Глава 8. Тоска

***

      Первое, что усвоил Иван: тишина может быть громче ярости.       Она преследовала его повсюду.       Не та пустая тишина, знакомая с детства с улиц, когда молчание означало безопасность и невидимость. Эта была иной — тяжелой, неестественной. Она двигалась по кораблю, словно живое существо, оседала в разговорах в тот самый миг, как он подходил слишком близко, и проскальзывала между членами команды, точно задернутый полог.       Он приближался к легко смеявшейся группке матросов на палубе, которые о чём-то переговаривались, и наблюдал, как всё это умирало на полувздохе. Слова обрывались. Осанки каменели. Взгляды метались к нему и тут же ускользали прочь, будто его лучше избегать, нежели встречать лицом к лицу.       Было бы легче, если бы они кричали. По крайней мере, гнев справедлив. Это же — это осторожное отчуждение, отказ от соприкосновения — ощущалось точным уколом клинка. Выверенным и карающим, не требующим ни малейших усилий.       Иван принимал это.       Принимал то, как работа находила его сама, без поручений, и всегда самая грязная: драил нижнюю палубу, где соль въелась в дерево с особым упрямством; таскал бочки с водой, пока плечи не начинали гореть; чинил рваный такелаж под чутким надзором людей, которые когда-то хохотали с ним над краденым ромом и общими шутками.       Иван, всю жизнь ускользавший от последствий с помощью обаяния, остроумия и тщательно выстроенной лжи, теперь не тянулся ни к чему из этого арсенала. Он не улыбался, чтобы выкрутиться. Не увиливал, не играл. Он работал. Тихо, спокойно, без жалоб.       Хёна с тишиной не церемонилась. — О, осторожнее, — заметила она как-то днём, когда Иван проходил мимо с мотком троса, и тон её был лёгок ровно настолько, чтобы заострить слова до опасной грани. — Не хватало ещё, чтобы ты споткнулся. Было бы трагично снова тебя потерять.       Трос врезался Ивану в ладони. Он уверенно перехватил его поудобнее. — Постараюсь, — ответил он.       Он не защищался и не извинялся. Казалось, это бесило её ещё больше.       Исаак, лениво прислонившийся к мачте неподалеку, издал короткий смешок. — Не подначивай его, Хёна. Он ещё примет это за поощрение. Похоже, исчезать — его конёк.       Иван чуть наклонил голову, словно отмечая мысль в разговоре, а не впитывая тихий удар. Он не повёлся, не ощетинился в ответ. Он просто продолжил идти. Он спиной чувствовал их испытующие, выжидающие взгляды. Он не давал им повода продолжать подначки.       С Суа было хуже. Не потому, что она была жестока — совсем наоборот. Она не отпускала замечаний. Не усмехалась. Не повышала голоса. Она просто смотрела. Иван временами чувствовал тот ровный, оценивающий взгляд, что скользил за ним по палубе, пока он работал, двигался, существовал в пространстве, которое когда-то занимал так легко.       В её глазах не было гнева. И оттого, странным образом, выносить этот взгляд было тяжелее. Гнев можно разрешить, прожечь до конца, исчерпать.       Это же тихое наблюдение походило на вопрос, и она ещё не решила, как его задать, — или заслуживает ли он вообще права ответить.       Дьюи хотя бы был предсказуем. — До сих пор смешно, что именно я тебя поймал, — заявил он, должно быть, в пятый раз за два дня, ухмыляясь так, будто лично сплёл узор судьбы. — Из всех.       Иван оторвал взгляд от верёвки, которую вязал узлом. У того, не смотря ни на что, на лице читалось лёгкое веселье. — Я польщен, — отозвался он. — Правда. Я всегда надеялся, что моё пленение запомнится.       Дьюи довольно фыркнул. Этот разговор был самым нормальным из тех, что выпадали Ивану. Но даже он ощущался иначе. Та лёгкость, с какой он входил в образ, больше не была представлением, как месяцы назад. Теперь она превратилась во что-то более тихое и открытое. Он больше не пытался никого убеждать. Не пытался нарядиться в того, кем не являлся.       Это было столь же пьяняще, сколь и ужасающе.       С Тиллом было труднее всего.       Не потому, что он был жесток. Не потому, что игнорировал Ивана. А потому, что не делал ни того, ни другого. Их взаимодействия были осторожными, продуманными, и это ощущалось куда хуже, чем гнев или молчание.       Они говорили только по делу. Перекидывались короткими, сдержанными фразами. — Такелаж по левому борту нужно укрепить, Иван. — Я уже укрепил. — Я перепроверю… — Хорошо.       И всё. Ни подшучиваний, ни колких и привычно близких замечаний. Ни лёгкого ритма, в который можно соскользнуть обратно. Только пространство. Всегда — пространство.       И всё же мгновения были. Настолько короткие, что их можно было бы счесть за игру воображения, если бы Иван не следил за капитаном так пристально. Тот задерживал взгляд на полсекунды дольше, а потом быстро отворачивался. Мялся, словно собирался сказать что-то ещё, но в последний момент передумывал. Он никогда — ни разу — не выпускал Ивана из поля зрения.       Доверие испарилось. Но осталось что-то другое. Что-то, что ни один из них, казалось, не желал признавать.       Это случилось в картографической каюте.       Иван не собирался туда идти. Или, возможно, собирался. Он сказал себе, что это ради дела. Что ему нужно проверить текущий маршрут, снова ознакомиться с расположением, понять, куда они направляются дальше.       Всё это было правдой.       Просто не всей правдой.       Дверь тихо скрипнула, когда он толкнул её; знакомый запах пергамента и чернил окутал с ног до головы, словно что-то слишком хорошо запомненное. Карты были разложены по столу, приколоты и расслоены с той точной, методичной аккуратностью, которую он привык связывать с Тиллом.       Иван медленно шагнул внутрь. Прошлое навалилось со всех сторон. Он увидел всё таким, каким оно было много месяцев назад: разбросанные карты, опрокинутые стулья, повышенные голоса, резкий треск гнева, раскалывающий воздух между ними, и лязг металла о металл, когда их клинки скрестились. Предательство. Пот. Грязь, и кровь, и отчаяние.       Поцелуй.       Сердце сжалось. Он не собирался на этом зацикливаться. Не собирался вспоминать, как именно Тилл смотрел на него в тот миг: будто нечто хрупкое уже начало давать трещину.       Иван медленно выдохнул, возвращая взгляд в настоящее.       Он повернулся слишком быстро.       И едва не врезался прямо в него.       Тилл стоял у самого входа, так близко, что Иван увидел неуловимую перемену в его лице: удивление быстро промелькнуло, прежде чем оказаться погребённым под чем-то более сдержанным.       Они замерли слишком близко — до неприличия близко.       На миг оба замерли.       Атмосфера сгустилась. Наэлектризовалась чем-то, что ни один из них, казалось, не решался нарушить первым. Иван разом остро осознал всё: пространство между ними, то, как напряглись плечи Тилла, неконтролируемую лёгкую заминку собственного дыхания.       Эта каюта. Из всех возможных мест. — Не знал, что здесь кто-то есть, — произнёс наконец Иван тише, чем намеревался.       Взгляд Тилла задержался на нём на такт дольше положенного. — Здесь никого и не было, — ответил он.       Ни один не отступил назад.       Пальцы Ивана едва заметно дёрнулись; призрак памяти снова надавил: та драка, удар тела о стол, жар гнева, полыхнувший слишком ярко, слишком быстро. И поверх этого — нечто иное. Более мягкое. Более опасное.       Он сглотнул. — Это место… — Иван неопределённо указал на карты, на каюту, на затаившееся в ней прошлое. — Всё ещё… твоё, полагаю.       Губы Тилла едва дрогнули. Не в улыбке. Вообще, по сути, никак. — Оно корабельное.       Иван издал тихий выдох, заставляя себя выдержать взгляд Тилла, а не бежать куда подальше. — Я здесь не для того, чтобы что-то забрать, — сказал он.       Тилл как-то переменился в лице. — Я знаю.       На миг показалось, что пространство между ними готово сомкнуться. Что нечто хрупкое, пробное способно перекинуть мост через пропасть, вырезанную месяцами отсутствия и чередой катастрофических решений.       Не сомкнулось.       Тилл отступил первым.       Расстояние вернулось. Но стало меньше, чем прежде.       И пока Иван стоял с сомнением в сердце, он осознал кое-что с тихой, упрямой уверенностью. Это работало. Не быстро. Не сразу. Но работало.       И Иван, пересекший океан в погоне за тем, что не мог позволить себе потерять вновь, мог терпеливо заслужить это обратно. Мгновение за мгновением.

