Глава 5: Алтарь

Винт взревел, и машина начала подниматься, но ещё до того, как шасси оторвались от земли, Эшкрофт услышала глухие удары по металлу. Заражённые, бежавшие через площадку, один за другим бросались на грязно-жёлтый борт. Они вцеплялись в шасси, в хвостовую балку, карабкались по обшивке; кого-то затаскивало потоком воздуха от лопастей, кто-то просто хватался руками за выступающие детали. Толпа налипала на фюзеляж, как пиявки, и когда пилот наконец потянул штурвал на себя, воздушное судно уже было облеплено ими со всех сторон. — Гадство! — выругался Гарри, косясь в боковое стекло. Вертолёт оторвался от земли и начал набирать высоту, тяжело, с надрывом, словно перегруженная птица. Один из мертвецов добрался до кабины и заслонил собой вид; пилот дёрнул штурвал, пытаясь сбросить тварь, но та держалась мёртвой хваткой, вцепившись пальцами в край стекла. Другой зомби перевалился через нос вертолёта и ударил кулаком в лобовое стекло, и по нему побежали трещины. Удар. Ещё удар. Стекло треснуло, и в кабину ворвался ледяной ветер. — Я ничего не вижу! — заорал пилот. — Они закрыли весь обзор! Машина летела вслепую, раскачиваясь из стороны в сторону, а потом врезалась в колокольню, возвышавшуюся рядом со старой церковью. Лопасти рубанули по каменной кладке с чудовищным скрежетом; вертолёт развернуло, часть кирпичей и покосившийся крест полетели вниз, а Грейс швырнуло вперёд так, что ремень впился в грудь, и только рука Леона, перехватившая её за плечо, удержала от удара. Мы сейчас разобьёмся! После всего, что было, просто разобьёмся в этом чёртовом вертолёте! Мысль промелькнула за долю секунды, и девушка даже не успела испугаться по-настоящему, только почувствовала, как желудок провалился куда-то вниз, а пальцы вцепились в ремень с такой силой, что ногти побелели. Зомби на обшивке разметало в стороны: одних сорвало и унесло вниз, других разорвало винтом. Мужчина всё ещё пытался выровнять падающий борт, хотя земля неслась навстречу, и в следующее мгновение груда искореженного железа рухнула на поляну. При ударе одна из деревянных балок колокольни, сорвавшаяся вместе с обломками, вошла в кабину, и толстый, расщеплённый конец проткнул Гарри насквозь, пригвоздив его к креслу. Он даже не успел закричать. Обшивка рвалась и скрежетала, стёкла полопались, а вертолёт пропахал брюхом землю и остановился, накренившись на бок. Только потрескивание горячего металла и шипение вытекающего топлива нарушали тишину. Девушка открыла глаза. Всё тело болело, она висела на ремне, и первое, что увидела, — кровь на приборной панели, на разбитом стекле, кровь, капающую с обмякшего тела пилота, насаженного на балку, как на вертел. Он был мёртв. — Грейс! Ты цела? — голос напарника пробился сквозь шум в ушах, и он уже отстёгивал свой ремень, потом дотянулся до неё. На лбу у него кровоточила ссадина. — А?.. Да, вроде бы. — Выбираемся скорее. Сейчас рванёт. Она заторможенно отстегнула ремень, и агент подхватил её, помогая выкарабкаться через покосившуюся дверь. Снаружи уже собиралась толпа: те, что выжили при падении, и те, что пришли на шум. — Туда! В церковь! Они побежали со всех ног к массивной деревянной двери, которая оказалась открыта, влетели внутрь, навалились на неё вдвоём, и она закрылась с тяжёлым, глухим звуком. Леон задвинул засов. Снаружи застучали, десятки рук молотили в дерево, но дверь держала, и он привалился спиной к створке, тяжело дыша, а Эшкрофт стояла рядом, пытаясь собраться. — Они н-не пройдут? — спросила она. — Пока нет. Но нужно осмотреться. Может, есть чёрный ход.

