*

Конец зимы 1534 года принесла во «Дворец Сокола» редкое затишье. Пока в Топкапы Афифе-хатун муштровала наложниц, а Сулейман подписывал указы в пыльном Багдаде, в доме Севен Эке жизнь текла по законам большой и сложной семьи, где кровное родство значило меньше, чем верность общему знамени. Дворец гудел. Йигиту и Михринисе исполнилось по пятнадцать лет. Это был возраст, когда детские игры сменились настоящей сталью. Йигит, сын Севен от первого брака, и Михриниса, дочь Барбароссы, стали неразлучным дуэтом. Несмотря на то, что Михриниса не была Севен родной по крови, Султанша выковала из неё свое подобие — острую, как ятаган, и гордую. Йигит стал лучшим фехтовальщиком среди сверстников. Его стиль был как говорит его лала «пиратским» — быстрым, грязным, эффективным, в отличие от академичного стиля Османа. Михриниса не отставала, она была единственной девушкой, которой Барбаросса лично разрешил тренироваться с его офицерами. Вали, временно оставшийся в столице, неожиданно нашел утешение в общении с маленькой Абиде. Для сурового моряка Вали его вторая единокровная по отцу сестра стала отдушиной дома. Он часто таскал её на плечах по саду, заменяя ей вечно занятого на верфях отца. Севен вышла на террасу, наблюдая за тренировкой внизу. Звук сталкивающихся сабель разносился по всему поместью. — Опусти локоть, Йигит! — крикнула Севен вниз, прищурившись на солнце. — Ты открываешь ребра, а Михриниса только и ждет, чтобы выпустить тебе кишки! Йигит, тяжело дыша, отскочил назад, вытирая пот со лба. Михриниса, чьи волосы выбились из-под косы, торжествующе усмехнулась. — Матушка, он просто боится проиграть девчонке перед Вали! — задорно крикнула она. — Я не боюсь, я экономлю силы! — огрызнулся Йигит, но тут же получил легкий подзатыльник от подошедшего Вали. — Экономить силы будешь в гробу, малый, — басом пророкотал Вали. — А на палубе ты либо быстрый, либо мертвый. В этот момент из-за кустов жасмина вылетела маленькая Абиде. Пятилетняя девочка была «огненным вихрем» дворца — с ярко-рыжими волосами отца и пронзительным взглядом матери. За ней, едва переводя дух, бежал старый учитель каллиграфии. — Не хочу писать буквы! — кричала Абиде, размахивая деревянной саблей, которую ей выстрогал Вали. — Я хочу к папе на корабль! Вали, скажит ему, что я уже умею брать на абордаж кота! Севен спустилась в сад, и Абиде тут же вцепилась в её подол. Отношения Севен с младшей дочерью были особенными. Султанша баловала её больше других, хотя и пыталась держать в узде. — Абиде, если ты не выучишь буквы, ты не сможешь прочитать карту твоего отца. — спокойно произнесла Севен, присаживаясь на корточки и поправляя сбившийся воротничок дочери. — Папа сам мне прочитает! — заявила маленькая разбойница. — Твой папа сейчас топит галеры императора, ему не до твоих карт, — Севен поцеловала её в лоб. — Иди к учителю. Если к вечеру напишешь страницу без клякс, Вали разрешит тебе посмотреть его компас. Вечером, когда прохлада опустилась на Босфор, семья собралась на большой веранде. Азра приехала из своего дома с маленькой Наджие, добавив в атмосферу уютного домашнего хаоса. Не хватало только Хасана, он был в корпусе, Османа, который «служил щитом» шехзаде в Топкапы, и Бельгин, славшей письма из поместий мужа. Севен сидела в