***

      Время, как обнаружил Иван, совсем не сглаживало острые углы. По крайней мере, не быстро и уж точно не аккуратно. Оно не стачивало края содеянного им, не замыливало память до чего-то более удобного для сосуществования. Если уж на то пошло, последующие дни лишь делали всё большее и отчетливее — словно клинок, заточенный не силой, а повторением.       Ничего не менялось. По сути.       Хёна по-прежнему говорила с ним так, будто каждое слово было проверкой, которую он непременно провалит. — Осторожнее с этим узлом, — окликнула она как-то днём обманчиво беззаботным тоном, когда Иван крепил трос вдоль леера. — Не хотелось бы, чтобы он соскользнул в неподходящий момент. Хотя, полагаю, ты к таким вещам привык.       Руки Ивана замерли на полсекунды, прежде чем возобновить работу. — Буду иметь в виду, — сказал он.       Исаак, развалившийся неподалеку с той беспечной непринуждённостью, которую Иван слишком хорошо помнил, издал тихий смешок. — Но в последовательности ему не откажешь, — добавил он. — Не каждый способен так основательно всё испортить и при этом всё равно ошиваться рядом.       Настоящего гнева в словах по-прежнему не было. В том-то и заключалась проблема. Если бы Исаак кричал, если бы Хёна обнажила клинок, если бы хоть кто-нибудь это сделал, — было бы легче встретить это в лоб. Впитать и ответить.       От этого же постоянного, фонового давления — этого подкалывания, настойчивого напоминания, что он чужой, — Ивану не с чем было бороться, кроме самого себя.       Поэтому он не боролся.       Завязал узел. Проверил его раз. И двинулся дальше.       Трапезы оставались раздельными. Это не оговаривалось, но было и так понятно. В первую ночь он приблизился к собравшейся команде по одной лишь привычке, притянутый теплом голосов и лёгким ритмом общей атмосферы. Разговор споткнулся почти сразу — не оборвался, но изменился, сжался, отчего его присутствие стало ощущаться вторжением.       Иван замер, обдумывая ситуацию. А затем, без единого слова, развернулся и ушёл.       После этого он перестал пытаться.       Теперь он ел, когда мог и где мог. Иногда в своей каюте — маленькое, замкнутое пространство ощущалось не столько изоляцией, сколько контролем. Иногда не ел вовсе: часы утекали незаметно, пока он выполнял задачу за задачей. Руки были заняты, а разум намеренно загружен так, чтобы не блуждать там, где не следует.       Его это не тревожило. Голод был знаком. Как и тишина. Он умел это переживать.       Чего он не умел — так это игнорировать разговоры. Не те, что обрывались при его появлении, а те, что слышал. — Всё равно не понимаю, что нам с ним делать.       Иван невидимо замер сразу за углом коридора с мотком троса, свободно лежащим в руках. — Он не пленник, — пробормотал другой голос. — Но и не… — Пауза. — Он не один из нас.       Третий голос добавил тише: — Капитан ничего не говорил. — В этом-то и проблема.       Иван чуть сильнее сжал трос. — Он принял решение оставить его, — продолжил второй. — Ладно. Но что это вообще значит? Мы просто… притворяемся, что всё нормально? Сколько он вообще тут будет ошиваться?       Презрительный смешок. — А по-твоему это нормально?       Иван медленно выдохнул, ослабляя хватку на тросе, пока на ладони не остались следы. Он не стал ждать продолжения. Не хотел задерживаться там, где ему быть не следовало, чтобы его не застали и не окрестили вдобавок к предателю ещё и шпионом.       Он двинулся. Иван продолжил путь, пока коридор снова не привёл в его каюту.       Правда заключалась в том, что они не ошибались. Он не был пленником. Но и одним из них он тоже не был — завис где-то посередине. И никто — даже Тилл, — казалось, не желал ничего прояснять.       Той ночью корабль погрузился в более спокойную тишину. Она опускалась рябью после долгого дня: с верхней палубы раздавались голоса, изредка слышался смех, слабо доносящийся сквозь дерево, а корпус корабля мерно скрипел, покачиваясь на волнах.       Иван остался внизу. Не по приказу, а, скорее, по привычке. Канаты надо было рассортировать, залатать и правильно уложить для завтрашней работы. Занятие требовало внимания, а не мыслей; повторения, а не разговоров. Идеально.       Он сидел на деревянном полу, скрестив ноги; свет фонаря мягко мерцал рядом, пока руки методично перебирали длинные истёртые волокна, пальцы распускали узлы и завязывали их заново там, где требовалось. Наверху снова рассмеялись. Приглушённое, но знакомое мягкое позвякивание стаканов стекало вниз вместе с гулом голосов.       Руки Ивана замерли на долю секунды. Затем продолжили движение. Он не поднял взгляда. Не позволил себе вообразить очертания той атмосферы, того, как они собрались вместе, толкаясь плечами, перекрывая голоса друг друга в том лёгком, знакомом ритме, в который он когда-то вливался не задумываясь.       У него больше не было права тянуться к этому.       Верёвка скользила сквозь пальцы — грубая, настоящая, успокаивающая.       Когда приблизились тихие, размеренные шаги, Иван всё равно не поднял взгляда. На миг он сказал себе, что это неважно. Кто бы это ни был, он пройдёт мимо. Так было всегда. Ни у кого не было причин останавливаться здесь, когда на верхней палубе кипела тёплая, яркая, наполненная беседой жизнь, частью которой он больше не являлся.       И всё же что-то в нём — инстинкт, заострённый месяцами внимательного наблюдения, — уловило разницу.       Он поднял взгляд.       Суа стояла в нескольких футах от него, наполовину в тени. Свет фонаря выхватывал её строгие черты лица. Она не меняется, — отстранённо подумал Иван. Суа никогда не заявляла о своём присутствии, никогда не требовала внимания, но игнорировать её, когда она уже была рядом, оказывалось невозможно.       На краткое, дезориентирующее мгновение он усомнился, не привиделась ли она ему.       Его разум уже не первый раз порождал из пустоты нечто знакомое. За минувший год он часто видел призраков в переполненных портах: силуэты, оборачивавшиеся чужаками, голоса, что изгибались во что-то почти узнаваемое, прежде чем ускользнуть вновь. Надежда столько раз выставляла его дураком, что он научился не доверять ей с первого взгляда.       Но Суа не исчезала.       Она осталась на своём месте. Стояла с прямой осанкой, смотря на него немигающим взглядом — столь же реальная и неподвижная, как палуба под ними.       И что-то держала.       Внимание Ивана медленно сместилось к этому предмету, словно каждое движение требовало больших усилий. Еда. В простой, незатейливой обёртке, но точно свежая — ещё тёплая, если судить по слабому завитку пара.       Секунду он ничего не понимал.       Сама мысль казалась далёкой, настолько оторванной от него, что; потребовалось немало времени, чтобы её осмыслить. Еду он искал лишь при необходимости, но поглощал быстро и без церемоний. Ему её не приносили. Больше нет.       В горле неожиданно пересохло.       Суа без единого слова пересекла пространство между ними тихими, но уверенными шагами. Она без колебаний опустилась на пол рядом с Иваном, — так близко, что он ощутил лёгкое покачивание палубы от её движения, — но оставляя осторожный зазор.       Она протянула еду ему.       Вблизи это казалось ещё более нереальным.       Иван смотрел на неё дольше, чем следовало, приковав взгляд не только к самому подношению, но и к руке, что его держала. Твёрдой, непоколебимой, будто это было самым простым делом на свете. Будто оно не требовало объяснений.       Его пальцы двинулись прежде, чем разум успел сообразить, — потянулись и взяли свёрток. Тепло тут же просочилось в ладони, так успокаивая, что он вдруг вздрогнул. Он и не замечал, насколько озябли его руки. — Спасибо, — проговорил Иван.       Голос вышел слишком тихим, чуть хрипым, будто им долго не пользовались.       Суа один раз склонила голову в знак принятия. Она не заговорила. И какое-то время он тоже молчал.       Повисшая тишина была не похожа на уже привычное затишье. Она не давила, не душила и не напрягала. Иван ясно осознавал обстановку: низкий потолок над головой, мягкое покачивание корабля под ногами, далёкий ропот голосов, сочащийся с верхней палубы. Смех — слабый, но отчётливый — пронизывал тишину, напоминая обо всём, что продолжалось где-то за пределами досягаемости.       Он не смотрел в ту сторону — просто удерживал взгляд на еде в руках, слегка поворачивая её, словно изучал нечто куда более сложное.       Он не ел. Пока. Потому что еда ощущалась как принятие. Как притязание на то, на что он не был уверен в своём праве. А ещё он сомневалсся, что сумеет сохранить самообладание, если начнёт есть.       