⋆༺♱༻⋆

Внутри заброшенный храм был пуст. Ряды деревянных скамей тянулись к алтарю, покрытому песком и паутиной; витражи на окнах, вернее, то, что от них осталось, изображали сцены распятия. Пахло ладаном, въевшимся в дерево за десятилетия, и сырой шерстью от старых ковров на полу. Статуя святого с отбитыми руками стояла у алтаря, покрытая пылью, как саваном, а в подсвечниках ещё торчали оплавленные свечи. Казалось, они догорели совсем недавно. — Запасной выход есть, — сказал Кеннеди, выйдя из коридора с подземной лестницы. — Но он завален. Придётся ждать. Серый свет сочился сквозь разбитые витражи, раскрашивая каменную плитку цветными пятнами: кроваво-красными, синими, золотыми. В этом свете пыль, потревоженная их шагами, танцевала медленно и торжественно, словно под этими сводами всё ещё шла служба. Эшкрофт сидела на скамье, обхватив колени руками. Мужчина стоял у колонны, и она заметила, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев от сжатия в кулаках. Он был старше, намного старше, и до этого момента она не осознавала, насколько он красив. Но сейчас важнее было другое: её собственная дрожь. Не от холода, а от знакомого жара, который вновь начинался где-то глубоко внизу живота и растекался волнами, каждая следующая горячее и требовательнее предыдущей. Девушка сжала бёдра, пытаясь унять пульсацию, но стало только хуже: жар сменился влажным теплом, и ткань трусиков прилипла к коже. Первой мыслью было: «Я что, описалась?» Грейс пытаясь проанализировать ощущения, как будто это был не её организм, а какой-то кейс из отчёта. Нет, не похоже. И менструация закончилась неделю назад. Тогда неужели это...? Она опустила взгляд, но тут же одёрнула себя: не хватало ещё, чтобы Леон заметил, как она проверяет свои джинсы. Сердце забилось быстрее. Эшкрофт догадывалась, что это такое, — организм реагировал на вирус, готовился к тому, о чём она даже не позволяла себе думать. Но от понимания легче не становилось. Ей было стыдно. До жжения в щеках, до дрожи в пальцах, которыми она вцепилась в колени. Подняла глаза. Агент по-прежнему стоял у колонны; свет падал на его лицо, выхватывая из полумрака каждую морщинку, каждую серебряную нить в волосах, каждый крохотный шрам. — Леон..? — Я сейчас вернусь, — перебивая, ответил он чужим, хриплым голосом. — Мне нужно проверить кое-что. Он пошёл к алтарю быстрым, почти военным шагом, не оборачиваясь; скрипнула дверь ризницы, и Кеннеди исчез из поля зрения, а Эшкрофт осталась одна. Пустота внутри начала расти, настоящая, физическая, будто кто-то вытягивал тепло из солнечного сплетения, оставляя только холод и дрожь. Она обхватила себя руками, но не помогло, сжала бёдра, но жар снова усилился. Девушка положила пистолет на скамью — осторожно, словно прощаясь с последней защитой. Встала, ноги ватные, непослушные, и подошла к ризнице. Дверь была приоткрыта, из щели лился слабый красноватый свет лампадки, дрожащий в темноте. Она толкнула дверь. Там было тесно: стеллажи с церковной утварью, старые облачения в пыльных чехлах, запах ладана и тлена. И он. Леон стоял лицом к стене, упершись в неё обеими руками, голова опущена, плечи вздрагивали в такт громкому, рваному дыханию. Так дышит загнанный зверь перед броском. Дробовик он уже снял и положил на небольшой столик вместе с револьвером — та поспешность, с которой он избавился от оружия, говорила больше любых слов. — Эм, у тебя всё в порядке? Он застыл. — Уходи, — глухо, совсем сломанно прозвучало. — Грейс, пожалуйста. Просто уйди, пока я ещё могу просить. Не понимая, она сделала шаг вперёд, и он резко обернулся. Глаза почти чёрные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно; лицо бледное, на скулах красные пятна. Эшкрофт опустила взгляд и увидела его возбуждение, болезненное, откровенное, не оставляющее места сомнениям. На секунду всё затихло. Только лампадка дрожала в углу, и её сердце билось где-то в горле. Она понимала, что должна сделать шаг назад, и не сделала. Через их сплетённые нервные системы хлынул его голод, острый, звериный, невыносимый. Он ударил в