центре, наблюдая, как Вали пытается научить Абиде завязывать морской узел, а Йигит и Михриниса продолжали горячо спорить о преимуществах новых венецианских пушек. — Вы только посмотрите на них, — усмехнулась Азра, качая на руках заснувшую Наджие. — Йигит через год потребует свой корабль, а Михриниса, кажется, собирается замуж только за того, кто победит её в поединке. — Значит, она останется старой девой, — фыркнул Йигит. — Потому что я единственный, кто может её победить, а я на ней не женюсь, она слишком громко храпит после тренировок! Михриниса запустила в него подушкой, и на веранде поднялся смех. Даже Севен не смогла сдержать улыбки. В такие моменты она чувствовала, что все её интриги, борьба за деньги и влияние имели смысл. — Мама, — вдруг спросила Абиде, забравшись к Севен на колени. — А папа скоро вернется? Он привезет мне попугая, как обещал? — Привезет, маленькая. — Севен погладила её по волосам. — Он привезет тебе и попугая, и целый мир, если ты попросишь. — Хайреддин привезет только новые пушки и кучу проблем с французами, — пробормотал Вали, прихлебывая щербет, но в его глазах читалось безмерное уважение к отцу. — Но султанша права. Пока он в море, нам ничего не грозит. Севен обвела взглядом своих детей кровных и «приобретенных». Это было её истинное государство. Она знала, что завтра ей снова придется разбираться с французскими послами и долгами гарема, но сегодня здесь были только смех Йигита, дерзость Михринисы и сопение Абиде. В этом дворце, вдали от яда Топкапы, соколы росли свободными, и это была её самая великая победа. — Вали, — сказала Севен, когда смех утих. — Завтра поедешь в порт. Нужно проверить груз кедра для новых галер. Йигит, поедешь с ним. Пора тебе привыкать к запаху смолы, а не только садовых роз. — С радостью, матушка! — Йигит просиял. — А я? — вскинулась Михриниса. — А ты останешься помогать мне с перепиской Бельгин, — отрезала Севен. — Учись дипломатии, она ранит больнее сабли. Вечер закончился теплыми объятиями и тихим шепотом Босфора. Севен Эке знала, её дети — это стая, которая не даст друг друга в обиду, даже когда великий Сулейман уйдет в вечность.

***

Зима 1534 года окутала Стамбул холодными туманами, но в коридорах Топкапы было жарко от амбиций и предчувствия большой крови. Пока империя готовилась к решающему броску на Восток, судьбы людей сплетались в тугой узел, где верность граничила с предательством. Султанзаде Осман проводил в Топкапы больше времени, чем в собственном доме. Для него эти стены стали не просто дворцом, а шахматной доской. Его уроки с Мехмедом и Селимом давно вышли за рамки простого фехтования. В заснеженном саду Осман наблюдал за спаррингом братьев. Мехмед нападал яростно и благородно, Селим же выжидал, экономя силы. — Остановитесь, — голос Османа прозвучал как удар хлыста. — Мехмед, твоя честность в бою тебя погубит. Враг не будет ждать, пока ты поправишь стойку. Селим, твоя осторожность хороша, но если ты не ударишь первым, когда наступит миг, тебя раздавят. Позже, в библиотеке, Осман разложил перед ними карту империи. — Помните, Мустафа уехал в Манису. Все глаза обращены на него. Но пока вы здесь, подле отца, вы — его истинная опора. Не ищите славы в походах, ищите мудрости в управлении. После уроков Османа пригласила к себе Хюррем Султан. Она сидела у окна, нервно перебирая четки. Ожоги на её лице, едва заметные под искусным макияжем, придавали её облику суровую решимость. — Осман, — начала она, не глядя на него.