Поэтому он держал её в руках, пока тепло медленно угасало и превращалось во что-то более терпимое и далёкое, и искал слова, которые не звучали бы заученно, пусто или жалко. — Я слышал их разговоры, — произнёс он наконец.       Голос звучал твёрже, чем прежде, хотя и был лишён той тщательной полировки, на которую он когда-то так легко полагался. Не было ни представления, ни попытки придать словам более удобную форму.       Суа отреагировала не сразу. Её расфокусированный взгляд был по-прежнем устремлённ вперёд — так, словно она слушала, а не смотрела. — Обо мне, — добавил он, хоть это и казалось излишним.       Последовала короткая пауза, осевшая между ними. — Они правы, — продолжил Иван, чуть крепче сжимая пальцами край обертки. — Я не… один из вас.       Суровое признание грузно опустилось на них.       Иван тихо выдохнул, опуская взгляд. — Я не знаю, какой от меня тут смысл.       Это больше было похоже на правду, не отпускающую его уже много дней.       Суа слегка пошевелилась — едва уловимо, но всё равно привлекла к себе его внимание. — Да, — сказала она. — Не знаешь.       Иван выпустил вздох и мог бы замеяться, если бы в нём осталась хоть капля настоящего веселья. Звук растаял в считаное мгновение, оставив после себя нечто тихое. — Они меня ненавидят, — это был не столько вопрос, сколько признание факта. — Некоторые — да, — ответила Суа.       Прямолинейно. Неоспоримо.       Иван кивнул раз, покорно принимая суровую истину. — А остальные?       На этот раз Суа ответила не сразу. — Море и неопределенность плохо сочетаются, — тихо сказала она. — Они не знают, что с тобой делать. И им не нравится это незнание.       Иван задумался. Звучало логично. Пожалуй, логичнее, чем одна лишь ненависть. Он слегка сменил позу, впервые забыв о тросе на коленях с тех пор, как взял его в руки. — Я слышал, — сказал он мгновение спустя. — Они и об этом говорили. О том, что будет дальше, — он стиснул зубы. — О том, должен ли я вообще здесь находиться.       Суа не перебивала. — Они ждут, когда он решит, — тихо добавил Иван. — А он всё не решает.       Он не произнёс имени Тилла. В этом не было нужды. Всё и так было понятно.       Взгляд Суа на миг метнулся к нему. По её лицу пробежало что-то нечитаемое, но потом снова исчезло. — Он думает, — сказала она.       Иван издал тихий выдох. — Он всегда думает.       В голосе не было горечи. Скорее, в нём сквозило нечто почти знакомое. Нечто, что он понимал слишком хорошо.       Снова воцарилась тишина, на этот раз более мягкая и не такая неуверенная. А затем, после паузы, Суа заговорила снова. — Это относится не только к тебе, — произнесла она.       Иван замер. — Что относится не только ко мне? — Гнев.       Его пальцы снова слегка сжали свёрток с едой. — После того, как ты ушёл, — продолжила она ровным, размеренным голосом, — ситуация не улеглась. Не сразу.       Взгляд Ивана опустился в пол между ними и сфокусировался на деревянных досках. — Они много спорили, — сказала девушка. — О том, что случилось. О тебе.       Она помедлила, рассеянно взявшись за трос и задумчиво накручивая выбившуюся нить на большой палец. — И о нём.       У Ивана сжалось сердце. — Потому что он знал, — тихо сказал он.       Суа не посмотрела на него. — Да. Он с самого начала знал, что ты сделал. И не принял никаких мер.       Она не пыталась ни защитить его, ни оправдать. — Многим это не понравилось, — сдержанно добавила она, но смысл стал только понятнее.       Иван мог ясно представить ту ситуацию.       Его предательство задело не только его — оно раскололо надвое всю их команду. Иван подорвал доверие не только к себе, но и к тому, кто предпочел не вмешиваться. — Некоторые считали, что он подверг нас риску, — сказала Суа. — Другие думали, что он ждал. Давал тебе шанс сделать иной выбор.       Иван на миг прикрыл глаза. — А я не сделал. — Да.       Тихое подтверждение поставило точку.       Он кивнул один раз — скорее себе, чем ей.       Суа секунду помолчала, словно что-то взвешивая. — Потребовалось время, — произнесла она наконец. — Чтобы всё улеглось. Чтобы люди вспомнили, почему они ему доверяют.       Иван не поднимал взгляд. — Ну, — сказал он, — в конце концов, он их капитан. — Он больше, чем капитан.       У Ивана в горле встал ком. Он знал это. Видел. Жил среди них, пусть и недолго. — Он — член семьи, — произнесла Суа.       Слово оказалось тяжелее всего их разговора. Иван почувствовал, как оно неуютно оседает камнем на сердце. — А я нет, — сказал он.       Суа не колебалась. — Нет.       Это было неудивительно, и в каком-то смысле он не удивился. Но то, как уверенно она это произнесла, всё же ужалило сильнее, чем он ожидал. — Не был, — добавила она мгновение спустя.       Иван поднял взгляд.       Взгляд Суа по-прежнему был устремлён далеко вперёд, но тон её стал тише. Менее категоричным. — Ты начал им становиться, — сказала она.       Иван ощутил этот намёк как трещину в чём-то неоспоримом. — Поэтому это было так важно, — продолжила Суа. — И сейчас важно. Они потеряли не только сокровища. Или план. Или достоинство. Они потеряли того, кого они, как казалось, понимали.       Хватка Ивана слегка ослабла. — Того, кто, как им казалось, был настоящим, — добавила она.       В груди всё заныло. В памяти всплыла улыбка Исаака. За ней — остроумные, но добрые замечания Хёны. То, как остальная команда когда-то без колебаний втягивала его в разговор, теперь манило как запретный плод       Они были друзьями. Сейчас это слово казалось чужим. — Они не знают, было ли хоть что-то из этого настоящим, — сказала Суа. — Был ли ты настоящим.       У Ивана вырвался лишь тихий шёпот: — Был.       На этот раз Суа взглянула на него прямо. — Не думаю.       Иван замер. Девушка снова опустила взгляд на трос в руках. — Ты очень странный человек, Иван. В прошлый раз, когда ты был здесь, ты говорил и двигался как королевская особа. Ты заявляешь, что это была игра, но именно такого тебя мы узнали. Это было не по-настоящему. Ты не был настоящим. Теперь мы не знаем, кто ты.       Иван на миг прикрыл глаза. — Тогда дайте мне шанс, — произнес он тихо. — Я покажу вам, кто я.       Суа слегка сменила позу, поджав под себя ноги и подтянув трос ближе, распутывая маленький узелок на шнурах. — Они были твоими друзьями, — сказала она. — И они не знают, по-настоящему ли это. Не знают, где заканчивается роль и начинаешься ты.       Тишина опустилась снова, но на этот раз ощущалась иначе. Не пустой, не режущей. Более мягкой.       После долгой паузы Иван медленно выдохнул, и взгляд его снова упал на еду в руках. — А ты? — спросил он тихо.       Вопрос выскользнул прежде, чем он успел себя остановить.       Суа ответила не сразу. Затянулась задумчивая пауза. — Я жду, — сказала она наконец, — чтобы посмотреть, что ты сделаешь с тем шансом, который тебе дали.       Пальцы Ивана замерли. Он снова медленно выдохнул. Нечто хрупкое под рёбрами встало на место. Не прощение — пока нет. Но и не отторжение. Это не было открытой ненавистью или тихой агрессией. Это было чем-то средним. Чем-то возможным.       Иван один раз задумчиво кивнул. Суа едва заметно склонила голову, будто в соглашаясь.       Они посидели так ещё некоторое время, разделяя терпимую тишину.       Спустя мгновение Иван снова опустил взгляд на еду в своих руках.       На этот раз, когда он поднёс её ко рту, он не колебался.

***

      Ночь погрузилась в ту тихую, размеренную тишину, что наступает лишь тогда, когда корабль удаляется от берега, и весь мир вокруг сжимается до воды, неба и хрупкой грани между ними. Фонари на палубе тускло горели, притупляясь солёным воздухом, а звуки команды сменились дальним ропотом, тихим посапыванием и ласковым ходом моря.       Иван не собирался приходить сюда.       Он покинул каюту, потому что стены давили, а тишина внутри них стала такой тяжёлой, что мешала дышать и думать, не то что спать. Ноги сами по памяти понесли его в эту сторону, пока навстречу не распахнулся открытый воздух и перед глазами не возник знакомый изгиб леера.       Только тогда он осознал, где находится.       И только тогда увидел, что не один.       Тилл стоял вполоборота, небрежно положив одну руку на дерево и устремив взгляд куда-то за горизонт — туда, где море растворялось во тьме. Кажется, он не слышал, как Иван подошёл, но в его неподвижной позе чудилось нечто иное — слишком осознанное и обдуманное.       На мгновение Иван замер.       Каждый инстинкт, отточенный годами выживания, чтения атмосферы, людей и опасностей, велел ему развернуться. Уйти, пока ситуация не вышла из-под контроля. Отступить подальше, в безопасность, в то тихое покаяние, которое он отбывал с тех пор, как ступил обратно на этот корабль.       Он сделал шаг назад.       