть которую Урманов пока был не в силах.       Впрочем, как говорили на русском, ещё был не вечер, ведь именно вечером он все и выяснил против своей воли.       Вторая тренировка уже после женских прокатов тоже задалась отличная — Миша хоть и заметно устал, но выкладывался на полную, отрабатывал каждый элемент и особо даже не валялся на льду, хоть и время от времени падал. Впрочем, поднимался он сразу же, не давая себе филонить, и снова и снова вдалбливал прыжки в лёд, будто раздробить его хотел своим напором, что вызывало у Урманова одновременно гордость и страх за завтрашний день. Он очень хотел, чтобы у Миши обязательно все получилось, в конце концов, заслужил он попасть на чертов финал Гран-при и уехать с него с медалью, однако веры все ещё было недостаточно, из-за чего приходилось гонять его, вынуждая свесить язык на плечо, с чем он и спорить не пытался. Исполнительность Миши вообще была главной чертой, которую Урманов в нем ценил особенно, а потому обошлось даже без строгих окриков, ведь сегодня все складывалось, как нужно.       Или почти все. Некоторые открытия совершать так внезапно не очень хотелось, но разве жизнь хоть когда-то спрашивала о желании? Да нихрена подобного.       В отеле, куда они приехали довольно поздно, Урманов строго наказал Мише, чтобы тот не засиживался и лег спать как можно раньше, тот его горячо заверил, что обязательно сделает, как просят, и умчался к себе. Для человека, который на тренировки сегодня потратил в общей сложности часов восемь, выглядел он уж слишком бодро, если не сказать, что взбудоражено, но Урманов, сделав ставку на то, что так сказывался соревновательный мандраж, рукой лишь махнул и направился в свой номер, думая о том, что надо было бы позвонить Асем.       Он и позвонил, отчитался, заверил, что у них все по плану, похвалил их оболтуса, поклялся на крови, что спина у него не болела, и отключился с чувством выполненного долга. После, лёжа уже в кровати, Урманов проверил статус онлайна Миши, чтобы убедиться, что тот правда уже пошел спать, а после убрал телефон в сторону, заложил руки под голову и уставился в потолок.       Думал он сначала о завтрашней короткой, которая на его скромный взгляд могла закончиться тем, что Миша окажется в тройке, потом — о словах Скорнякова, что надо было бы попробовать освоить риттбергер, а затем — о его же фразе, мол: «вы только на финал Гран-при отберитесь», сказанной во время тренировки. И в ней правда все ещё не было ничего такого, ничего странного или неуместного, но на фоне кучи случайностей и совпадений она приобретала какой-то другой смысл, связанный не только с пожеланиями добиться успехов на соревновательной арене.       Скорняков хотел, чтобы Миша доехал до Гренобля, Скорняков говорил, что думать нужно было в другую степь, и Скорняков не удивился, что Миша в свой номер утром заявился позже оговоренного времени. Здесь ведь должна была быть связь, верно?       Ещё Скорняков сына вчера искал и нашел в номере, кажется, спустя полчаса после того, как тот отвечать перестал. Кстати, ровно столько же Миша в сети не появлялся, потому что, вероятно, спать пошел после долгой дороги.       Или нет?       Урманов от внезапного осознания аж на кровати сел, уперевшись взглядом в одну точку, и стал мысленно выстраивать логическую цепочку из собранных в течении последних двух дней деталей. Имелось следующее: Миша вчера после прибытия в отель духом вдруг воспрял, когда получил какое-то сообщение, в свой номер утром не пришел после проветривания мозгов, а именно вернулся позже, чем должен был, и всю тренировку прыгал так, словно у него случился неожиданный скачок мотивации. Илья же время тоже просрал, заставив Скорнякова ждать его в лобби, на льду крутился около Миши постоянно, а потом еще и песню ему эту пел, вымогая улыбки и вынуждая отводить взгляд.       Так. Так, блять.       «Ночёвку что ли устроили вчера?» — спросил самого себя Урманов и тут же кивнул. Ну, конечно, оболтусы эти точно договорились встретиться, поди половину ночи хернёй страдали, вот и проспали и опоздали оба. Ожидать от них подобного следовало — дружили они давно, общались тесно, а уж когда пересекались, и вовсе головой думать переставали, потому что были, говоря откровенно, совсем ещё детьми. Вне катка людей близких у них и не было особо, таков уж был рок спортсменов, вот они и радовались компании друг друга, начиная творить то, что мальчишкам их возраста все же было свойственно. Урманов даже не злился особо, только негодовал, можно же было и подождать до конца произвольных с посиделками, однако ругать не собирался, пока снова не вспомнил о важной детали.       След на коже за ухом. Он то откуда? Неужто…       Не дав себе додумать мысль, Урманов поднялся с кровати, сунул ноги в отельные тапочки, нацепил на себя олимпийку и вышел из номера, направившись в лобби. Там он, невзирая на поздний час, налил себе кофе из автомата, поднялся не на свой этаж, а на третий, поскольку на нем был открыт балкон, и встал у распахнутого окна, дыша прохладным ночным воздухом. Это немного помогло, сбило спесь и отогнало совсем уж странные предположения, Урманов сделал глоток американо и, посмаковав во рту горький привкус, решил, что мало ли, откуда у Ильи был засос. Может, подружка у него была, вот и оставила ему подарочек, это же необязательно должен был быть Миша. С чего это вообще должен был быть Миша, если он всегда отличался скромностью и воспитанностью и ни про какие влюбленности даже не заикался? Не до того ему все же было, много времени отнимали тренировки и соревнования, а он ещё и учиться пытался и хотя бы иногда время с семьёй проводить, так что думать, будто он крутил роман, было даже странно.       И ладно бы, если объектом воздыхания можно было девочку какую наречь (такая вообще была, конечно, с год назад, однако там что-то не сложилось и, к счастью, обошлось без драмы), но Илья Малинин… Да ну, бред. Урманов даже головой тряхнул, отгоняя от себя эту мысль, и, допив кофе, решил, что пора бы уже правда спать ложиться, чтобы не фантазировать на тему совсем уж бредовых вещей.       До номера своего он не дошел, замер у двери, ведущей на балкон, когда увидел вдруг перед собой уж больно знакомую темную макушку. Обладатель этой самой темной макушки его не заметил, потому что очень целенаправленно топал к нему спиной, явно зная, куда ему было нужно, и Урманов, уже было собравшись окликнуть, резко закрыл рот и сделал шаг назад, спрятавшись на лоджии так, чтобы его было не разглядеть. Не потому что следил — просто Миша неожиданно повертел головой по сторонам, словно что-то почуяв, а не уловив ничего подозрительного, продолжил свой путь и остановился у одной из дверей, которая после короткого стука открылась. Из проема высунулась голова Ильи, он тоже осмотрелся, будто проверяя, не привел ли Миша за собой хвост, а затем улыбнулся шкодливо, схватил его за запястье и потащил внутрь, вторую руку опустив ему на затылок.       Урманов так и остался стоять.       Он вообще редко выражения подбирал, а тут и вовсе пробормотал себе под нос: «пиздец, просто пиздец», за что хлопнул себя по губам и зажмурился, поняв, наконец, что имел в виду Скорняков, говоря о думах не в ту степь. Многое вообще встало на свои места: и почему Миши утром не было в номере, и почему тренировка вышла такая хорошая (конечно, блять, она вышла хорошая, предмет симпатии же наблюдал, негоже было валяться и не докручивать), и почему Илья проспал, и почему засос свой прятал, да и откуда он взялся, ясно стало тоже, на Эмбер тут грешить уже было нельзя. Даже поведение Скорнякова теперь объяснялось не только дружеской приязнью, а полной осведомленностью: этот гад знал, что шалопаи их вчера вместе ночевали, знал, что проспали они оба не просто так, и говорил, что Мише неплохо было бы попасть на финал Гран-при, не только потому что желал ему успехов на спортивном поприще, но ещё и потому что хотел, чтобы сын почаще виделся со своим… Кем? Объектом воздыхания? Возлюбленным? Бойфрендом, блять?       Хотя френдом тут уже и не пахло, и у Урманова от этого осознания перед глазами аж потемнело.       