неё, как волна, и Грейс почувствовала, как по внутренней стороне бедра практически стекает влага. — Я же сказал тебе уйти, — произнёс он низким, грозным голосом. — Я правда пытался! Девушка не ответила. Не могла. Просто смотрела на него, хрупкая, с округлившимися глазами, с дрожащими губами, и не понимала, что происходит. Вернее, не хотела понимать, к чему всё идёт. Агент пересёк комнату в два шага. Ладони сжали её плечи, прижали к холодной каменной кладке, и его дыхание, горячее, частое, с привкусом чего-то животного, обожгло ей губы. — Теперь поздно, — сказал он. И впился в её рот. Это был не поцелуй, а чистый голод. Язык ворвался глубоко, зубы столкнулись; она заскулила и вцепилась пальцами в его плечи, ногти впились в ткань водолазки, а он зарычал и толкнул её обратно к стене, вжимаясь всем телом. Его эрекция упёрлась в её живот, и через их соединённые сознания она ощущала, как он балансирует на грани того, чтобы кончить уже прямо сейчас. Мужчина оторвал её от стены и понёс не разбирая дороги, врезался плечом в дверной косяк, даже не заметив. Алтарь. Холодный камень обжёг спину даже сквозь её футболку, и мелкие песчинки, которые ветер нанёс за годы запустения, царапали кожу. Он потащил её ткань вверх, стянул через голову, отбросил в сторону; лифчик полетел следом. Его пальцы легли на её джинсы, грубо, торопливо, дёрнули вниз вместе с трусиками, и ткань затрещала. Эшкрофт помогла, приподняв бёдра, и пока он стягивал с неё остатки одежды, успела заметить, как его свободная рука рванула собственный ремень, даже не расстегнул, просто выдернул пряжку, спустил штаны ровно настолько, чтобы освободить член. Ниже он их так и не снял. И от этой детали, от того, что Леон даже не разделся полностью, даже не дал себе времени, у неё затряслись колени. Мужчина навис над ней, как скала, заслонив собой весь мир. В сером полумраке церкви его плечи казались ещё шире, спина — бугрящейся мышцами под водолазкой. От него пахло потом, порохом и чем-то терпким, мужским, и этот запах ударил в голову сильнее любого вируса. Он перехватил её запястья одной рукой и завёл их над головой, прижав к камню. Песчинки впивались в спину, в лопатки, в голые плечи, но она почти не замечала их, всё её внимание было приковано к нему. Второй рукой грубо развёл гладкие бёдра в стороны, фиксируя, не давая сомкнуть ноги. Грейс дёрнулась — скорее рефлекторно, чем осознанно, — но его хватка была железной. Он не сделал ей больно, но и не оставил выбора. Кеннеди зажмурился, всего на секунду, пальцы сжались сильнее, и она увидела, как его губы беззвучно шевельнулись: то ли молитва, то ли проклятие. А потом открыл глаза, и в них плескался ужас перед самим собой. — Грейс... — выдохнул он. — Прости меня. И одним движением заполнил её до предела, резко, глубоко, без колебаний. Она вскрикнула: тело не успело подстроиться, растяжение обожгло изнутри, но уже через секунду боль смешалась с чем-то другим, горячим, требовательным. Её ноги сами обхватили его за талию — она не поняла, как это вышло, тело действовало отдельно от разума, — и от этого он вошёл ещё глубже. Девушка чувствовала каждую вену на его члене, каждую пульсацию, пока тело спешно принимало его целиком. Кеннеди не дал ей времени привыкнуть. Он сразу начал двигаться, жёстко и быстро, продолжая сминать пальцами женское бедро, притягивая ближе с каждым толчком. Её ноги скрестились у него за мощной спиной, она вжималась в него, ловя ритм, и через их связь ощутила, каково ему сейчас: её теснота, её жар, её влага, сжимающаяся вокруг него, как его накрывает волнами, как он пытается бороться и всё же срывается. Их ощущения хлынули друг в друга, всё перепуталось: её боль стала его болью, его голод — её голодом, и они оба захлебнулись в этом, не в силах остановиться. Древний камень заскрипел под ними, её стоны отражались от сводов и возвращались эхом, а он рычал, низко, утробно, и в этом рыке не было ничего человеческого. Ногти Эшкрофт впивались в собственные ладони, она не могла дотянуться до него, не могла коснуться руками, только обнимать его