И засомневался.       Это место — именно это место, именно этот час, именно эта тишина — не было ему чуждо. Теперь оно жило где-то в его костях, настолько спутанное с памятью, что ныло в груди: ночи, проведённые бок о бок в молчании, которое говорило громче слов; разговоры, которые не надо было произносить вслух; медленное, осторожное стирание дистанции, некогда казавшейся непреодолимой.       Он сглотнул. А затем, прежде чем успел остановить себя, шагнул вперёд.       Дерево тихо скрипнуло под сапогами, когда он приблизился к лееру, оставляя осторожный зазор между ними. Не слишком близко, но достаточно, чтобы находиться рядом, при этом не вторгаясь в чужое пространство.       Тилл не отодвинулся. Иван молча воспринял это как разрешение.       Долгое мгновение никто не произносил ни слова. Море простиралось перед ними бесконечным полотном — тёмное, зыбкое, оно отражало осколки звёздного света, которые дрожали с каждым движением волны. Ветер слабо трепал плащ Ивана, оседая успокаивающей прохладой на коже. В сравнении с той бурей, что свила у него гнездо где-то под рёбрами, это чувство было почти жестоко.       Он разом остро осознал всё. Близость, тишину, историю, пронизывающую их обоих. Память о последнем разе, когда они стояли здесь: тогда всё было так легко, он естественно существовал в окружении Тилла без вопросов и сомнений. Как много изменилось. И как много осталось прежним. — Тебе тоже не спалось, — произнес наконец Тилл.       Голос его был тише, чем помнилось Ивану, но не менее твёрдым. Он рассёк тишину чисто, точно и сдержанно, и от этого что-то у Ивана сжалось сердце.       Он мягко выдохнул, не отрывая глаз от горизонта. — Похоже, я отвык.       Последовала краткая, но ощутимая пауза.       Тилл едва заметно пошевелился, но Иван уловил движение боковым зрением. — Ты всегда выбирал неудобное время.       В словах прозвучало что-то почти знакомое. Что-то, коснувшееся грани их старого ритма, но не осевшее прежним чувством. Что-то сдержанное. Вымеренное. Почти осторожное.       Иван позволил себе слабую улыбку, хотя глаз она почти не тронула. — А у тебя всегда был талант озвучивать очевидное.       Снова пауза. На этот раз затянувшаяся. Разговор споткнулся под тяжестью всего невысказанного. Лёгкость, которую они некогда делили, теперь ощущалась едва досягаемой, как нечто, что Иван отчётливо видел, но не мог коснуться, потому что оно ускользало сквозь пальцы.       Тилл медленно выдохнул, и заговорил уже другим тоном: — Зачем ты вернулся?       Иван оцепенел. Из всего, что Тилл мог спросить, из всех углов, с которых мог зайти, этого Иван не ожидал. Не так сразу. Слишком прямо, слишком близко к сути того, за чем он месяцами одновременно гнался и от чего бежал. Он сжал пальцы на леере, чувствуя шершавое дерево под ладонями. — Я уже говорил, — осторожно произнёс Иван. — У меня остались незаконченные дела.       Слова показались пустыми в тот же самый миг, как слетели с губ. Он знал это. И Тилл знал.       Тишина растянулась снова — тугая, неподатливая.       Затем Тилл издал тихий, невесёлый выдох. — Я спросил не об этом.       Иван сжал челюсти. Атмосфера между ними переменилась: в тишину теперь вплеталось нечто более острое, требующее большего, чем осторожные увёртки и полуправда. Иван чувствовал, как оно нарастает неотвратимо, словно прилив.       Тилл повернулся к нему лицом, и Иван ощутил его тяжёлый взгляд ещё до того, как сам посмотрел в ответ. — Было ли хоть что-то из этого настоящим? — спросил Тилл.       Он не кричал. Вопрос был тихим. Тише всего сказанного ранее.       И бесконечно разрушительнее.       У Ивана перехватило дыхание. На миг он замер, неспособный ни пошевелиться ни задуматься. Он не мог ничего, кроме как стоять, принимая в себя всю неизбежную тяжесть этого вопроса.       Он медленно повернулся, встречая взгляд Тилл. Там был гнев. Разумеется. Едва сдерживаемая ярость горела ярко и остро. Но было и нечто иное. Нечто куда хуже.       Нечто раненое, что так и не зажило до конца. — Ночи, — продолжил Тилл напряжённым вопреки контролю голосом. — Разговоры. Карты, — он на миг оборвал себя, сжав челюсть, прежде чем выдавить остальное. — Поцелуй.       Последнее слово настойчиво повисло в воздухе. — Ты ждёшь, что я поверю, будто это хоть что-то значило? — спросил Тилл, и теперь наружу прорывалось что-то обнажённое, незащищённое. — Что хоть что-то из этого не было частью игры?       Иван ощутил сдвиг — резкий, мгновенный, — рассекающий ту тщательную выдержку, за которую Тилл цеплялся с того самого мига, как он снова ступил на этот корабль. Это был не допрос — не такой, как в первую ночь. Это было чем-то иным. — Я не планировал этого, — вырвалось у Ивана прежде, чем он успел обдумать свои слова.       Тилл издал короткий, полный неверия смешок, шагнув ближе. — Не планировал? Ты ничего этого не планировал, так ведь? — голос стал резче, контроль ускользал, трещины расходились по тому, что явно держалось лишь усилием воли. — Ты просто случайно лгал нам неделями. Просто случайно обокрал нас, даже после того как я дал тебе шанс сделать другой выбор. Просто случайно ушёл, будто ничто из этого не имело значения. — Я не… — А я? — перебил его Тилл, вгоняя слова в сердце и отзываясь эхом того, что явно копилось слишком долго. — Меня ты тоже просто случайно оставил?       Мир словно сжался до узкого пространства между ними и тяжести всего, что так и не разрешилось. Иван почувствовал, как в груди что-то сжалось. — Я не выбирал их, — сказал Иван, и на этот раз не было ни тщательного расчёта, ни игры, наслоенной поверх правды. — Правда.       Тилл скривился в нечто среднем между гневом и неверием. — Ты ушёл с ними. — На три дня, — выпалил Иван в ответ резче, чем намеревался, но остановиться он уже не мог. Всё почти всплыло на поверхность. — Я продержался три дня, а потом ушёл.       Тилл замер. Гнев не исчез, но дрогнул, застигнутый врасплох тем, чего он не ожидал. — Я оставил всё, — продолжил Иван низким, но не менее напряжённым голосом. — Свою команду. Свой корабль. Единственную жизнь, которую знал. Я месяцами гнался по морю за призраком, потому что не мог… — он осёкся, затаив дыхание. Признание застряло где-то между лёгкими и горлом.       Потому что не мог быть вдали от тебя.       Невысказанные, но знакомые слова зависли внутри.       Тилл выжидающе смотрел на него. Долгое мгновение никто не двигался.       Затем Тилл спросил тихо и опасно: — Почему?       Иван рассмеялся, но в смехе совсем не было веселья. Только что-то сырое и неуверенное. — Потому что однажды ты задал мне вопрос, — произнёс он. Тилл снова слегка нахмурился в растерянности. Иван стойко встретил его взгляд. На его лице проступило нечто открытое и до боли честное. — И я не мог жить с тем ответом, который тебе дал.       Их снова окутала тишина, но теперь она ощущалась иначе. Тяжелее.       Иван помедлил, а затем медленно и осторожно протянул руку. Жест был робким. Не требовательным, не театральным — он просто раскрыл ладонь перед капитаном.       На миг Тилл не двинулся.       А потом позволил своим пальцам коснуться пальцев Ивана настолько медленно, что Иван почти решил, будто ему почудилось. Прикосновение было неуверенным. Но оно было. И этого хватило, чтобы у Ивана перехватило дыхание.       Расстояние между ними сократилось так, но ни один из них этого не заметил. Теперь Иван видел конфликт, ясно написанный на лице Тилла. Желание податься навстречу и сдержанность, удерживающую на месте, войну между гневом и чем-то куда более опасным.       Иван чувствовал то же самое.       Он чуть подался вперёд, прежде чем успел себя остановить, влекомый чем-то инстинктивным, безрассудным и слишком хорошо знакомым. На мимолётное мгновение показалось, что ничего не изменилось. Что можно сократить эту последнюю малость, и всё встанет на свои места.       Тилл не отодвинулся. Но и не двинулся навстречу.       Эта нерешительность накатила на Ивана, словно разбившаяся волна: реальность была жестокой и очевидной.       Он остановился на грани — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло чужого дыхания, но недостаточно, чтобы преодолеть разрыв.       Мгновение оба молчали.       Затем Иван мягко выдохнул и отступил. Он отошёл недалеко, но этого хватило, чтобы признать всё ещё разделяющую их пропасть.       Взгляд Тилла потянулся за ним. В бирюзовых глазах мелькнуло нечто нечитаемое — нечто, что могло быть и сожалением, и облегчением, и и тем и другим сразу.       Хрупкое, неразрешённое мгновение растянулось.       Он пока ничего не исправил. Не заслужил прощения.       Но что-то сдвинулось.       Пока что этого было достаточно.