— Ты проводишь с моими сыновьями больше времени, чем их лалы. Скажи мне правду, они готовы? Если Сулейман не вернется из этого похода… выживут ли они в тени Мустафы? Осман почтительно поклонился, но его взгляд оставался холодным. — Хюррем Султан, ваши сыновья Османы. В их жилах течет кровь, которая не терпит поражений. Я учу их не просто выживать, а властвовать. Но помните: самый опасный враг не тот, кто стоит перед ними с мечом, а тот, кто шепчет за их спинами. — Ты говоришь как твоя мать, — Хюррем горько усмехнулась. — Севен всегда видела мир как поле битвы. Обещай мне, Осман… если наступит черный день, ты не оставишь их. Ты станешь их щитом, как твой отец Барбаросса стал щитом империи на море. — Я обещал это Повелителю, госпожа. Моё слово — сталь. Сулейман готовился к новому походу с особой тщательностью. Он лично проверял запасы продовольствия и состояние артиллерии. На время своего отсутствия он назначил Мустафу наместником в столице — жест, который должен был показать преемственность власти, но лишь подлил масла в огонь интриг. Махидевран и Хатидже восприняли это как знак. Они начали окружать Мустафу своими людьми, пытаясь превратить его временное правление в репетицию воцарения. Хатидже видела в этом шанс вернуть величие династии и ослабить влияние Хюррем. Тем временем на фронте обстановка накалялась. Сулейман прибыл в лагерь, где Ибрагим-паша уже успел совершить ряд роковых ошибок. Султан вызвал визиря к себе после того, как узнал о его самовольном присвоении титула «Султан-Сераскер». — Ибрагим! Ты забываешься! — гремел голос Сулеймана в шатре. — Ты раб, возвышенный моей рукой. Не думай, что солнце может светить ярче того, кто его создал. Ибрагим, чувствуя, как петля затягивается, проявил змеиную хитрость. Он перевел гнев Султана на Искандера Челеби — дефтердара (главного казначея), который был его давним соперником и союзником Хюррем. Ибрагим убедил Сулеймана, что именно Челеби виновен в задержках снабжения и тайных сношениях с персами. Несмотря на прошлые заслуги, Сулейман, ослепленный подозрительностью и нашептываниями Ибрагима, отдал приказ. Искандер Челеби был казнен. Эта смерть стала темным пятном на репутации похода, но для Ибрагима это была лишь временная отсрочка его собственного финала. Армия двинулась на земли за Багдадом. Переход через горы был изнурительным, холод забирал жизни солдат не хуже вражеских стрел. Но Сулейман был неумолим. Когда стены древнего города показались на горизонте, Султан ехал впереди полков, его лицо было непроницаемым. Он знал, что Багдад вновь как и земли за ним падут. Но он также чувствовал, что в этом походе он теряет что-то более важное, доверие к своему лучшему другу. Казнь Челеби, дерзость Мустафы в Стамбуле и шепотки Хатидже, всё это сливалось в гул шторма, который скоро должен был обрушиться на империю. Осман, получая известия с фронта через своих шпионов, лишь крепче сжимал рукоять меча, глядя на Мехмеда. — Учись, Шехзаде, — шептал он. — Учись видеть предательство за улыбкой визиря. Твое время придет быстрее, чем ты думаешь.