ногами, принимать и чувствовать этот рваный, дикий, первобытный ритм. От обилия ощущений она кончила первой, с криком, который прокатился под каменными сводами. И когда Грейс кончала, он почувствовал это, не как сторонний наблюдатель, а её телом: её судороги стали его судорогами, её жар — его жаром. Леон кончил следом, с низким, утробным стоном, и рухнул на неё, придавив всем весом к алтарю. Движения прекратились. Тишина, вязкая и густая, обволокла их, нарушаемая только частым, сбитым дыханием, танцующей в луче утреннего солнца пылью и мерным капанием воды, что просачивалась сквозь щели в старой кладке где-то в углу. Несколько секунд девушка лежала, чувствуя лишь опустошение и тепло разрядки. А потом тепло стало чужим, холод подкрался снизу от камня, и в этой звенящей тишине до неё начал доходить смысл произошедшего. Мужчина всё ещё был внутри. Его лицо уткнулось в изгиб её шеи, а запястья по-прежнему оставались заведены вверх — он так и не разжал пальцы. Первым вернулся слух: шум воды, его одышка, её собственное сердце, стучащее слишком громко. Затем пришёл звон — тонкий, высокий, он возник где-то на границе слышимости и начал нарастать, пока не заполнил собой всё. Эшкрофт попыталась вдохнуть, но воздух застрял на полпути, будто горло перехватило невидимой рукой. Она попыталась снова, и снова не смогла: лёгкие сжались, в груди что-то оборвалось, и перед глазами поплыли тёмные пятна. Я сейчас умру! Мысль была абсурдной, но именно она заставила конечности среагировать. Девушка дёрнулась и не смогла освободить руки; дёрнулась снова, сильнее, чувствуя, как хватка сжимается, и паника, которая до этого подступала медленно, накрыла её с головой окончательно. Сердце больно забилось о рёбра, каждый удар отдавался в висках горячей пульсацией. Она забыла, где находится, кем является, всё исчезло, кроме одного: она не может пошевелиться, и мужчина, удерживающий её, может сделать с ней всё что угодно. Короткий, сдавленный всхлип вырвался из горла, и одновременно с этим хватка на запястьях исчезла. Леон отстранился, резко, будто обжёгшись, и вышел из неё. Она почувствовала, как по внутренней стороне ноги стекает его семя — тёплое, чужое. А потом прохладный воздух коснулся влажных участков, и к остальному добавилось новое, неприятное ощущение: липкость. Их смешавшиеся жидкости остывали, стягивая кожу, и она вдруг остро осознала, что вытереться нечем, а одежду придётся натягивать прямо на мокрое тело. От этой мысли желудок сжался сильнее, чем от всего остального. Агент посмотрел вниз — всего на секунду, — и его лицо изменилось. Не стыд, не смущение, а нечто гораздо более страшное: полное, убийственное осознание того, что он только что сделал. — Нет, я... — Он осёкся, глядя на неё, на алтарь, на свои руки, и не закончил, потому что не существовало слов, способных это исправить. — Грейс, посмотри на меня. Дыши. Слышишь? Дыши! Эшкрофт не могла. Она видела одновременно двух людей: того, кто только что удерживал её и делал с ней это, и испуганного человека, пытавшегося ей помочь. Два образа не складывались, существуя параллельно, как наложенные друг на друга фотографии, и от этого раздвоения кружилась голова. Он только что... но он не сделает тебе больно. Ты не могла пошевелиться, но он не сделает тебе больно! Девушка повторяла это как мантру, но тело не слушалось. Тело помнило и всё ещё дрожало. Он протянул руку, осторожно, медленно, как к дикому зверьку, и она отшатнулась, рефлекторно вжимаясь спиной в твёрдую поверхность. В миг остановившись, в его глазах читалось понимание, от которого у неё внутри что-то оборвалось. Леон думает, что я боюсь его. — Я не... — начала она, но голос сорвался в хрип. — Не надо, — тихо сказал он. — Я понял. Он медленно опустил руку и отодвинулся, всего на несколько сантиметров, но это расстояние показалось ей пропастью. Леон давал ей пространство, больше не пытался прикоснуться, и от этого стало одновременно легче и в тысячу раз больнее, потому что она видела, как он всё ещё смотрит на свои руки с выражением, близким к отвращению. Молчание