***

      Через четыре дня, когда корабль пришвартовался, атмосфера изменилась.       Перемена была едва заметной, но Иван ощутил её в тот самый миг, как опустили сходни и команда начала сходить на берег. В портах всегда была особая обстановка: более громкая, более развязная, пронизанная обещанием временной безопасности и мимолетных удовольствий, но этот порт казался каким-то маленьким. Тихим. В таких местах обычно останавливаются мимоходом, но не остаются. Причалы были чуть ли не отполированы от постоянного использования, а приземистые здания потрепало непогодой, словно море годами пыталось отвоевать их обратно.       Городок лепился к береговой линии неровными рядами, его узкие улочки вились вглубь от порта, будто спутанный канат. Вдоль главной улицы уже раскинулись рыночные лотки, парусиновые навесы слабо хлопали на ветру яркими пятнами на фоне приглушённой палитры просоленного дерева и камня. Запах рассола мешался с ароматом цитрусовых и копчёной рыбы, почти оседая на языке густым вкусом.       Казалось бы, всё как обычно. Но нет.       Иван ступил на причал последним, замешкавшись и почувствовав на себе взгляды ещё до того, как поднял голову. Это было не так очевидно, но разговоры слегка притихли, взгляды задержались на секунду дольше, а члены команды тихо перестроились, инстинктивно подправляя свои позиции вокруг него. Он уже привык к этому. Но это не значило, что подобное не утомляло. — Постарайся на этот раз никого не обокрасть, — легко бросила Хёна, проходя мимо. Её тоном можно было резать сталь, несмотря на улыбку, которую она и не пыталась сделать добрее.       Исаак фыркнул где-то сбоку. — Или хотя бы предупреди нас сперва, а? Нам бы хотелось заранее знать, когда мы всё потеряем.       Слова легли ровно так, как задумывалось.       Иван чуть наклонил голову, не защищаясь и не отвечая колкостью на замечание. Он бы не смог ответить ничего весомого, и они все это понимали. Его молчание ощущалось тяжелее любого спора. Он уловил краткий проблеск чего-то непривычного на лице Исаака — нечто, что могло быть удовлетворением, или виной, или ни тем ни другим, — но оно быстро исчезло, погребённое под лёгким сарказмом, ставшим его броней. — Довольно, — произнёс Тилл.       Не резко, но сурово.       Напряжённая атмосфера не исчезла. Но, по крайней мере, притихла.       Команда разбилась на небольшие группы, рассредоточиваясь по городку, распределив задачи с отработанной сноровкой: собрать припасы, договориться о починке, раздобыть сведения. Рутина. Необходимость. Иван заметил, что никто не спросил, куда он пойдёт.       Он не стал медлить и пристроился в шаг к Тиллу.       На мгновение он ожидал сопротивления. Взгляда, упрёка, какого-нибудь тихого знака, что его присутствие тут нежеланно. Но ничего не было. Тилл вообще никак этого не отметил — просто продолжил идти, словно присутствие Ивана рядом не было ни неожиданным, ни неугодным.       Хоть что-то.       Они шли по рынку в относительном молчании. Шум городка вздымался вокруг волнами, торговцы наперебой выкрикивали свой товар, моряки громко торговались о ценах, а дети шныряли между лотками с быстрой, привычной ловкостью. Всё это место гудело беспорядочной, неукротимой жизнью и ощущалось почти чужеродным после сдавленного напряжения корабля.       Иван блуждал взгдом по прилавкам, автоматически делая пометки в голове. Старые привычки, неистребимые. Расположение лотков, расстановка охраны — если таковая имелась, — качество товаров, течение толпы. Когда-то ему не стоило бы ни малейших усилий влиться в этот ритм. Составить в уме карту места — не как гость, а как стратег. Теперь тот же инстинкт ощущался неуместным.       Он заставил себя сосредоточиться на другом.       Тилл остановился у лотка, заваленного мотками троса и металлической оснасткой, оценивая качество намётанным глазом. Иван задержался на шаг позади, невольно наблюдая. Было в этом что-то успокаивающее — в том, как Тилл двигался по миру: решительно, но не безрассудно, внимательно, но не теряясь.       Знакомо. Опасно знакомо. — Хватит пялиться, — пробормотал Тилл, не глядя на него.       Иван растерянно моргнул, а потом издал тихий выдох, который мог бы сойти за призрак смеха. — Не думал, что я так хорошо скрываюсь. — Ты и не старался.       На этот раз слова не укололи. Именно от этого у Ивана сжалось сердце.       Хрупкое мгновение растянулось, но не было неуютным. Не таким, как прежде, в те первые недели, когда любое взаимодействие ощущалось шагом по зыбкой почве. Главная проблема, конечно, никуда не делась. Но на сердце стало легче.       Иван открыл рот, чтобы ответить.       Его оборвал звук грубого, подозрительного голоса, рассёкшего рыночный шум с тревожащей ясностью. — Эй. Я тебя знаю.       Иван замер. Это вышло инстинктивно, мгновенно, бездумно. Тело распознало перемену раньше, чем разум успел нагнать. Все чувства разом обострились, пока он медленно поворачивался к источнику голоса.       Неподалёку неплотным, но чётким строем стояла группа мужчин. Точно моряки. В поношеной, как после долгих плаваний и тяжёлого труда, одежде. По одной осанке было видно, что насилие им не чуждо. И все смотрели прямо на него.       Осознание тяжким грузом легло на сердце Ивана. В голове всплывали разрозненные, но точные обрывки воспоминаний. Другой порт. Другой корабль. Другая версия его самого, облачённая в чужие, взятые взаймы наряды и ложное высокомерие, плетущее историю, что распустилась лишь тогда, когда останавливать её было уже слишком поздно. Ещё одна афера, годы назад, ещё до Тилла. Тот груз — оборудование, которое они с Лукой и Мизи увели с их корабля, — был среди первых, самых дерзких его набегов. Та самая афера, после которой им захотелось продолжать.       Иван почувствовал, как сердце ухнуло вниз. — О, — медленно протянул один из мужчин, расплываясь в улыбке без капли веселья. — Это и впрямь ты.       Иван не двинулся.       Тилл застыл рядом с ним. — В чём дело? — тихо спросил он, уже пронзая их настороженным, опасным взглядом.       Иван медленно выдохнул. Звук вышел размеренным, несмотря на то что пульс уже начал молотить по рёбрам. — Ошибка молодости, — сказал он.       Мужчины не стали ждать дальнейших объяснений.       Они двинулись разом, сокращая расстояние с такой скоростью, что окружающая толпа брызнула врассыпную. Лёгкий хаос рынка обрушился в острую панику. Руки легли на оружие. Сталь блеснула в послеполуденном свете. — Забавная штука — ошибки, — продолжил тот же мужчина, обнажая клинок с нарочитой небрежностью. — Они имеют обыкновение возвращаться бумерангом.       Тилл шагнул вперёд — ровно настолько, чтобы оказаться чуть впереди Ивана. — Осторожнее, — произнёс он низким, сдержанным голосом. — Вы устроили какой-то спектакль. — О, спектакль мы уже давно пережили, — ответил другой, не сводя глаз с Ивана. — Видишь ли, мы его искали.       Иван почувствовал перемену, как холодный порыв ветра, — резкую и внезапную. Все переключили на них своё внимание. Не только мужчины перед ними, но и люди с окраин рынка. Народ начал замечать их. Смотреть. Слушать. Опасность скручивалась туже. — За него назначена награда, — произнёс первый почти светским тоном. — От совета Валории. Оказывается, им не по душе, когда пираты выдают себя за их принца. Ещё и устраивают хаос в их водах, — его ухмылка стала шире. — Только представьте. Наконец-то пришло время немного поквитаться, а, Ваше Высочество?       Тилл никак не отреагировал, но Иван увидел, как напряглись его плечи и почти незаметно изменилась поза. — Сколько? — спросил Тилл.       Иван резко повернул к нему голову, и в напряжённой обстановке промелькнуло что-то внезапное и неожиданное.       Мужчина ухмыльнулся ещё шире. — Достаточно.       В воздухе повис тяжёлый подтекст. — Отдай его, — продолжил он, лениво указав клинком в сторону Ивана. — И мы уйдём отсюда без лишнего кровопролития.       На рынке почти совсем стихло, шум, который доносился до них раньше, превратился в отдаленный гул. Люди наблюдали. Ждали. Иван почувствовал, как на него навалилась вся тяжесть этого момента. Прошлое наконец настигло его. Последствия стояли прямо перед ним, обнажив клинки и явив знакомые лица.       Он по-прежнему не двигался. Не говорил. Не отводил взгляда.       Рядом с ним так же неподвижно стоял Тилл.       Напряжение нарастало, воздух дрожал на грани чего-то неизбежного.       Затем первый мужчина перехватил рукоять меча, и всё пошло наперекосяк.       Сорвалось.       Движение было едва заметным, почти незначительным, но в нём было столько решимости, что оно превратило напряжение в действие. Сталь сверкнула, и моряки хлынули вперёд, превращая свой строй в неорганизованное агрессивное сборище. Это были уже не переговоры, не угроза, а обещание, которое нужно было сдержать.       Тилл двинулся первым.       Одним плавным движением он выхватил меч, и звук металла, покидающего ножны, разрезал напряжённый воздух. Он шагнул вперёд, решительно встав в упрямую позу и загородив Ивана от приближающихся бандитов. — Беги, — бросил он, не оборачиваясь.       Слово ударило больнее любого клинка.       На мгновение всё свелось к этому единственному приказу. Было бы так легко подчиниться. Повернуться, раствориться в хаосе рынка, ускользнуть, как он всегда делал. Когда-то выживание было его инстинктом. Когда-то это давалось без усилий.       Но не это удерживало его на месте.       Мысль о том, чтобы уйти — снова сбежать, снова оставить Тилла один на один с тем, что навлёк на него Иван, — была невыносима, и это чувствовалось почти физически.       Поэтому Иван выхватил свой меч.       Знакомый вес оружия сразу придал уверенности, но теперь всё было по-другому. Когда-то он размахивал клинками как частью представления, продолжением той роли, которую играл. Теперь не было ни зрителей, ни иллюзий. — Я никуда не уйду, — сказал он тихо, но уверенно.       