***

Конец зима 1534 года принесла в Стамбул колючие ветры, но в павильоне, где Мустафа проводил свои последние часы перед возвращением в Манису, было душно от невысказанных слов. Мустафа, временно исполнявший обязанности наместника, выглядел изнуренным — не бременем власти, а бременем тайны, которая жгла его изнутри. Осман стоял у окна, наблюдая, как янычары во дворе кутаются в подбитые мехом кафтаны. Он почувствовал на себе взгляд двоюродного брата еще до того, как тот заговорил. — Осман, — Мустафа подошел ближе, его голос звучал непривычно мягко, почти просительно. — Ты всегда был честен со мной. Даже когда твои слова ранили сильнее, чем сабля твоего отца. Скажи… может ли Шехзаде найти счастье там, где его не ищут визири? Осман медленно обернулся. Его холодные глаза цвета штормового моря мгновенно считали состояние брата. — Ты говоришь о той девушке из лесов Манисы, — это был не вопрос, а констатация факта. — Об Елене. Мустафа вздрогнул. — Она не просто девушка. Она глоток чистого воздуха в этом удушливом дворце. Она свободна, Осман. В её глазах нет страха перед титулами. Я хочу, чтобы она была рядом. Не как тень в гареме, а как женщина, которая принадлежит мне перед Богом. Осман молчал несколько секунд, и эта тишина была тяжелее свинца. Затем он сделал шаг навстречу Мустафе, и его голос зазвучал с той самой «жестокой правдой», которой так боялись в Топкапы. — Ты бредишь, Мустафа, — отрезал Осман. — Лихорадка влюбленности ослепила твой разум. Ты говоришь «свободная женщина», но для Дивана и Закона это звучит как «приговор». Ты Шехзаде, старший наследник великого престола, а не кочевник из степи, который может привести в шатер любую, кто ему приглянулся. — Я могу сделать её наложницей! — вспыхнул Мустафа. — Никогда. — Осман ударил кулаком по ладони. — Ты лучше меня знаешь закон: свободная мусульманка не может быть наложницей. Чтобы она вошла в твой дом, ты должен либо совершить никах, либо оставить её в покое. А никах? Мустафа, очнись! Повелитель не позволил Бали-бею и Айбиге быть вместе, хотя она была принцессой. Ты думаешь, он позволит тебе, своему преемнику, связать судьбу с дочерью торговца или крестьянина? Мустафа отвернулся, сжимая перила. — Султан Сулейман совершил никах с Хюррем… — Хюррем была рабыней, которую он освободил, — голос Османа стал еще холоднее. — И посмотри, какую цену империя платит за этот брак до сих пор. Это был акт воли Султана, но ты не Султан. Ты лишь его тень в Манисе. Твой брак должен быть щитом или мечом. Он должен принести тебе либо армию, либо союз с великим родом. Что даст тебе Елена? Статус «зятя простолюдина»? Осман подошел вплотную, заставляя Мустафу посмотреть ему в глаза. — Твоя партия это янычары и народ. Но янычары уважают силу и традиции. Если они увидят, что их будущий Падишах меняет величие Династии на поцелуи в лесу, они отвернутся от тебя. Ты хочешь быть с ней? Тогда будь готов потерять трон. Потому что Хюррем только и ждет, когда ты совершишь эту ошибку. Она преподнесет твою «любовь» отцу как слабость, как безумие, порочащее честь рода. — Ты никогда не любил, Осман, — с горечью бросил Мустафа. — Ты превратился в камень, как и твоя мать. Осман на мгновение закрыл глаза, и перед ним промелькнуло лицо Айбиге на пристани. Боль уколола сердце, но он не позволил ей отразиться на лице. — Я любил достаточно, чтобы понять: в нашем мире любовь — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Мы Османы, Мустафа. Мы принадлежим не себе, а государству. Оставь эту девушку в её лесах. Пусть она выйдет замуж за равного себе, родит детей и умрет в мире. Если ты приведешь её сюда, ты убьешь её если не ядом Хюррем, то тяжестью этой золотой клетки. Мустафа долго молчал, глядя на заснеженный Стамбул. — Ты жесток, брат. — Я реалист, — ответил Осман, надевая меховую шапку. — Я учу Мехмеда и Селима тому же. И если ты хочешь дожить до своего джюлюса, тебе стоит перестать слушать сердце и начать слушать сталь своего меча. Свобода это миф для таких, как мы. Наша единственная свобода это право выбирать, ради чего мы умрем. Не умирай ради девчонки из Манисы, Мустафа. Это было бы слишком мелким концом для великого наследника. Осман поклонился и вышел, оставив Мустафу одного в холодном павильоне. Он знал, что его слова ранили брата, но он также знал: сейчас, когда Султан в Багдаде, любая ошибка Мустафы станет концом для них всех. Сокол Севен Эке выполнил свой долг — он вылил ушат ледяной воды на пламя, которое могло сжечь империю.