Вот вам и холдинг хэндс, хотя веры, что эти двое только за ручки держались, не было никакой. О том, как они джаст киллинг тайм, и думать было страшно, потому что явно же они не сникинг аут инто таун собирались, раз уж сидели теперь в номере Ильи. Хотя, чем черт не шутит — наверное, они и сбежать могли из отеля, устроив себе свиданку прямо перед короткой программой, надеяться на их благоразумие не приходилось вовсе.       Урманов и не надеялся. Он только думал, ему то что теперь делать, раз уж все выяснилось, и продолжал стоять на балконе, впервые мысленно радуясь, что Асем не прилетела. Она бы такие открытия точно не пережила или, напротив, отреагировала бы на них слишком положительно, что, наверное, ситуации не подходило, ведь относиться к ней нужно было… А как?       Вот Урманов в душе не ебал.       Он одновременно и в ужасе был, и чувствовал какой-то странный трепет, понимая лишь то, что не было в нем осуждения. Эго тренера, ставшего фактически вторым отцом, Илью вообще хвалило за выбор, потому что Миша партией правда был достойной, а вот в обратную сторону так это не работало. Нет, порицаний не было все ещё, но связаться с Ильёй Малининым в таком ключе… Миша, похоже, собирался испытать свое терпение и спокойствие на прочность, а заодно нервы Урманову помотать, мало же ему было.       Хотя Скорнякову и того труднее, он то явно раньше в курс дела был введен. Очевидно невольно — прямо ему скорее всего никто и ничего не говорил, но знал он, скотина такая, вообще все и почему-то молчал. Видать, оберегал тайну сына, чтобы не подставлять его, и обвинять его в сокрытии, глядя на ситуацию через такую призму, было сложно. Впрочем, Урманова сейчас эти тонкости не волновали — ему шок надо было как-то пережить, а потому он, решив, что негоже одному в этом всем вариться, пошел к Скорнякову, чтобы заодно выяснить, как давно вообще происходило все это.       По пути крутил в голове слова из долбанной песни и улыбался, как великовозрастной идиот. Дурак ты, Илья, думал Урманов, не девушки, которых Миша любил раньше, сделали его тем, на кого стоило бы глаз положить, сам он был таким. По определению — вот были люди волевые, были люди талантливые, были люди очаровательные, а были светлые, как Миша, и тянуло к ним, как правило, невольно. Просто потому что выделялись не блеском, шиком и лоском, а совсем другой, очень мягкой внутренней красотой.       Да, за выбор Илью осуждать точно было нельзя. Урманов и не осуждал — с каждым шагом запал на разбор полетов утихал, что позволяло мыслить рационально, и к номеру Скорнякова он подходил уже не с желанием наехать, мол: «Ром, я думал, мы друзья, какого хрена ты не рассказал?», а с банальной необходимостью обсудить, чего делать то дальше с этим.       Не то, чтобы стоило рассчитывать на ответ. Но две головы все ещё было лучше, чем одна, да и хотя бы выяснить, когда все началось и как Урманов вообще проморгал, стоило.       — Дело молодое, — хмыкнул он себе под нос.       И, совершенно не беспокоясь о том, что час был довольно поздний, постучался в дверь. Та открылась спустя несколько мгновений, и на пороге возник Скорняков со стаканом кофе в руках. Он, увидев, кого к нему принесла нелёгкая, стер с лица свою маску сосредоточенной сухости, опёрся плечом о косяк и, сделав глоток, иронично вздернул бровь, будто по одному взгляду поняв причину столь позднего визита.       — Водки нет, — сразу же предупредил он, — Так что, Леш, придется как-то на трезвую принимать.       Урманов моргнул пару раз, осмысляя услышанное, и расхохотался, откинув голову назад. Роман Скорняков и внезапное приобретение зятя       Роман думал иногда (что ему делать было очевидно вредно), что в прошлой своей жизни, коли уж перерождение действительно имело место быть, как концепция, которой ему все больше нравилось придерживаться, он сжигал целые города одним приказом, за что в этой отвечал сполна. Ещё и карма, стерва, косила урожай, а он упорно попадал под ее косу, не в состоянии уклониться или избежать этой нежеланной встречи.       Много чего на самом деле в его жизни было нежеланным. Окончание спортивной карьеры, вынужденная из-за ситуации в родной стране эмиграция, перекрашивание стен в гостиной в этот блевотный зелёный цвет по настоянию Татьяны. Желанными были свадьба с лучшей на его скромный взгляд женщиной на планете, дети и запой, в который ему уйти не позволяли, а вот все остальное оценивалось где-то между: «я должен» и «сука, ну вот опять».       Разговоры про поведение Ильи были смесью того и другого.       — Ром, — достаточно тихо позвала его Татьяна, когда они, разместившись в гостиной с этими стенами блевотно зелёного цвета, который, видите ли, благоприятно влиял на психоэмоциональное состояние (на чье — вопрос, Роману, например, они только глаза мозолили, но что уж поделать; любовь зла — будешь и стены красить, и врать, что цвет выбранный, конечно, нравится), смотрели «Приключения Электроника», приглушив свет, — Ты не заметил в последнее время, что Илья ведёт себя странно?       — Ага, — лениво отозвался Роман, внутренне, тем не менее, напрягшись, потому что знал, чем обычно заканчивались такие разговоры; хуже было только отвечать на вопросы из разряда: «а ты бы женился снова, если бы я умерла?», но он с годами научился отвечать: «нет, я бы умер в ту же секунду», а вот с темой, которая поднималась сейчас, только учился работать и маневрировать. — Он всегда ведёт себя странно, потому что у нас странный сын. Это в нем от Юли со Славой, я всегда говорил, что не надо делать их крёстными.       — Ну, Ром, — Татьяна несильно пихнула его под ребра, не зря сидела, прильнув щекой к его груди, пока он обнимал ее одной рукой за плечи, и завела снова шарманку, — Я же серьезно. Он какой-то дерганный стал, в телефоне постоянно, допоздна не спит. Тебе не кажется, что у него что-то случилось?       — Головой об лёд ударился на тренировке, все мозги выбил, — отмахнулся Роман, устремив взгляд на экран. Он знал, если поймает взгляд жены, так ещё и умоляющий — побежит тут же допрашивать Илью, даже если тот дверь в свою комнату откажется открывать, а потому старался не устанавливать зрительный контакт от греха подальше. — Ну, или оставшиеся. Не уверен, что их там когда-то было много.       — Ром, — прозвучало уже куда настойчивее под ухом.       Роман тяжело вздохнул, вспомнив, что когда-то в это упрямство и влюбился.       Нет, он жену, конечно, любил не только за это. Он ее любил за огромное количество вещей и в первую очередь — за то, кем она была, но когда-то поразившее его сердце стрелой дурацкого купидона упрямство с годами стало проклятием, от которого контрзаклинания или оберега у Романа не было. Он мог бесконечно прикидываться главой семьи, делать вид, что последнее слово за ним, даже хлопать кулаком по столу (один раз даже правда хлопнул, рука потом болела неделю, а Татьяна ходила и смеялась над ним, приговаривая: «что, довыпендривался?», и прикладывала лёд к костяшкам), но стоило Татьяне использовать тот-самый-тон, все летело в бездну, и вот он уже красил стены в зеленый, заплетал Лизе волосы, хоть и делать этого не умел, и обсуждал проблемы насущные Ильи, даже если их у последнего не было. Но раз Татьяне казалось, что были, значит, с этим нужно было срочно разобраться, и разобраться не абы кому, а именно Роману, потому что: «ты же его отец, вы лучше друг друга понимаете». Он, признаться честно, лучше кошек их понимал, те хотя бы ясно давали понять, чего хотели — еды, чистого лотка или чтобы за ухом почесали, а вот с потребностями Ильи ситуация складывалась куда сложнее, ведь из этого совершенно хаотичного и абсолютно неадекватного ребенка вытянуть хоть пару слов было уже победой. И то не без потерь — иногда Роман думал, что ему лицо отгрызут за банальную попытку выяснить, что ж такое тревожило душу юного Бога, из-за чего кошки казались ему существами все более привлекательными на фоне собственного сына, хотя бы потому что кусаться без повода не начинали.       Ну, каким уродил. Отдуваться за гены приходилось сполна, хоть и Роман считал, что он не был виноват в том, что Илья почему-то решил взять от своих родителей все самое паршивое. Избирательный гаденыш, чтоб его.       — Что ты мне предлагаешь? — устало спросил он, поняв, что все дальнейшее уже было неизбежно, раз уж Татьяна настроилась обязательно обсудить этот вопрос, — Прижать его в стенке и спросить, почему он ведёт себя, как придурок?       — Ром, — в который раз осекла его Татьяна. Она вздохнула тяжело (она так-то тоже имела счастье быть родителем их странного ребенка) и повела плечами. — Просто поговори с ним. У него же явно что-то случилось, вдруг ему нужна наша помощь? И ты все ещё его отец.       Ну вот опять. Отец.       Не то, чтобы Роман стал отцом незапланированно. Он вообще-то ребенком обзавелся, уже будучи в браке, в двадцать восемь лет, когда за плечами остались спортивная карьера, прорва жизненных невзгод и родная страна, однако это все равно не значило, что он был готов к появлению сына на свет. Они с Татьяной прочитали много умных книг (по ее настоянию, конечно), даже сходили пару раз к психологу и на лекции для будущих родителей, отремонтировали детскую, но когда Роману сунули в руки белый свёрток, орущий так, что все в роддоме косились в их сторону, он вдруг понял, что нихрена он не знал, не умел и не понимал. Это ощущение его потом сопровождало долго: когда Илья впервые упал с пеленального столика и головой ударился о пол, когда он начал ходить и исследовал своим неловким телом все углы в доме, когда в три года подавился фасолью и начал задыхаться, когда прилип языком ко льду в пять лет, когда подрался с одноклассником в семь, не поделив с ним место за партой. Много было всего, что заставляло Романа думать, что родительство — это испытание, а он не самый сильный воин на этом поле, но со временем он все же научился чему-то и относился теперь ко многим вещам спокойнее. Кроме, разве что, необходимости вести с Ильёй доверительные разговоры, но тут уже не в Романе была проблема, ведь это не он швырялся коньками, когда стало известно, что в Пекин дорога закрыта, а обсуждать эмоции относительно этого было нужно, потому что так было правильно. Впрочем, за это осуждать теперь уже было глупо — Олимпиада всегда была мечтой любого спортсмена, и Роман был виновен как минимум в том, что сделал Илью этим самым спортсменом, а потому злиться смысла не имело.       И все же, Господи, коли уж ты есть, коли крест на шее неспроста, пожалуйста…       — Пожалуйста, — продолжила вместо него Татьяна, но не молитву, а свою просьбу, — Я уверена, что ты сможешь найти правильные слова. Если что, я тоже подключусь и помогу.       — Ладно, — все же сдался Роман, потому что, ну вот как он мог противостоять этой женщине даже спустя столько лет? Да никак, в по отношению к ней он был самым слабохарактерным и уступчивым человеком в мире, и зелёные стены все ещё это подтверждали. — Попробую выяснить. Но если он начнет кусаться — я передаю эстафету тебе.       — Договорились, — кивнула Татьяна, чмокнув его в щеку, а затем снова села прямо, уставилась на экран телевизора, на котором все ещё шел фильм, и хихикнула, — Погляди, на Илью похож.       Роман улыбнулся, подумав, что Илья правда был похож на молодого Володю Турсуева, а уж на его героя — подавно, потому что был не просто электроником, а целым электровеником, крепче обнял Татьяну за плечо и тяжело вздохнул.       План выяснить, что ж такое творилось с Ильёй, пришлось претворять в реальной довольно скоро, потому что на следующий день Лиза, когда ее несносный брат уехал сдавать экзамен в университет, за завтраком пожаловалась на него, чем обострила необходимость завести разговор пока ещё неизвестно, на какую тему.       — Он придурок, — в сердцах бросила она, ковыряясь вилкой в яичнице, — И постоянно занимает ванную вечером. И кричит, чтобы я не мешала. Достал.       — Вам что, не хватает одной ванной на двоих? — отвлекшись от созерцания вида за окном, спросил Роман и повернулся к дочери лицом с чашкой кофе в руках, — Мы же специально сделали ее вам на втором этаже, чтобы было удобнее.       — Сделали, — согласилась Лиза, — Но он все равно долго сидит там. Бесит.       Роман вздохнул, сделал глоток кофе, обдумал услышанное. Почему вдруг Илья стал занимать надолго по вечерам ванную и не пускать туда сестру, хотя, казалось бы, давно уже он вырос из возраста, когда ему было весело выводить ее из себя, было неясно, но это стало ещё одним тревожным звоночком к тому, что творилось с ним что-то странное. И, вот как назло, причин же не наблюдалось вообще — сезон закончился вполне неплохо, никаких страшных и шокирующих событий не происходило, шоу в Японии отгремело успешно, в университете дела вроде тоже шли сносно. Может, случилось что-то ещё? И если да, то что именно, за что цепляться то было нужно? Роман не знал, но чувствовал, что ему придется вмешаться, и очень, очень не хотел, чтобы в него снова прилетело чем-нибудь при попытке завести разговор по душам.       Впрочем, недовольство Татьяны все ещё было страшнее, чем брошенные в него без чехлов коньки, а потому Роман, удостоверившись, что она его не слышала и спокойно себе поливала цветы в гостиной, наклонился к Лизе и попросил:       — Не говори маме, что Илья торчит в ванной по вечерам, ладно? А я обязательно с ним поговорю. Пока не успокоится, ходи в нашу на первом этаже. В любое время, я буду уступать тебе очередь даже утром.       — Обещаешь? — серьезно спросила Лиза, и ее глаза, точно такие же, как его собственные, стали серьезными. Роман поймал себя на мысли, что вот эта маленькая женщина делила со своей матерью звание самой лучшей на планете, и кивнул.       — Обещаю, — он протянул ей мизинец, скрепляя из договоренность, и улыбнулся, — Это будет нашим небольшим секретом, хорошо?       Лиза отзеркалила его улыбку и, веря, что теперь ей не придется драться на словах и на кулаках со своим дурацким братом за возможность принять душ, уже куда бодрее стала запихивать в себя яичницу. Роман, погладив ее свободной рукой по заплетённым в косу им самим волосам, выпрямился и снова посмотрел в окно, за которым стоял ясный день.       Ясный день, полный неясностей.       Для решения любой задачи нужен был четкий план, и первым шагом стало, разумеется, наблюдение со стороны. Установить его было несложно: Илья все ещё жил в отчем доме и всё ещё тренировался у собственных родителей, а потому следить за ним не составляло никакого труда. Роман, как дурак престарелый, играющий в шпиона, стал составлять на собственного сына досье, но не с той информацией, которая ему была доступна, вроде имени, цвета волос и глаз, возраста и места регистрации, а с немного другой, благодаря которой должен был понять, куда дул ветер.       Спустя неделю такого режима выявлено было следующее:       1. Объект наблюдения часто использует мобильный телефон.       Илья правда залипал в нем беспощадно. Утром, днём, вечером, он постоянно кому-то писал, делал фотографии кошек или себя в зеркало и тут же отправлял кому-то, с кем-то болтал до поздней ночи, благо, сезон завершился, экзаменационная сессия тоже подходила к концу, а потому он из режима выпадал не сильно. Тем не менее, это насторожило — Илья, конечно, был ещё тем айпад кидом, но то, с какой частотой его можно было поймать за перепиской теперь, уже не вписывалось ни в каких рамки. Он даже, прости Господи, ел с телефоном в руках, за что Татьяна его отчитывала, после чего он проглатывал еду за несколько минут, благодарил, мыл за собой тарелку и сбегал с кухни, не отвечая ни на какие вопросы. После последнего такого инцидента Лиза назвала его снова придурком, Татьяна строго посмотрела на нее, а Роман только невесело усмехнулся, сделав себе пометку на том, что Илья по неведомой причине стал заложником гаджетов.       2. Объект наблюдения часто запирается в ванной по вечерам.       