У Тилла не было времени спорить. Первый удар обрушился жёстко и стремительно: сталь ударила о сталь с такой силой, что рука Ивана задрожала, когда он отбил клинок, слишком быстро махнувшего в сантиметре от лица. Рынок окончательно растворился в хаосе: крики, грохот опрокинутых лотков, паническая беготня горожан, пытающихся уйти от внезапной вспышки насилия.       Моряки сражались так, словно на кону стояло всё. В агрессивных, безжалостных ударах сквозила ярость, годами копившаяся и нашедшая выход. Они явились не за поимкой Ивана. Они явились за возмездием. За местью.       Тилл встретил их в лоб. Он сражался умело, каждое его движение было выверенным и обдуманным, клинок рассекал воздух с отточенной меткостью. Он не тратил силы впустую. Каждый шаг, каждый удар были рассчитаны на то, чтобы удержать их подальше от Ивана. — Шевелись! — снова рявкнул Тилл, отражая очередной удар, который снес бы ему плечо начисто.       Он видел, как меняется расстановка сил. Чувствовал, как волна медленно, но верно захлестывает их.       Иван развернулся и тут же вздрогнул.       Рядом с ним, словно из ниоткуда, резко возник запыхавшийся Исаак с клинком наготове и отшвырнул одного из нападавших. — Серьёзно? — голос Исаака прорезал хаос. — Ты не мог сходить за припасами и ничего не натворить?       Через секунду появилась явно недовольная Хёна и вступила в схватку быстрыми, точными движениями. — Я оставила тебя на пять минут… — Меньше болтовни, — холодно добавила Суа, ловко вставая с другой стороны от Ивана. Она с привычной лёгкостью обезоружила противника, сверкнув клинком. — Больше дела.       Иван не ожидал, что испытает такое облегчение. Не потому, что они пришли, а потому, что они даже раздумывали над этим.       С их появлением ход боя изменился, и чаша весов склонилась в их пользу. Тилл не упустил свой шанс. — Отступаем! — скомандовал он, рассекая шум властным голосом. — К кораблю!       Они двинулись как один.       Отступление превратилось в контролируемый хаос, в котором они осторожно балансировали между обороной и передвижением, пробиваясь к докам. Моряки неумолимо преследовали их, но их прежняя уверенность сменилась отчаянием. Они понимали, что проигрывают.       И это было даже опаснее.       Иван держался рядом, разрываясь между непосредственными угрозами и передвижением группы. Команда перестроилась вокруг него, не смыкая рядов, но и не оставляя его без прикрытия.       Корабль становился всё ближе, его знакомые очертания проступали сквозь пелену движения и шума. Они были почти на месте.       Внезапно сбоку к нему протянулась рука.       Иван инстинктивно увернулся, но недостаточно быстро.       Моряк схватил его за плащ и дёрнул с такой силой, что Иван потерял равновесие. Он едва успел поднять меч, чтобы отразить следующий удар, который пришёлся слишком близко к лицу.       А потом рядом оказался Тилл.       Противник едва успел среагировать, как клинок Тилла отбросил его назад, заставив отпустить Ивана, который пошатнулся от неожиданного толчка. — На корабль! — рявкнул Тилл. В его голосе зазвучали резкие, граничащие с паникой, нотки.       Иван пошатнулся и отступил на шаг, пытаясь восстановить равновесие.       Он должен был идти дальше. Он знал, что должен. Момент настал. Это был шанс сделать то, о чём Тилл говорил ему с самого начала.       И тут он увидел его.       Исаак, в нескольких шагах впереди, сцепился с другим моряком, полностью сосредоточившись на том, что происходило перед ним. Он не заметил, что к нему сзади, выбрав идеальный угол для удара, с занесённым клинком подкрадывается человек.       Думать было некогда.       Иван рванул с места.       Он действовал инстинктивно, мгновенно, не раздумывая — бросился вперёд, одним отчаянным движением сократив расстояние до противника, и в тот же миг в него вонзился меч.       Последовала резкая, внезапная боль. Она выбила воздух из легких, хотя поначалу казалась чем-то далёким, происходящим где-то не с ним. Удар пришёлся в бок, не смертельный, но серьёзный. Нельзя было медлить.       Мир накренился.       Моряк едва успел осознать, что произошло, как клинок Ивана нашёл свою цель, отбросив его назад с силой, рождённой скорее адреналином, чем точностью. Мужчина споткнулся и упал, затерявшись в хаосе.       Иван остался на ногах. Еле-еле.       На миг всё словно замедлилось. Исаак обернулся, и выражение его лица сменилось с раздражённого на растерянное, а потом, когда его взгляд упал на тёмное пятно, расползавшееся по боку Ивана, на какое-то совсем незнакомое. — Да ты шутишь… — произнёс он, но в его голосе не было ни язвительности, ни сарказма. Только искреннее недоверие.       Иван слегка пошатнулся, и его накрыла запоздалая волна боли. Он крепче сжал меч — скорее из упрямства, чем по необходимости. — Ну, — выдавил он, тяжело дыша, — ты, кажется, был занят.       Раньше его ответ прозвучал бы резче. Легче, с целью уйти от темы. А сейчас он звучал слишком ненаигранно. — Шевелись! — снова рявкнул Тилл, на этот раз ближе       Ивана схватили крепкие руки, и Тилл за считаные секунды преодолел оставшееся расстояние. Он толкнул Ивана к трапу сильнее, чем надо было, даже не думая колебаться или спорить. — На. Корабль. Живо.       В приказе слышалась неуверенность. Что-то, чего раньше не было.       Иван не стал спорить. Не в этот раз.       Палуба под его ногами чуть покачнулась, но знакомая твёрдая поверхность удерживала его на месте, даже когда ему казалось, что вот-вот всё вокруг поплывёт. За ним быстро последовала команда. Тот, кто шёл последним, перерубил канат, и корабль начал отплывать от причала.       Крики моряков стихли, заглушенные расстоянием и нарастающим шумом волн, бьющихся о корпус.       Воцарилась тишина.       Иван едва успел осознать ситуацию, как его повалило на пол. Руки Тилла внезапно оказались повсюду: поддерживали его, не давая упасть и ощупывали рану с почти маниакальным вниманием. — Ты весь в крови, — зачем-то сказал капитан.       У Ивана вырвался слабый выдох, почти похожий на смех. — Я заметил. — Заткнись, — рявкнул Тилл, но в голосе уже не было привычной грубости. Он был напряжён, и за этим напряжением скрывалось нечто гораздо менее контролируемое, чем гнев.       Команда вокруг них притихла. Хёна стояла в нескольких шагах от них, сменив недавний пыл на что-то непонятным. Непривычно молчаливый Исаак держался рядом, приковав взгляд к Ивану. Суа наблюдала за происходящим со стороны с по-прежнему невозмутимым лицом, но пристальный взгляд оценивал каждую мелочь.       Никто не произносил ни слова.       На всех навалился груз того, что только что произошло, — всё было настолько очевидно, что слова были лишними. Иван снова почувствовал эту едва уловимую, но настоящую перемену в атмосфере.       Впервые с тех пор, как он вернулся на этот корабль, тишина не казалась ему знаком отвержения.       Она казалась чем-то совсем другим.       Рука Тилла, лежавшая на его плече, слегка сжалась, словно тот проверял, на месте ли он.       Не успел Иван опомниться, как его уже подняли на ноги и потащили вниз по скрипучей деревянной лестнице, ведущей в нижнюю часть палубы, пока яркий дневной свет не сменился тусклым мерцанием фонарей и мерцанием искр, вспыхивающих между деревянными балками над головой и отбрасывающих на стены корпуса корабля россыпь звёздных точек.       Внизу мир сузился.       Шум моря превратился в низкий, монотонный гул, доносящийся до корпуса корабля, а потасовка в порту стала чем-то далёким и нереальным в тот же миг, когда за ними закрылась дверь в каюту. Здесь было теплее, в воздухе витали запахи соли, дерева и чего-то едва уловимо металлического, что Иван теперь легко узнавал.       Кровь. Его кровь.       В тот самый момент, когда они остановились, Иван почувствовал, как жар медленно распространяется по его боку, как каждый вдох слегка тревожит рану, напоминая о её существовании.       Тилл не дал ему времени подумать. — Сядь, — бросил он, уже расчищая место на узком столе быстрыми, судорожными и непривычно неловкими движениями.       В сторону с грохотом полетела жестяная кружка. За ней последовал моток бинтов. Руки Тилла двигались уверенно, но за этим внешним спокойствием скрывалось что-то напряжённое, чего Иван никогда раньше не видел.       Иван опустился на край стола — медленнее, чем хотелось бы, — тело раздражающе предавало даже в мелочах. Он наблюдал за движениями Тилла, за тем, как тот старался не смотреть на него дольше секунды и как напряжённо стискивал зубы.       Снова повисла тишина. Но не та, что прежде. Не то резкое, натянутое безмолвие, которое окружало Ивана в первые дни после возвращения на корабль. Эта тишина была тяжелее, насыщеннее, как будто в ней было слишком много всего сразу. — Рубашку, — коротко велел Тилл.       Иван тихо выдохнул, и в его голосе прозвучало что-то похожее на усмешку: — Ты сегодня весьма прямолинеен.       Тилл резко поднял на него взгляд. — Иван.       По тону стало предельно ясно, что никаких возражений он не потерпит. Иван не стал спорить. Он потянулся к подолу рубашки и, двигая пальцами медленнее, чем обычно, стянул ткань через голову. Движение отозвалось болью в боку, и он втянул воздух сквозь зубы, но ничего не сказал — просто отложил рубашку в сторону, обнажив рану.       Атмосфера мгновенно изменилась.       Тилл замер. Всего на какую-то секунду, но Иван это заметил. Он увидел, как Тилл поймал его взгляд и задержал дыхание, прежде чем заставил себя снова приблизиться. Его руки взметнулись вверх, но он не стал прикасаться к ране, словно пытаясь собраться с духом.       