затянулось. Воздух между ними сгустился до осязаемой плотности — казалось, протяни руку и упрёшься в невидимую стену. Эшкрофт чувствовала, как адреналин отступает, оставляя после себя странное, почти клиническое спокойствие. Так бывает после истерики: когда слёзы кончились, крик кончился, и осталась только пустота внутри. Грейс знала это состояние; после смерти матери она так же лежала овощем на полу пустой квартиры и считала трещины на потолке. Звон в ушах стихал, дрожь отступала, оставляя слабость и холод, такой холод, будто она провела на морозе несколько часов. Девушка медленно села, обхватив себя руками, и только теперь заметила, что абсолютно голая. Одежда разбросана по всему залу: футболка у скамей, джинсы на полу, лифчик где-то в темноте, а трусики у подножия статуи святого. Она нервно усмехнулась, коротко, сдавленно, и этот смешок эхом отразился от стен. — Что такое? — спросил он, не оборачиваясь. — Ничего. Просто... моё бельё. Оно там. — Она кивнула в сторону статуи. — Я принесу, — сказал Леон, вставая. — Нет! — вырвалось слишком резко. Он остановился и его спина сразу напряглась. Грейс заставила себя выдохнуть. — Я сама. П-просто... мне нужно... я сама. Он кивнул и отвернулся, а она подошла к статуе на негнущихся ногах. Трусики были порваны, он просто сдёрнул их, не утруждая себя, и она сжала ткань в кулаке. Он порвал на мне одежду. Как животное. А я позволила, потому что сама хотела этого. Вот что самое ужасное. Грейс подняла глаза на святого. Тот смотрел пустыми глазницами, отбитые руки тянулись вперёд, то ли в благословении, то ли в предупреждении. Он стоял здесь десятилетиями, видел сотни молитв и отпеваний, а теперь видел её, нагую и такую жалкую. Господи, какой позор. Когда Грейс натягивала джинсы на всё ещё влажные бёдра, ткань неприятно прилипла к коже. Футболка тоже легла не сразу — пришлось одёргивать, отлеплять от тела. Каждое движение напоминало о том, что произошло, и от этого хотелось сесть на пол и больше не вставать. Слышала, как он тоже одевается за спиной, шуршит тканью, застёгивает ремень, и каждый звук казался преувеличенно громким. В какой-то момент она заметила, что он затих. Просто стоял и смотрел куда-то в стену. Эшкрофт украдкой взглянула на его лицо и тут же отвела глаза. То, что она там увидела, было слишком личным. Он выглядел так, будто его только что лишили права быть собой. Он ненавидит себя больше, чем я когда-либо смогла бы. Она хотела что-то сказать, но не знала что. «Ты не виноват» было бы ложью. «Я не боюсь тебя» — тоже. Она боялась, но не совсем его, а того, что между ними, того, что вирус делал с ними обоими. И она не знала, как объяснить это словами. Когда Грейс наконец обернулась полностью, он уже стоял у лестницы, собранный. Дробовик снова висел за спиной, револьвер был в кобуре. Плечи опущены, глаза смотрели в пол, а пальцы нервно поглаживали рукоятку. — Мы не можем больше ждать, пока эти твари разойдутся, — сказал он, не поднимая глаз. — Попробуем всё же пройти через низ. Она подошла к скамье, забрала свой пистолет и вдруг осознала, что не помнит, когда в последний раз держала в руках что-то, кроме него. — Хорошо. Грейс пошла следом и поймала себя на том, что держит дистанцию. Тело само держалось на шаг позади, и он заметил, она знала, что он заметил, но он ничего не сказал. Чёрный ход они расчистили вдвоём: отодвинули упавшую балку, разобрали завал, работали молча, почти механически. Один раз их руки случайно соприкоснулись, и её будто током ударило, она вздрогнула и отдёрнула руку, а он отшатнулся, как от огня. Их взгляды встретились на секунду, и в его глазах она увидела не обиду, а смирение. Как будто он уже принял, что она будет его бояться, и не винил её за это. Леон не будет пытаться это исправить, потому что считает, что не заслуживает. От этой мысли ей стало так горько, что она чуть не заплакала. Но слёз совсем не было. Утренний свет ударил в глаза, и девушка зажмурилась, а когда открыла их, церковь осталась за спиной, одинокая, молчаливая, хранящая тайну, которой не было в исповедальных книгах.