Лиза не соврала — Илья правда проводил вечером в ванной минимум полчаса. Роман не думал, конечно, что дочь его обманывала, но на всякий случай решил проверить и убедился в правдивости ее слов почти сразу, взяв во внимание тот факт, что время баррикады никогда не менялось. Это всегда происходило ровно в десять часов, и с чем было связано такое постоянство, оставалось вопросом открытым, ответ на который Роман, наверное, знать не очень хотел. Никакие говорящие звуки до его слуха не долетали ни разу, даже когда он стоял под дверью добрых минут пять, но его это не утешало, потому что льющуюся воду он как раз слышал, из-за чего выводы напрашивались соответствующие. Стоило бы, конечно, напрячься, ну а вдруг у ребенка правда случилось что-то серьезное, начались от бесконечных тренировок и на фоне отсутствия девушки, прости Господи, поллюцию, но Роман от себя эту мысль гнал, не потому что не хотел вести Илью в больницу (он уже водил, был у них такой опыт, который они скрыли от Татьяны, и повторять его уже было не так уж и страшно, потому что, переплыв море, в луже бы они не утонули), а потому что время не соответствовало. Он читал книжки про развитие детей, детей-подростков — в том числе, и потому знал, что сюрпризы подобного характера организм обычно подкидывал утром, а не на ночь глядя. Конечно, это всё ещё не свидетельствовало в пользу того, что у Ильи все было в порядке, но одну гипотетическую проблему можно было вычеркнуть, чтобы она не спутала все без того хаотично разбросанные карты.       Чем Илья все же занимался в ванной, Роман хотел бы никогда не знать, но он тоже был когда-то молод, тоже был мужчиной, а потому в досье к пометке «фаббер» прибавилась неутешительная приписка «онанист?» именно со знаком вопроса, потому что вера в то, что Илья просто неожиданно полюбил долго плескаться в душе, ещё теплела в груди.       3. Объект наблюдения больше интересуется собственной жизнью.       Не глобально — у Ильи по-прежнему отсутствовал инстинкт самосохранения, и он исполнял сальто на льду каждую тренировку, доводя и Романа, и Татьяну, и Рафаэля до инфаркта, у Ильи по-прежнему не было ни малейшего представления, что он будет делать, когда закончится спортивная карьера, у Ильи по-прежнему друзей было раз, два и обчелся (что тоже было упущением со стороны Романа и Татьяны, но они старались, правда, и делали все, лишь бы сын хоть иногда общался с обычными, нормальными людьми), но теперь он вдруг стал интересоваться, куда, когда и зачем он поедет. Не шутя: в один чудный вечер он спустился в гостиную, громко топая ногами по ступенькам лестницы, нашел на диване Романа, упал рядом и стал допытывать, сколько шоу запланировано на лето и где они будут проходить.       — И все? — спросил он, когда ему объявили, что впереди его ждут выступления во Франции и в Канаде, — Больше ничего?       — Вроде больше приглашений не было, — пожал плечами Роман, — А что?       — Ничего, — мотнул головой Илья, выскочив на ноги и тут же потеряв интерес к разговору.       Роман рта открыть не успел, он уже пропал из поля зрения, снова убежав в свою комнату.       На следующий день «ничего» превратилось в «меня это не устраивает».       — Я хочу поехать на мастер-классы в Китае, — объявил Илья в машине, пока они ехали на тренировку, — В Пекин. На все.       — Сдурел? — удивился Скорняков, вцепившись в руль, потому что такими темпами и с такими запросами он рисковал потерять управление над машиной и въехать в ближайший столб, — Они в сентябре будут идти целых две недели. Мы когда к сезону готовиться будем, если ты в Пекин улетишь?       — Я хочу в Китай, — настоял на своем Илья, насупившись, — Прилечу и сразу буду ставить новые программы.       — Нет.       — Ну пап.       — Как ты себе это представляешь? — спросил Роман, остановившись на светофоре и посмотрев на Илью, — Тебя туда даже не приглашали. И зачем тебе именно в Пекин? В Загребе вон тоже будут мастер-классы в августе, можем подать заявку туда.       — Мне нужно в Пекин, — с нажимом ответил Илья, а догадавшись, что без объяснений он ничего не добьется, все же добавил, — Эмбер и Изабо летят, почему я не могу? Я хочу с ними.       Конечно, Роман не был идиотом и прекрасно понял, что Эмбер с Изабо были всего лишь прикрытием, но гребаное родительское сердце, переполненное до краев виной за отнятую нормальную юность, которую Илья мог бы прожить, как обычный счастливый ребенок, но вынужден был променять на лёд и тренировки, сжалось, разрешив возникнуть в голове мысли, что, может, дело было и правда в этом. Может, Илья хотел в Китай, чтобы провести время с друзьями, в конце концов, он же на самом деле был близок с Эмбер и Изабо и мог желать съездить с ними куда-то, даже если это снова было про спорт, а не про адекватный отдых. Да и мастер-классы по нагрузке не шли ни в какое сравнение с шоу, там по сути энергетических затрат много не предвиделось, так уж, пару часов в день на катке дурака повалять, а потом уже можно было и чем-то ещё заняться. Погулять, посмотреть город, сходить в кино, или чем там себя развлекали подростки, Роман не знал, потому что у него сын обычно квадами себя веселил, и именно это осознание заставило его дать слабину.       Все, в ком было хоть что-то от Татьяны, заставляли его дать слабину, таким вот он был человеком.       — Посмотрим, — все же ответил Роман, вновь начав движение, когда загорелся зелёный, — Я поговорю с Закаряном, спрошу, что можно сделать.       Илья просиял, улыбнувшись так, что аж ослепило на мгновение, довольно кивнул и отвернулся к окну, беспокойными пальцами настукивая на своей коленке бодрый ритм. С таким же ритмом, наверное, должны были впоследствии забиваться гвозди в крышку гроба Романа, когда ему пришлось бы объяснить Татьяне и Рафаэлю, какого хрена вместо подготовки к сезону Илья уехал в Пекин, но с этим пока можно было повременить, да и разобраться, а что вообще происходило, нужно было успеть до своей бесславной смерти.       Что та приближалась, Роман почувствовал, когда по истечению недельного наблюдения стал сопоставлять всю полученную информацию.       Имелось вот что: Илья с кем-то постоянно переписывался, Илья, Господи прости, дрочил в душе по вечерам, и Илья хотел зачем-то поехать в Китай. Из всего этого вывода следовало два — либо он в кого-то влюбился, либо у него кто-то появился, и что из этого было страшнее, Роман пока не понимал. Нет, он не видел ничего ужасного в том, что у сына могли начаться отношения, в конце концов, не такой уж и маленький он уже был, но эти самые отношения как-то странно на него влияли, и с этим определенно нужно было что-то делать. Для начала выяснить, кто был предметом симпатии, удостовериться, что проблем на любовном фронте возникнуть не успело, заверить, что совет или помощь будут предоставлены при необходимости и исключительно по просьбе, а заодно, к великому сожалению Романа, напомнить, что предохраняться было нужно. Он последнее делать совершенно не хотел, потому что помнил в ярчайших деталях первый разговор о сексе, во время которого Илья краснел, бледнел, хихикал, даже, черт возьми, икал, а в конце и вовсе чуть не взвизгнул, когда ему торжественно вручили пачку презервативов. Все это было неловко, глупо и странно, но Татьяна говорила, что это их обязанность, как родителей, пообещала, что с Лизой, когда наступит момент, она будет беседовать сама, и только благодаря мысли, что хотя бы с дочерью ему не придется переживать весь этот кошмар, Роман сумел пережить его с Ильей. Тот его выслушал да, блять, не услышал, ведь свежо ко всему прочему было ещё одно воспоминание, которое в голове своей воскрешать было по меньшей мере издевательством над самим собой.       Но Роман себя по жизни вообще не щадил, не зря ж у него был такой сын, а потому и сейчас крутил в голове тот дурацкий случай. Илье тогда семнадцать было, он уехал на ночёвку к другу, устроенную в честь дня рождения, поклялся, что не будет ни пить, ни курить, а под утро позвонил неожиданно и проблеял в трубку: «пап, забери меня, пожалуйста». У Романа тогда сердце чуть из груди не выскочило — растерянный и тихий голос сына его настолько испугал, что он, выдумывая сценарии один хуже другого, быстро и почти бесшумно оделся, оставил записку Татьяне, что уехал по делам в налоговую, и, нарушая все правила дорожного движения, примчался на отправленный сообщением адрес всего за двадцать минут. Илья почти сразу запрыгнул в машину, швырнув рюкзак на заднее сиденье, пристегнулся, судорожно вздохнул и уставился в одну точку, после чего негромко сказал:       — Мне кажется, мне нужно в больницу.       