Рана была неглубокой, но очень неприятной. Лезвие вошло под углом, по большей части разорвав кожу, а не разрезав её, и кровь неравномерно растеклась по боку.       Тилл выругался себе под нос. Очень тихо — совсем не похоже на него. — Бывало и хуже, — легкомысленно заметил Иван, потому что молчание становилось уже невыносимым, а при одном взгляде на лицо Тилла он чувствовал себя неловко.       Тилл ничего не ответил. Вместо этого он взял тряпку, окунул её в таз с водой и осторожно прижал к ране. Он действовал уверенно, но осторожно — каждое прикосновение было точным, несмотря на охватившее его напряжение.       Иван втянул воздух. — Не двигайся, — пробормотал Тилл, хотя Иван и не собирался шевелиться. Раздражение голосе капитана превратилось в волнение.       Иван наблюдал за ним. С такого близкого расстояния уже нельзя было скрыть правду. Напряжённые плечи Тилла. Едва заметная дрожь в руках, которую, как он думал, Иван не заметит. Сосредоточенность, граничащая с одержимостью, как будто, если он постарается ещё, то сможет исправить то, что уже сделано.       И тут до Ивана дошло. Дело было не только в ране.       В груди дрогнуло что-то тяжёлое и ноющее. Но на этот раз не было больно. — Ты дрожишь, — тихо сказал Иван. Руки Тилла замерли. На мгновение Ивану показалось, что тот отстранится. Снова замкнётся в себе, как делал это последние недели.       Но Тилл не отступил.       Лишь слегка сжал руку и продолжил промывать рану, а потом заговорил тихим голосом: — Тебя пырнули ножом.       Иван тихо вздохнул. — Да. Припоминаю такое.       Тилл стиснул зубы. — Это не шутки. — Я и не… — Ты мог умереть.       Теперь слова звучали резче, сдержанность дала трещину, и сквозь неё проступило что-то настоящее. Тилл наконец посмотрел на него в упор, и вся тяжесть его взгляда обрушилась на Ивана разом — страх, гнев, что-то опасно близкое к отчаянию — всё это смешалось воедино. У Ивана перехватило дыхание. — Ради Исаака, — продолжил Тилл тише, но не менее решительно. — Ради того, кто ещё на прошлой неделе раздумывал, не выбросить ли тебя за борт.       Иван выдержал этот взгляд. — Я знаю. — Тогда зачем? — требовательно спросил Тилл, одним вопросом выбивая воздух из лёгких. — Зачем ты это сделал?       Иван не отвёл взгляд, хотя, наверное, это было бы проще. У него бы было время придумать более безопасный и менее откровенный ответ. Но он и так слишком долго убегал. — Потому что он не видел врага, — просто сказал Иван.       Тилл изменился в лице: сквозь гнев проступило сомнение. — И потому, — продолжил Иван уже тише и спокойнее, — что это не было игрой.       Слова повисли над головой.       Тилл снова замер. — Я не притворялся, — добавил Иван ещё тише. — Ни в чём. Ни тогда. Ни сейчас. Я знаю, что это не… — он коротко оборвал себя, судорожно выдыхая, прежде чем продолжить. — Я знаю, что это ничего не исправит. Но это было по-настоящему. Всё это, — он слабо указал на наполовину обработанную рану, из которой всё ещё сочилась кровь. — Я должен был доказать.       Руки Тилла застыли у него на боку. Капитан на мгновение забыл о салфетке и уставился на Ивана, словно ища что-то, что тот не мог выразить словами. — Целый год, — произнёс Иван, потому что всё уже почти всплыло на поверхность, и он не мог остановиться, — я гнался за тобой через океан. Я даже не знал, найду ли тебя. Не знал, захочешь ли ты… — он сглотнул, — захочешь ли ты видеть меня, когда я тебя найду.       Лицо Тилла изменилось, словно под поверхностью что-то треснуло. — Я вернулся не для того, чтобы мучить тебя, — продолжил Иван. Неприукрашенная, необузданная правда вырвалась наружу. — Я вернулся не ради денег. И не ради корабля. И не ради всего этого. Я вернулся ради тебя.       Хрупкие слова поставили точку. — Я не мог жить с мыслью, что оставил всё, — сказал он, теперь тише. — Оставил тебя.       Тилл молчал, но что-то в нём изменилось. Иван видел эту перемену своими глазами: гнев не исчез, но слегка оттаял. Расстояние, которое Тилл упорно держал между ними, начало сокращаться, шаг за шагом.       Медленно, осторожно Тилл снова потянулся за бинтами. На этот раз, когда его руки коснулись кожи Ивана, он их не убрал. — Я ненавидел тебя, — произнес Тилл. Его голос стал грубее, слова вырвались откуда-то из глубины, против воли. — Какое-то время.       Иван тихо вздохнул. — Справедливо.       Губы Тилла едва заметно дрогнули, но так и не растянулись в улыбке. — Я ненавидел себя за то, что не остановил тебя, — продолжил он. — За то, что видел, что происходит, и всё равно… — он замолчал, слегка покачав головой. — Я ненавидел себя за то, что ты всё равно ушёл.       У Ивана сжалось сердце. — А ещё я ненавидел себя, — добавил Тилл ещё тише, — за то, что всё равно хотел, чтобы ты вернулся.       Это стало последней каплей.       Воздух между ними изменился: неизбежность натянулась и навалилась на них тяжёлым грузом. У Ивана перехватило дыхание. Руки Тилла снова замерли, бинт так и остался наполовину намотанным. На мгновение они оба застыли.       Они были близко друг к другу. Ближе, чем когда-либо с той ночи. Настолько близко, что Иван мог видеть каждую вспышку противоречивых чувств на лице Тилла, каждое его колебание, каждую невысказанную мысль, которая всё ещё витала между ними. Так близко, что расстояние между ними можно было сократить в два счёта.       Иван не стал раздумывать. Размышления уже и так натворили дел.       Вместо этого он протянул руку и легонько коснулся запястья Тилла, заставив его замереть. Прикосновение было лёгким, почти осторожным, но в нём чувствовалась сила, которую ни один из них не мог игнорировать. Тилл резко и непроизвольно втянул воздух, и на секунду весь мир, казалось, сузился до этой единственной точки соприкосновения.       Их взгляды встретились.       И что-то в них обоих сломалось.       Тилл пошевелился первым. А может, это сделал Иван. Невозможно было понять, в какой момент они приняли решение, но расстояние между ними исчезло в одно мгновение.       Поцелуй не был осторожным. Он не был размеренным или сдержанным. Он был резким, грубым, страстным, граничащим с безрассудством, полным острых углов и невыплеснутых эмоций, движимым всем тем, что копилось слишком долго и не находило выхода. Иван без колебаний ответил на поцелуй, крепче сжал запястье Тилла, а затем скользнул рукой вверх, к воротнику его рубашки, притягивая его к себе, словно боясь, что тот снова исчезнет, если он не будет держаться за него изо всех сил. Тилл ответил ему с такой же страстью, прижимаясь к нему ещё теснее. Одной рукой он упёрся в стол рядом с Иваном, заставив дерево слегка скрипнуть под внезапной тяжестью, а другой наконец перестал неуверенно теребить повязку на боку Ивана и схватил его за плечо. — Иван… — голос Тилл оборвался на полуслове, в нём слышались и упрёк, и облегчение, словно он хотел сказать что-то совсем другое, но забыл слова на середине мысли.       Иван не дал ему договорить. Он не мог этого сделать. Не сейчас, когда Тилл был так близко, таким реальным и наконец-то снова в пределах досягаемости после целого года погони за призраками. Иван притянул его к себе почти инстинктивно, словно боясь, что даже сейчас Тилл может ускользнуть. — Я здесь, — прошептал Иван ему в губы. Слова были едва слышны, но они вместили в себя всё, что он не мог сказать раньше. Это не было ни оправданием, ни объяснением. Это была чистая правда, без прикрас.       Ответный поцелуй стал глубже, утратил ту хрупкую сдержанность, которая в нём ещё оставалась. Остались лишь страсть и в то же время что-то более нежное, почти хрупкое. Возможно, облегчение. Или тихая, отчаянная уверенность в том, что эта связь, эта близость не были утрачены с концами. Иван почувствовал всё это разом. Тяжесть разлуки, длившейся несколько месяцев. Чувство вины, которое преследовало его в каждом порту, в каждом меняющемся горизонте. Воспоминание о голосе Тилла, задавшего вопрос, на который он тогда не смог ответить, и тихая, болезненная уверенность в том, что он проведёт остаток жизни, пытаясь ответить на него правильно. Сокрушительные, неотвратимые чувства навалились разом.       Тилл ослабил хватку, его рука скользнула вверх и на мгновение задержалась на затылке Ивана, удерживая его с почти неуловимой дрожью в пальцах. Это было необходимо, как будто Тилл хотел убедиться, что Иван не исчезнет, как только он его отпустит.       Они наконец медленно и неохотно отстранились друг от друга, как будто ни один из них не хотел прерывать поцелуй, но нехватка воздуха не оставляла выбора. Они замерли, почти касаясь лбами, словно зависнув где-то между тем, что было, и тем, что могло бы быть.       Дыхание сбилось, а самообладание полетело к чертям. Какое-то время оба молчали.       Затем Тилл тихо выдохнул, скользнул рукой вниз и осторожно положил её на бок Ивана — не на саму рану, а рядом, как будто мог удержать его на месте одним прикосновением. Теперь его прикосновение было мягче, но не менее уверенным.       Иван не отстранился. — Ты идиот, — абсолютно беззлобно пробормотал Тилл.       Иван тихо выдохнул, на этот раз с облегчением, почти с недоверием. — Да, — сказал он, — похоже, так и есть.       Тилл слегка покачал головой, но в его взгляде появилось что-то более ласковое. Чего-то такое, чего раньше не было. Не прощение, не совсем. Но что-то очень близкое к нему. — Больше так не делай, — сказал Тилл уже тише и спокойнее.       Иван встретился с ним взглядом. — Не буду, — ответил он.       На этот раз это было не просто обещание. Это был осознанный выбор.       Тилл, похоже, понял это. Он медленно выдохнул и наконец закончил накладывать повязку на бок Ивана.       Когда он закончил, ни один из них не сдвинулся с места.       Впервые с той ночи между ними не было ощущения, что что-то сломалось и не подлежит восстановлению.