Роману тоже было нужно, психиатрическое отделение по нему уже плакало, но он всё же собрал волю в кулак, вспомнив, как ему объясняли, что нельзя было показывать детям страх, они сами от этого начинали паниковать, и, заведя машину, спокойно, совершенно невозмутимо уточнил:       — Что произошло?       Дальнейшее было лучше не вспоминать. Илья сбивчиво, смущённо и очень скомканно стал объяснять, что на дне рождении его одноклассника Итана была девушка по имени Эвелин, что они ходили вместе на какой-то факультатив, что она ему нравилась, и он ей вроде тоже, они общались, даже гуляли пару раз после школы, и вот сегодня… На этом моменте Илья замолк, попытался прижать колени к груди и громко зашипел, опустив ноги обратно на пол, из-за чего у Романа потемнело перед глазами, и он чудом вписался в поворот.       — Я понял, — ровным тоном сказал он, потому что, сука, правда все понял, и это было хуже всего, — Один вопрос: предохранялись?       — Ну, — Илья закусил губу, помялся, а когда наткнулся на взгляд отца, сдался, — Нет.       — Дебил, — почти беззвучно пробормотал себе под нос Роман, думая, ну в кого он таким придурком то вырос, Господи, и куда громче добавил, — Ладно. Разберёмся.       В больнице они проторчали часа полтора. Роман, подписав все нужные бумаги, отправил Илью в кабинет уролога и, сидя за дверью на скамейке, размышлял над тем, как же, черт возьми, трудно было быть отцом. Нет, он любил сына, очень любил, холил, лелеял, оберегал, как мог, но в такие моменты искренне считал, что родительство было не только замечательным, уникальным и совершенно чудесным опытом, но и настоящим испытанием на прочность, пройти которое стоило немалых нервов. Первые колики, первые зубы, первые шаги и первые падения, после — первые драки на детской площадке, первые срывы на льду, первые письма от директора школы. Все это было пережито благодаря молитвам и бесконечному терпению, и теперь их приходилось использовать снова, ведь подкрался неожиданно первый, так ещё и незащищённый секс и порванная во время него уздечка. Как так вообще вышло, Роман ума приложить не мог, но ему не требовались никакие нахрен подробности, ведь достаточно было последствий, с которыми, как ему казалось, им пришлось бы разбираться долго. К их же с Ильей счастью, обошлось без них — анализы на ЗППП пришли отрицательные, повторные через месяц и полгода — тоже, а проблему другого характера они решили сразу после Чемпионата мира в период пасхальных каникул, совершив над Ильёй процедуру френулотомии.       Татьяне, разумеется, они ничего не рассказали. Роман — потому что ему ещё хотелось немного жить, Илья — потому что ему было стыдно. Они договорились, что это останется между ними, условились, что это было в первый и последний раз, и больше эту тему никогда не поднимали.       Сейчас вот было опять нужно ее поднять. Вернее не ее, Роману тоже не доставляло удовольствия вспоминать вслух, как он водил собственного ребенка проверяться на хламидиоз и гонорею, а то, что ей предшествовало — наставление практиковать только защищённый секс.       Как его дать, Роман не знал, но с каждым днём всё больше убеждался, что пора, ведь Татьяна так и кидала на него многозначительные взгляды, а Илья по-прежнему запирался по вечерам в душе, и вмешаться уже было правда нужно.       Тот день, когда все произошло, Роман назвал худшим в своей жизни, не считая того, который он встретил в больнице в ожидании приговора, а не подхватил ли его сын сифилис.       Он, как здоровый родитель, не нарушающий личные границы, постучал в дверь, в когда ему разрешили войти, прошел внутрь, проигнорировал бардак, встал посреди комнаты и набрал воздуха в грудь.       «Дожили» — подумал Роман и, наткнувшись на ожидающий взгляд Ильи, крутящегося в компьютерном кресле, натянуто улыбнулся.       — Как дела? — уточнил он и тут же мысленно хлопнул себя по лбу. Пока не родила, блять, и слава Богу, что у Ильи функция воспроизведения детей на свет отсутствовала в принципе.       — Эээ… Нормально? — с какой-то вопросительной интонацией отозвался Илья, — Вот сижу, играю.       — Во что? — предпринял ещё одну попытку Роман, за которую тоже захотел себя прибить чем-нибудь тяжёлым, но, право слово, не начинать же было разговор с: «я знаю, что у тебя кто-то появился, пожалуйста, больше не рви себе уздечку и используй презервативы, люблю тебя».       — В Майнкрафт, — объявил Илья, — Строю ферму. Показать?       Ферму в Майнкрафте Роман посмотрел. Посмотрел и на графики функций, построенные по теореме некого Лагранжа, и на способы решения алгебраических уравнений четвертой степени, и ещё на какие-то формулы, похвалил, ну, потому что было, за что, не такой уж придурок у него рос, посмеялся с выражения лица Ильи на фотографии с какого-то семинара, когда он выступал с докладом, а затем, выдержав приличную на его взгляд паузу, осторожно уточнил:       — А что у тебя нового вообще?       — Шишка на мозгах после экзамена по статистике, — усмехнулся Илья, повернувшись к нему лицом, — Ты узнал про Пекин? Я смогу поехать?       — Сможешь, — подтвердил Роман, слегка поморщившись, когда вспомнил, что ему ещё предстояло сказать об этом Татьяне и Рафаэлю, — Но не на весь срок. Только на неделю. Больше не проси, сезон на носу.       Илья скривил губы, явно недовольный таким исходом, но спорить, что удивительно, не стал. Наоборот, глаза его загорелись, когда он услышал, что хотя бы на неделю, но в Пекин все же поедет, и Роман, почуяв, что вроде как эмоциональный фон разговора выровнялся, снова закинул удочку.       — Нет, правда, — он отошёл к окну, чтобы поправить шторы и хоть чем-то занять руки, кинул на Илью взгляд через плечо и уточнил, — Может, есть что-то, чем бы ты хотел поделиться?       — Вроде нет, — пожал плечами Илья, явно ничего не заподозрив, — Все как обычно. Почему ты спрашиваешь?       «И правда, почему?» — усмехнулся про себя Роман, но вслух сказал другое:       — Просто. Ты нечасто делишься, а мне важно знать, что у тебя происходит за пределами льда.       — Учеба, — ответил Илья, — Ну, гуляю иногда. Ты сам знаешь.       Роман знал, конечно. А ещё он знал, что первый секс Ильи обернулся ему психологической травмой и огромной ложью перед женой, из-за чего давать заднюю сейчас было нельзя. Совать нос в постель собственного сына было неправильно и некрасиво, но сделать это нужно было хотя бы в качестве профилактики неприятных последствий, а перед тем неплохо было бы выяснить, кто вообще оказался и оказался ли в этой самой постели, из-за чего Роман, снова набрав воздуха в грудь, опустился на кровать, посмотрел на Илью и едва заметно улыбнулся.       — Я знаю, что у тебя кто-то появился, — объявил он, устав ходить вокруг да около, к тому же после их чудесного времяпрепровождения в урологическом отделении больницы подбирать слова уже не имело смысла, — Мама тоже подозревает. Мы не имеем ничего против и не собираемся тебе ничего запрещать, но если вдруг ты хочешь что-то рас…       Договорить Роман не успел, ему пришлось прерваться, ведь Илья, покраснев от корней волос до шеи, принял такое выражение лица, будто вот-вот разрыдается, неожиданно ударился головой о стол и что-то простонал сквозь зубы.       Нет, как засовывать, что не надо и куда не надо, так первый, в как нормально рассказать, что у него отношения появились, так сразу в кусты.       Роман честно дал ему времени собраться духом. Он, следуя заветам из той самой книжки, отвернулся, чтобы не давить взглядом, посчитал от нуля до двадцати, принял самый невозмутимый вид, чтобы не спугнуть, выдержал паузу и только после всего этого вновь подал голос.       — Так ты не хо…       — Нет! — перебил его Илья, вскинув голову, и чуть спокойнее добавил, — Нет, не хочу. Нечем. Нечего. В общем нет.       — Ладно, — медленно кивнул Роман, — Но если вдруг что — помни, мы с мамой всегда готовы тебя выслушать. И всегда тебя поддержим.       Во взгляде Ильи мелькнуло что-то. Ни то испуг, ни то удивление, он почти сразу отвернулся, но Роман успел считать в его глазах что-то похожее на панику и, уже было собравшись спросить, точно ли все было в порядке, неожиданно получил довольно скомканное, но все же признание.       — Я… Я не могу рассказать, — объявил Илья, вцепившись пальцами в свои колени, прижатые к груди, — Пока. Это сложно, но все нормально. У меня в смысле. У нас. Вот.       — Хорошо, — ответил Роман, — Не хочешь — не надо. Расскажешь, когда будешь готов.       — Хорошо, — повторил за ним Илья, — Это все?       Если бы это было все, Роману правда бы жилось легче, но он все ещё помнил, как они врали Татьяне, что Илье нужно удалить родинку, а сами поехали делать ему френулотомию, из-за чего он все же собрался духом и едва заметно качнул головой.       — Почти, — вздохнул он, поднявшись на ноги, и аккуратно продолжил, — Ты уже взрослый парень, и мы с тобой обсуждали это раньше, однако я все же хочу тебя предупредить, что в первую очередь ты должен думать головой. Не только для себя, но и для твоей новоиспеченной девушки, кем бы она не была, поэтому, пожалуйста, я очень тебя прошу, всегда предо…       Ему снова не удалось озвучить свою мысль, ведь Илья, крикнув: «пап!», швырнул в него тетрадью и накрыл лицо руками. Роман уклонился, конечно, у него все было отлично со скоростью реакции, но завыть захотел все равно, будто в лицо ему чем-то да прилетело. Нет, честно, может, надо было все же бить Илью в детстве? Вдруг тогда бы из него получился адекватный человек, который не швырялся бы чем попало в родного отца при попытке завести доверительный разговор, а слушал бы и слышал заодно. Хотя это было негуманно, и Роман вообще никогда бы себе не позволил ударить ребенка, ни своего, ни чужого, но все же иногда, в вот такие вот моменты, когда ему приходилось уворачиваться от всего, что попадалось Илье под руку, он правда мыслил мерилами из разряда: «выбить дурь». Впрочем, ремень бы тут не помог — дури в этой голове было столько, что жопа могла стать багровой, а эффекта это бы не возымело, из-за чего Роман в очередной раз убедился, что все в общем-то делал правильно.       И он собирался довести дело до конца, потому что не привык бросать на половине пути, как бы не было сложно.       — Предохраняйся, — закончил он начатое, за что в него бросили теперь уже мягкую игрушку в виде Беззубика.       От второго снаряда Роман тоже уклонился, а после был выставлен за дверь без права на возвращение. В коридоре он занес было руку, чтобы постучаться и достучаться, ну рано было ему становиться дедушкой и отцом сына, заражённого хламидиями, однако передумал и решил, что хватит с него. Он все выяснил, сопоставил факты, добился почти внятного ответа, предупредил, дал понять, что он рядом и поможет, выполнил поручение Татьяны и заслужил хоть немного покоя. Хоть на один вечер — ну не мог он больше говорить на эту тему, в ответ получая только брошенные в него вещи, из-за чего он и спустился вниз, разрешая себе не думать об этом до завтрашнего дня, когда будет нужно предоставить всю полученную информацию Татьяне.       В информации этой, кстати, была всего одна несостыковка, и заключалась она в желании Ильи поехать в Пекин. Бесконечная болтовня по телефону и вечера в душе имели связь и общее звено и ярко указывали на появление на горизонте объекта воздыхания, а вот стремление отправиться в Китай сюда не вписывалось, но Роман не счёл это странным. Илья все ещё мог хотеть провести время с Эмбер и Изабо, как обычный подросток, живущий обычную жизнь, из-за чего никаких подозрений не возникло вовсе.       Позже выяснилось, что зря.       Межсезонье и в частности лето всегда было временем, когда Илья очень условно, но отдыхал. Он по-прежнему тренировался дважды в день и убивался на льду, отрабатывая элементы, дорожки и вращения, раз уж пока ещё новые программы не были поставлены, однако теперь ещё и позволял себе брать недолгосрочные перерывы и хотя бы иногда ходил куда-то с друзьями. Не то, чтобы у него их было много — так уж, несколько приятелей из школы и пару ребят из сборной, но ему и их хватало, чтобы не проводить время в одиночестве или в компании родителей и тренеров. Роман не был против, наоборот, он был даже рад, что жизнь Ильи не ограничивалась катком, однако после недавних открытий относился к подобным прогулкам с некоторой осторожность, ведь все ещё не знал, кто стал объектом обожания сына. Это мог быть кто угодно: кто-то из школы, кто-то из университета, кто-то из спортсменок, кто-то из подруг друзей, а потому каждая такая вылазка за пределы дома мысленно приравнивалась к свиданию, которое вполне вероятно могло кончиться попыткой заработать себе гонорею или сделать родителей бабушкой и дедушкой. В то, что Илья усвоил урок, Роман не особо верил — он достаточно хорошо знал своего ребенка, а потому не сомневался даже, что его советы, просьбы и наставления пропустили мимо ушей.       С этим тоже нужно было что-то делать.       Татьяна, узнав, что ж такое странное происходило с Ильёй, настояла на том, что не нужно было лезть, пусть делает, как знает, взрослеет же, имеет право самостоятельно принимать решения и делиться подробностями, когда будет готов. Роман в целом то был с ней согласен, но с одной поправкой — он как раз знал то, что не знала Татьяна, а потому обязан был приложить максимум усилий, чтобы Илья не повторил неприятный опыт и не вляпался в стыдную историю, после которой им всем потребовались бы валерьянка, курс психотерапии и от двух до пяти рабочих дней на то, чтобы перестать либо плакать, либо смеяться.       Только поэтому Роман пошел на немыслимое и совершил подлог презервативов в сумку Ильи, которую тот всегда и везде носил с собой.       Что это был именно подлог, сомневаться не приходилось — он и правда сунул упаковку во внутренний карман, как что-то, за что можно было бы заработать тюремное заключение, поверил предварительно срок годности и все сертификаты качества и стал снова наблюдать. Каждый раз, когда Илья уходил встретиться с кем-то (с кем именно, он обычно говорил, не делая из этого секрет, но где была гарантия, что он не врал, играя в херового шпиона?), Роман провожал его долгим взглядом, а после возвращения, что совершенно точно было нехорошо с точки зрения здорового родительства, проверял изменения в количестве спрятанных в рюкзаке сына презервативов. Конечно, рыться в его вещах было тем ещё удовольствием, совесть бесновалась страшно и повторяла, что это неправильно, некрасиво и глупо, однако перестраховка все ещё была важнее личных границ, которые Роман если и нарушал, то очень незаметно. Нарушал, кстати, зря — врученная тайно упаковка так и оставалась закрытой, из чего следовал вывод, что либо Илья не пользовался контрацепцией из-за ненадобности, либо игнорировал все просьбы и наставления и снова совершал половые подвиги, не думая о последствиях.       Во второе Роман очень не хотел верить, потому тешил себя мыслью, что, возможно, отношения Ильи пока ещё просто не дошли до такой степени близости.       Проверка, кстати, совершалась тоже не всегда, ведь существовало два исключения: когда Илья виделся с Максимом Наумовым и когда ездил куда-то с Эмбер Гленн. У первого, насколько было известно, была девушка вот уже полтора года, а вторая по мнению Романа никогда бы не стала заводить отношения с его сыном и уж тем более заниматься с ним сексом, потому что у нее имелись здравый смысл и самоуважение. А ещё она была довольно взрослой даже не из-за возраста, что подталкивало к мысли о том, что Илью она точно воспринимала, как младшего брата, и точно не видела в нем гипотетического партнёра.       Так и жили до сентября. Илья по-прежнему существовал в телефоне и не использовал презервативы, Татьяна больше не просила ничего выяснить и смотрела на сына с примесью нежности и снисходительности, Лиза, наконец, получила доступ в ванную на втором этаже, а Роман, этот доступ выбивший ей ещё одним не самым простым разговором, просто надеялся на лучшее и ждал, когда же личность персоны, сводящая Илью с ума, раскроется.       Раскрылась она в Пекине.       Роман изначально ехать не планировал, спортсменов сборной США сопровождали представители Федерации, но Татьяна и Рафаэль, которым сама идея срываться куда-то перед началом сезона не нравилась, только вот изменить они уже ничего не могли, настояли, что кто-то должен был не только присматривать за Ильёй, но и тренировать его на пекинском льду после мастер-классов, чтобы форму не терял, а потому навязать свою компанию пришлось. Илья не то, чтобы был против — так уж, поворчал, что ему не нужны няньки, но недовольств не высказал, наверное, потому что был слишком воодушевлен предстоящей поездкой.       Причину воодушевления Роман выявил в день прибытия.       Он наблюдал за Ильёй с момента приезда в аэропорт, думая, уж не Изабо ли стала той, из-за кого мозг свою функцию перестал выполнять, и не видел ничего нового или странного в их взаимоотношениях, что его сбивало с толку, ведь она на тот момент в его голове была единственной кандидаткой на роль похитительницы мальчишеского сердца. Но все было на первый взгляд, как прежде: Илья относился к ней, как к подружке или хорошей приятельнице, помогал ей с ее огромным чемоданом, отдал ей подушку под шею, когда выяснилось, что свою Изабо забыла, и вообще не вел себя, как влюбленный человек. Или, может, как раз вел, Роман не знал наверняка, как менялся Илья рядом с той, в кого втрескался по уши, а потому наблюдение свое не прекращал, тем не менее, подмечая, что по отношению к Эмбер Илья применял такие же тактики.       Зато по отношению к Мише Шайдорову — совсем другие.       Илья увидел его ещё в лобби, когда они едва приехали в отель на заселение, бросил свой чемодан, растолкал вставших перед ним Эмбер и Эндрю и рванул вперёд. Миша даже, бедолага, опомниться не успел, как оказался в крепких объятиях, которыми его собирались задушить, судя по силе сжатия рук на его не самой крепкой спине.       — Илюш, — рассмеялся он, попытавшись вывернуться, но не добившись успеха, — Ну, ты чего?       — Ничего, — ответил Илья, не спеша отстраниться.       Роман только усмехнулся, но это ласковое обращение все же запомнил.       «Илюш», значит. А ведь так его называли только стенах отчего дома, что о чем-то да говорило.       Но джетлаг, усталость, стресс, постоянное наблюдение бдительность усыпыли, и Роман, заселившись и перехватив нехитрый ужин из кофе, не стал даже проверять, лег ли спать Илья, а просто отправил ему сообщение с просьбой не засиживаться допоздна и сам отключился, едва голова коснулась подушки.       Следующие два дня прошли… Сумбурно.       Илья, вот тебе раз, даже не опаздывал на лёд, все просьбы и поручения организаторов выполнял исправно, на мастер-классах выкладывался на полную и вообще лучился таким щенячьим восторгом, что у Романа сердце кровью обливалась. Вот знал он, что не нужно было тащить сына в спорт, что надо было дать ему вырасти нормальным, счастливым, далёким от фигурного катания человеком, и глядя на то, как Илья веселился в компании друзей, убеждался в этом все больше, по новой испытывая вину. С другой стороны, ребенок вроде и не жаловался никогда, даже когда нечеловеческая усталость или безумная по своей интенсивности после травм и нагрузок боль буквально сбивала его с ног, а потому Роман почти успешно торговался с совестью, повторяя себе, что если бы было совсем плохо, Илья бы бросил все и ушел. Он же упрямый был во всех смыслах этого слова, никогда не делал того, что ему не нравилось, а значит, и лёд ему так или иначе был по душе, даже если порою он ныл и орал, что нахрен больше на него не вернётся.       Всегда возвращался, кстати. Даже тогда, когда и Роман, и Татьяна, и Рафаэль перестали требовать от него не бросать поводья на эмоциях.       Хотя, наверное, не только довольно расслабленная обстановка делала Илью чуточку счастливее. Присутствие Миши на него тоже влияло, и рядом с ним он вел себя, как малолетний придурок, которому с вечера объявили, что утром его будет ждать подарок от Санты в носке. В Санту Илья, наверное (Роман не был уверен), уже не верил, но искрился радостью все равно также, и это наталкивало на вопросы не меньше, чем тот факт, что с момента прибытия в Пекин и Эмбер, и Изабо уделялось намного меньше времени, чем в том же аэропорту.       Роман объяснил это себе тем, что с ними Илья и так часто виделся, а вот с Мишей он время приводил только на соревнованиях и шоу.       Впрочем, сейчас он с лихвой компенсировал это, потому что в компании своего казахского друга и ел, и мастер-классы проводил, и тренировался, и гулял, и, не исключено, что даже мылся, потому что энтузиазм его был неисчерпаем. Как Миша это все терпел — вопрос, но он на взгляд Романа был не многим взрослее, чем Илья, из-за чего не возникало мыслей, на чем они сошлись. На том, что оба дуралеями были. Хотя Илья был больше.       А ещё он говорил о Мише так часто, что у Романа вскоре должен был глаз задергаться.       — У Миши будет новая короткая под саундтрек из «Матрицы», прикинь! — объявил Илья, пока они ехали до арены.       Роман кивнул.       — Миша вчера такой крутой каскад сделал из трикселя и тулупа, я такое никогда не видел, — поделился Илья, пока шнуровал коньки.       Роман кивнул.       — Миша в следующем году университет заканчивает, представляешь. В России всегда так рано выпускаются? — удивился Илья, пока отдыхал у бортика.       Роман кивнул.       — Мише предложили сняться в рекламе для одного бренда, там такие фотки крутые получились, — сообщил Илья, пока они шли на ужин.       Роман кивнул.       Роман кивнул и понял, что за два дня узнал про Мишу столько, сколько, наверное, про собственного сына не знал, и уж вот это он точно никак не мог проигнорировать. Беспокойные шестерёнки в голове крутились и крутились, подкидывая догадки, доводы и подозрения, все клонилось к чему-то очевидному, но очевидное признавать было немного страшно, а потому он усиленно бродил по краю, отказываясь срываться в бездну осознания. Не потому что боялся по-настоящему, ну, раз Миша, значит, Миша, в конце концов, это все ещё был не худший из исходов, а потому что он видел много гипотетических проблем и сложностей, представлял примерно, чем это все могло обернуться, и прекрасно понимал, что до Ильи все это донести не сумеет, если окажется прав. Илья был не просто упрямым, он был непробиваемым, из-за чего надеяться оставалось лишь на то, что опыт Романа обманывал, и некоторые истории все же заканчивались хорошо, тем самым «долго и счастливо», которых так не хватало в жизни.       Впрочем, до «долго и счастливо» было ещё далеко, для начала нужно было найти подтверждение всем своим мыслям, и Илья послушно, неосознанно и определенно не специально подкидывал его на пару с Мишей.       — Где твои перчатки? — спросил Роман, когда они вышли на вечернюю тренировку, чтобы хоть немного над прыжками поработать, раз уж новый сезон постепенно подкрадывался.       Илья ответил ему не сразу. Он, встав у бортика с открытым ртом, уставился на Мишу, вращающегося в центре катка, проигнорировал и второй вопрос и отмер, лишь когда Роман пихнул его в плечо.       — Что?       — Перчатки где? — уточнил ещё раз Роман, — Ты их брал вообще?       — Да, да, где-то были, — кивнул Илья, хлопнув себя по карманам, — Вроде…       Он сбился на полуслове, снова устремил взгляд на лёд и зацепился им за Мишу, ушедшего на дорожку шагов. Ему только губы растянуть в дурацкой улыбке оставалось и слюну пустить, а так очень даже был похож на умалишённого, и почему такая реакция последовала именно сейчас, Роман теперь уже догадывался. Впрочем, думать об этом он все еще не был готов — ему предстояло целых полтора часа убеждать Илью не прыгать сальто, а потому он, экономя силы и нервы, сам вытащил из его кармана перчатки, заставил натянуть их и выйти на лёд.       Долго мысли своим отсутствием его не тешили, ведь к середине тренировки Роман увидел, как теперь уже Миша, стоящий у бортика, смотрел на Илью, пока тот, разогревшись, разрезал каток пролетными квадами, словно красуясь перед кем-то конкретным, и этим кем-то точно не были Ника Эгадзе и Вова Летвинцев.       Приплыли? Приплыли.       «Рот закрой, муха залетит» — Роман не сказал Мише, только потому что не хотел мальчишку в краску вгонять, но говорящее выражение лица ему стер, подозвав Илью к себе и вручив ему бутылку воды. Тот благодарно улыбнулся.       — Я сегодня пойду гулять, — объявил он, прежде чем снова унестись на лёд, — С Никой и Мишей.       — Чтобы был на связи, — устало вздохнул Роман, уже даже не пытаясь спорить, — А перед этим неплохо было бы собрать все элементы.       Элементы Илья собрал. И по ощущениям Романа, не потому что был взят на понт, а потому что Миша смотрел.       Дожили? Дожили.       И можно было бы считать, что ошибся, придумал себе, увидел то, чего не было, Илья же всегда отличался общительностью и желанием залезть на человека, если испытывал к нему приязнь, однако на третий день ситуация, произошедшая в столовой арены, почти что окончательно расставила все по своим местам, чуть не вынудив Романа подавиться кофе. Он всегда сидел за одним столом с Ильёй, не потому что настаивал на этом, просто выходило так, а Илья всегда тащил к ним Мишу, вот они и делили трапезу вместе, особо даже не говоря ни о чем. В этот раз вышло так же — завтракали они почти в гробовой тишине, Миша только успел вслух пожаловаться, что на раздаче закончился малиновый джем к тосту, который он хотел, а дальше беседа как-то не пошла. Зато Илья куда-то пошел, покрутился у стола эстонских спортсменов, посмеялся там над чем-то с Ниной, а после вернулся и положил что-то у подноса Миши. Тот вопросительно выгнул бровь.       — Это что? — удивился он, взяв в руки упаковку малинового джема, — Откуда?       — Ну, ты же хотел, — пожал плечами Илья, — Я попросил у Нины, у нее как раз две порции было.       Миша расплылся в непрочной улыбке и неловко потер шею, Илья невозмутимо принялся жевать, а Роман, отведя взгляд в сторону, вздохнул. Ему даже стало чуточку стыдно перед Изабо за то, что он думал на нее, потому что она к делу вообще никакого отношения не имела, и теперь это было предельно ясно. Ровно как и то, почему Илья начал сходить с ума сразу после окончания шоу в Японии, в котором Миша тоже принимал участие.       Угораздило? Угораздило.       Впрочем, это Романа не пугало. Как человек, выросший в Советском Союзе, он, наверное, должен был возмутиться, расстроиться, испытать ужас или отвращение, но он настолько в своем сознании преисполнился после эмиграции в США и рождения Ильи, настолько сильно его любил, настолько не хотел ни в коем случае становиться врагом ещё и из-за такой глупости, что принимал сына всецело со всеми закидонами. И с отсутствием инстинкта самосохранения, и с желанием швыряться коньками, и с влюбленностью в своего по сути соперника, вообще со всем, что в нем было и что только могло появиться, ведь так в сущности и работало родительство. Неважно, был ли Илья виноват или неправ, в первую очередь Роман всегда давал ему понять, что он на его стороне, что он с ним и за него, а остальное — детали, с которыми они обязательно разберутся вместе. Хоть вдвоем против всего мира, плевать, ведь мир этот, говоря откровенно, ничего не стоил, по сравнению с благополучием его ребенка, в чем Роман искренне был убежден ещё с того дня, как впервые взял в руки орущий белый свёрток.       Ну, Миша, так Миша, решил он. Хороший же парень, скромный, воспитанный, старательный, на Илью смотрел так, будто Бога наяву увидел, что ещё нужно то было? Лишь бы кто-то ещё не прознал, кто-то менее лояльный и не преследующий цель обеспечить им спокойное существование, а уж с остальным можно было работать.       Не то, чтобы Роман всецело был доволен раскладом. Он, наученный опытом, опять же, знал прекрасно, чем такие истории обычно заканчивались, но, глядя на то, как Илья ширил рот в улыбке, тыкая Мишу якобы незаметно под столом пальцем в колено, говорил себе, что, может, оно того и стоило. Может, это неподдельное, почти непреложное счастье правда имело место быть даже в таких обстоятельствах, и пусть его дурацкий сын выбрал объектом обожания не менее дурацкого, но вполне славного пацана, это все ещё не было плохо. Плохо было, когда Илья плакал, разочаровывался в себе и был на грани того, чтобы потерять вкус к жизни, а уж все остальное вполне вписывалось в пределы нормы, даже если приходилось наблюдать за тем, как он постепенно терял мозги и совесть под влиянием своего… Бойфренда? Роман не был уверен, что современные подростки так говорили, но в голове шутки ради нарек Мишу не парнем своего сына, а сразу зятем.       Ну, чтобы наверняка.       И кандидатуру Миши на роль этого самого зятя Роман одобрил уже на четвертый день, когда невольно выяснил, что мальчишка то ответственностью наделён был больше, чем Илья, во что изначально особо не верилось.       Все вышло случайно: он по утру пришел будить Илью, чтобы поехать вместе на арену, и не застал того в номере, потому что ночевал он очевидно не у себя. На кровати были разбросаны вещи, под столом валялись коньки, спасибо, что хоть на люстре трусы не висели, а так бардак творился такой, будто здесь произошло чп с несколькими пострадавшими. Впрочем, так оно и было: Илья был той ещё ходячей катастрофой, а потому бедламу Роман не удивился вот совсем, только представил, как бы отреагировала Татьяна, и поднял попавший под ноги открытый рюкзак, из которого неожиданно посыпалось все его немногочисленное содержимое, включая ленту подложенных некогда презервативов.       Роман застыл, на автомате подсчитав их количество, и чуть не рассмеялся в голос, когда понял, что их стало на три штуки меньше.       «И слава Богу» — подумал он, пихая их обратно в рюкзак. Не то, чтобы ему нравилось осознавать, где по ночам пропадал Илья и чем он там занимался, но хотя бы понимание, что под влиянием Миши он включал голову в подобных вопросах, утешало и заставляло уже самому улыбаться, словно не было счастья больше, чем знать, что ребенок, как его просили, практиковал защищённый секс. С другой стороны, Роману вообще-то было, с чем сравнивать, а потому облегчение, которое он испытал после этого открытия, было вполне оправданным на фоне всех предшествующих событий.       Выходя из номера сына, раз уж ловить там определенно было нечего, Роман поймал себя на мысли, что, пожалуй, требовать у Ильи подробностей правда пока не стоило, чтобы, не дай Боже, не травмировать его очередным доверительным разговором, и с ехидной улыбкой пошел к себе.       Он то знал, а вот Урманов? Точно нет. И когда ему тоже станет всё ясно, а ему станет, потому что выбьется же, как трава из-под закрытой двери, Роман, наверное, впервые сможет увидеть себя со стороны и от души поржать, ведь не было в мире ничего прекраснее, чем наблюдать, как кто-то ещё садился с ним в одну лодку, на которой плыть предстояло неизвестно сколько.       Наверное, до тех самых «долго и счастливо». Или хотя бы до «стабильно и без неприятных сюрпризов». Эндрю Торгашев и чужие похождения в раздевалке       Эндрю в свои невеликие годы о многом у жизни и не просил. Все, что его интересовало, умещалось в небольшой список и включало в себя тренировки, лёд, соревнования, четверные, а ещё семью и любимую девушку.       Эндрю хотел выступать, чисто исполнять свои программы и, если уж на то пошло, занимать места.       Эндрю хотел усложнить свой контент, освоить старшие квады и не травмироваться.       Эндрю хотел набрать форму, стать стабильным, порадовать родителей своими успехами и попасть на Олимпиаду.       Чего Эндрю не хотел, ни в глубине души, ни в мыслях, ни в голове, так это, вернувшись в раздевалку после позднего окончания тренировки перед стартом этапа Гран-при в Америке за забытыми часами, услышать странные звуки из душевой, увидеть у скамейки коньки Ильи, а на дверце одного из шкафчиков — олимпийку сборной Казахстана, и все понять. Хуже того — уловить чутким слухом то, что ему точно не следовало улавливать.       — Илюш, — раздался из душевой хриплый голос Миши, — Давай все же в отель, а? Вдруг реально кто-то зайдет.       — Все уже ушли, — ответил Илья, — А в отеле…       Что там в отеле, Эндрю тоже знать не хотел. Он, рванув к своему шкафчику, вытащил из него свои часы, положил их в карман худи и, бесшумно добравшись до двери, выскочил в коридор, зажмурившись так, будто он что-то увидел, а не услышал.       Впрочем, даже звукового сопровождения было достаточно, чтобы все осознать, и оно, как назло, из головы уходить не собиралось.       «Я выставлю Илье счёт за оплату моей психотерапии» — подумал Эндрю, пока шел к выходу с арены.       Услышанное все ещё стояло в ушах, как приговор.