***

      Подъём обратно на палубу занял больше времени, чем следовало.       Иван ощущал каждый шаг, каждое движение корабля под ногами, каждый рывок бинта, туго стягивающего рёбра. Тупая боль в боку превратилась в нечто постоянное и настойчивое, напоминающее с каждым вдохом о том, что он всё ещё здесь, всё ещё стоит на ногах, всё ещё движется вперёд, несмотря на всё, что должно было его остановить.       Позади него с тихим стуком захлопнулась дверь, ведущая на нижнюю палубу. Впереди открывался мир.       Сначала его встретил вечерний воздух, пахнущий солью, дымом и едва уловимым, знакомым ароматом готовящейся еды. Небо окрасилось в насыщенный, бесконечный синий цвет, который бывает перед самым наступлением ночи, а горизонт размылся, превратившись в нечто мягкое и нечёткое. Вдоль палубы уже горели фонари, заливая всё вокруг золотистым светом.       Члены команды разбрелись по палубе небольшими группами, как будто ничего не произошло. Кто-то слишком громко смеялся у перил. Кто-то спорил из-за порций. Звякнул котелок. Раздался голос, в котором слышались одновременно насмешка и раздражение. Всё было как обычно, как всегда.       Всё, что Иван месяцами пытался найти вновь.       Он остановился.       На мгновение мир замер, пока его тело привыкало к тому, что разум уже знал. Несколько недель он ел в одиночестве. В тишине. В тесном, узком пространстве чужой каюты, которая никогда не была ему по-настоящему родной. Он говорил себе, что это неважно. Что это временно. Что, чтобы заслужить своё место, нужно смириться с тем, что, когда он входит в комнату, разговоры замолкают, а взгляды устремляются на него не с теплотой, а с расчётом.       Он терпел это, потому что заслужил. Потому что уход был его выбором, а возвращение — другим. Он понял, что выбор не обходится без последствий.       Теперь, стоя на пороге чего-то, на что он ещё не имел права претендовать, Иван снова почувствовал этот инстинкт. Отступить. Удалиться. Повернуть назад, пока не наступила тишина, пока не обрушился весь груз их осуждения. Это было бы легко. Бежать всегда было легко.       Он слегка пошевелился, — самую малость, — уже поворачиваясь в сторону лестницы, к безопасному уединению, к спокойной уверенности в том, что он точно знает, где находится.       Но тут Тилл пошевелился.       Он не схватил Ивана за руку и не дёрнул его, чтобы остановить. Он просто шагнул вперёд, оказавшись предельно близко, чтобы Иван почувствовал его спокойное и уверенное присутствие рядом.       Иван замешкался.       Он медленно повернул голову.       Тилл уже смотрел на него. В его взгляде не было ни гнева, ни едва сдерживаемого раздражения, как раньше. В нём была какая-то решимость, которая не дрогнула под взглядом Ивана. Этот взгляд говорил: «Останься». Этот взгляд говорил: «Прими».       Иван выдохнул.       Он снова повернулся к палубе и медленно, тихо сделал шаг вперёд.       Перемена не заставила себя ждать.       Она прокатилась по команде, как волна по воде, сначала едва заметно, а потом уже явно. Разговоры стихли, смех оборвался. Непринуждённая атмосфера вечера нарушилась, когда Иван вторгся в их пространство, которое обходил стороной уже несколько недель. Все взгляды устремились на него. Кто-то смотрел открыто, кто-то делал вид, что вообще не смотрит.       Иван чувствовал всё это. Он чувствовал тяжесть их внимания, нерешительность, которая сквозила в каждом взгляде, молчаливый невысказанный вопрос, повисший в воздухе между ними. Эта версия его — того, кто пролил за них кровь, того, кто вернулся, того, кто остался, — противоречила воспоминаниям о том, кто ушёл. На мгновение ему показалось, что он стоит на лезвии бритвы. Одно неверное движение — и он сорвётся.       Иван замедлил шаг, не то чтобы остановился, но и не шёл уверенно. Каждый шаг давался ему с трудом, был размеренным и обдуманным, что не имело ничего общего с актёрской игрой и всецело соответствовало сдержанности. Он молчал. Не улыбался, не пытался сгладить ситуацию обаянием, остроумием или чем-то ещё, что могло бы всё упростить.       Ему нечего было им предложить, кроме правды, а правда всегда была не слишком приятной.       В поле зрения появился стол — всё та же неровная поверхность из ящиков и досок, вокруг которой они всегда собирались, отполированная временем и частым использованием. Там было место. Всегда. Только не для него.       Иван снова почувствовал, как внутри нарастает нерешительность, на этот раз более колючая. Вот и конец. Сейчас кто-нибудь что-нибудь скажет, и хрупкое напряжение перерастёт в нечто окончательное — во что-то, что отправит его обратно на обочину, где ему самое место. Он почти незаметно пошевелился, собираясь отвернуться.       И тут тишину прорезал звук.       Скрип дерева по дереву.       Тихий, ничем не примечательный. Но этого было достаточно, чтобы Иван поднял голову.       Суа сидела в дальнем конце стола, как и всегда, в расслабленной позе, сдержанной и невозмутимой, которая никогда ничего не выдавала. Она не посмотрела на Ивана, когда встала, и не привлекла внимания к своим действиям. Она просто вытянула ногу и перевернула рядом стоявший ящик. Пригласила.       Жест был незначительным, но в нём чувствовалась весомость чего-то монументального.              Иван замер. На мгновение он застыл на месте. Что-то в груди снова сжалось, опасно приближаясь к облегчению, неверию и чему-то, что он не мог толком осознать.       Медленно, осторожно, словно боясь, что момент будет упущен, если он пошевелится слишком быстро, он шагнул вперёд.       Никто его не остановил. Никто не произнёс ни слова.       Он подошёл к столу и опустился на ящик, стараясь двигаться как можно осторожнее, несмотря на боль в боку. Дерево тихо скрипнуло под его весом, напоминая о своей прочности и реальности.       На секунду всё замерло.       Тишина повисла в воздухе.       А затем Тилл подошёл к нему и без колебаний, не мешкая, сел на ящик слева от него, словно вопрос о том, где ему сесть, вообще не стоял.       И это стало последней каплей.       Хёна резко выдохнула, издав звук, похожий на нечто среднее между смехом и фырканьем. Он разрезал напряжённую тишину, как лезвие — шёлк. Девушка подалась вперёд, упёрлась локтями в колени и окинула Ивана взглядом, в котором уже не было прежней резкой враждебности. — Что ж, — её голос прозвучал довольно громко, обращая на неё всеобщее внимание, — ты весьма непунктуальный, знаешь ли.       Иван моргнул. Реплика прозвучала так неожиданно спокойно, что он не сразу её осознал. Он приоткрыл рот, инстинктивно пытаясь ответить чем-то столь же резким и непринуждённым, но Хёна не дала ему такой возможности.       Её рука опустилась ему на плечо в крепком, почти одобрительном жесте. Иван вздрогнул, и от этого движения боль в боку вспыхнула с новой силой, выбив из его лёгких резкий вздох, прежде чем он успел его сдержать.       Тилл рядом с ним напрягся. — Хёна.       В его голосе прозвучало что-то более резкое, чем боль, — тревога, граничащая с беспокойством. Не раздумывая, он схватил Ивана за руку, словно пытаясь его поддержать, а пристальный взгляд уже искал повреждения и кровь.       Иван выдохнул, не то рассмеявшись, не то поморщившись, и покачал головой. — Я в порядке, — сказал он. Его слова прозвучали мягче, чем когда-то, но не менее уверенно. — Меня встречали и похуже.       Хёна фыркнула, не извиняясь, но и не проявляя враждебности, и, скрестив руки на груди, откинулась на спинку стула. — Хорошо, — сказала она. — Было бы неловко, если бы после всего этого тебя вырубило.       Это была шутка. Настоящая. Наконец-то.       И вот так, разом, напряжение раскололось окончательно.       Команда зашевелилась, напряжение ослабло, и разговоры медленно, осторожно возобновились. Дьюи пробормотал что-то о том, что еда остывает. Акорн потянулся через стол, чтобы взять тарелку. Ритм жизни вернулся — сначала неуверенный, потом более устойчивый и привычный.       Исаак бросил на Ивана взгляд через стол. На мгновение его лицо стало непроницаемым, а потом он прищёлкнул языком. — Ты идиот, — сказал он, но в его голосе не было ни злости, ни резкости, которая могла бы задеть. — В следующий раз постарайся не подставляться ради меня. Это неудобно.       Иван встретился с ним взглядом. На секунду весь мир сузился до этого короткого обмена репликами, до всего, что осталось недосказанным между ними.       Иван чуть наклонил голову. — Буду иметь в виду.       Исаак фыркнул и отвернулся, но больше ничего не сказал.       Вокруг них снова поднялся шум. Смех вернулся, то затихая, то возобновляясь. Передавали тарелки. Толкались плечами. Кто-то начал рассказывать историю с середины, как будто его никто и не прерывал.       Иван сидел среди них.       Впервые с тех пор, как он вернулся на корабль, никто от него не отворачивался. Никто не замолкал из-за него. Никто не смотрел на него так, будто он вот-вот снова исчезнет.       Он выдохнул.       Затянутый в его груди все эти месяцы узел наконец распутался.       Тилл, сидевший рядом, подвинулся ближе, соприкасаясь с ним плечами. Это было совсем незаметно, но Иван почувствовал. Он слегка повернул голову.       Тилл уже смотрел на него. В его взгляде не было ни вопроса, ни дистанции, которую он не мог преодолеть. Вместо этого в глубине теплилась какая-то спокойная уверенность. То, что можно было понять без слов.       Иван ещё мгновение смотрел ему в глаза, а потом снова повернулся к столу, к команде, к жизни, которую он чуть не потерял.       На этот раз он не был принцем.       На этот раз он не был сторонним наблюдателем.       На этот раз он был своим.       И на этот раз он остался.