*

1542 год вошел в историю не как год молниеносных триумфов, а как изнурительная шахматная партия на полях Венгрии и в душных коридорах Топкапы. Сулейман Великолепный, стремясь окончательно закрепить статус Будинского пашалыка и усмирить притязания Габсбургов, объявил сбор войск. Это был поход, призванный продемонстрировать мощь обновленной империи, где бок о бок с Повелителем шли его сыновья и верные соратники. Сборы были недолгими. Стамбул содрогался от рева зурн и грохота барабанов янычарского корпуса. Повелитель забирал с собой цвет своей армии. Шехзаде Мехмед, прибывший из Манисы, и Баязид, чей буйный нрав искал выхода в битве, ехали по правую и левую руку от отца. Барбаросса Хайреддин-паша, несмотря на возраст, возглавил передовые отряды. Его сопровождали сыновья, Хасан, оставивший в слезах Азру с подросшей дочерью и маленькими Махмудом и Мурадом, и Вали, чей меч истосковался по настоящему делу. Султанзаде Осман-паша, оставив жену Айше с первенцем Угурканом под защитой Севен Эке, отправился в поход в качестве главного советника и хранителя печати Нишанджи. Его сердце было тяжело, он знал, что оставляет столицу в руках человека, которого ненавидел всеми фибрами души. Пока армия уходила на запад, в Стамбул, по приказу Султана, въезжал Шехзаде Мустафа. Падишах вновь доверил ему регентство, желая испытать верность старшего сына. Но на этот раз Мустафа приехал не один. Его кортеж был полон тайн. В самом центре гарема, среди наложниц, скрывалась женщина, чье имя Мустафа произносил с особым вызовом — Гюльбахар. Он назвал её в честь своей матери Махидевран, чьим вторым именем было Гюльбахар. Это был его личный манифест. Под маской покорной фаворитки скрывалась Михриниса, дочь Барбароссы. Она сменила не только имя, но и суть, родовитая аристократка превратилась в тень, живущую лишь дыханием Шехзаде. Для Севен Эке известие о прибытии Мустафы с «Гюльбахар» стало ударом хлыста. Она знала правду. Каждый раз, когда она видела паланкин фаворитки, она представляла свою падчерицу, оскверненную и предавшую род. Севен запретила всем членам семьи даже смотреть в сторону гарема Шехзаде. — Для нас там пустота, — ледяным тоном бросила она Вали перед его отъездом и Азре. — В Топкапы приехала лишь рабыня врага. Хюррем Султан, узнавшая от Михримах горькую правду о том, что Михриниса скрывалась у дочери и теперь делит ложе с Мустафой, была в ярости. — Твоя доброта, Михримах, стала ядом для твоих братьев! — выговаривала она дочери. Михримах же, снедаемая виной, не могла смотреть на Мустафу без содрогания. Она видела в нем похитителя, который не просто забрал подругу, а украл саму возможность мира в их семье. Она знала, что Хюррем теперь будет действовать беспощадно, чтобы уничтожить Гюльбахар-Михринису, видя в ней слабое звено Мустафы.

***

Великий Визирь Ибрагим-паша в этот раз остался в столице по состоянию здоровья и для помощи регенту. Для него приезд Мустафы был знаком свыше. Ибрагим понимал: если на трон взойдут Мехмед или Селим, его время закончится мгновенно. Севен и Осман, хотя и поддерживали его сейчас, делали это лишь для баланса. Ибрагим лелеял мечту о воцарении Мустафы. Он видел в Шехзаде продолжение идеалов Сулеймана своей молодости. — Ты истинный наследник, Мустафа, — шептал он Шехзаде в саду дворца на Ипподроме. — Твой отец ослеплен любовью к Хюррем, но я вижу в тебе свет старой империи. Гюльбахар… кто бы она ни была, она твоя сила. Если она предана тебе, используй это. Клан Севен силен, но их золото не заменит народной любви, которая принадлежит тебе. Ибрагим начал тайно стягивать верных ему людей к столице, надеясь, что если Султан задержится в походе, он сможет укрепить позиции Мустафы настолько, что Мехмеду просто не найдется места в Диване. Ситуация в Стамбуле 1542 года стала взрывоопасной — Мустафа играл роль идеального губернатора, но за закрытыми дверями купался в любви «Гюльбахар», которая нашептывала ему о мести за Махидевран. Севен Эке и её клан держали экономическую блокаду, тайно финансируя верных янычар, чтобы те не переметнулись к Мустафе. Хюррем плела интригу, цель которой — раскрыть личность Гюльбахар перед Султаном в самый неподходящий момент, чтобы обвинить Мустафу в похищении дочери государственного мужа. Или на худой конец избавиться от Михринисы, дабы Мустафа не смог требовать подружки у Барбароссы. Хасеки опасаясь нового предательство Сулеймана, склоняется к второму варианту. Осман, находясь в походном шатре, не спал ночами, рассылая письма шпионам, чтобы те следили за каждым вдохом шехзаде Мустафы. Венгерский поход продолжался, забирая силы мужчин, но настоящая битва шла в Стамбуле. Михриниса, ставшая Гюльбахар, была сердцем этой бури. Она верила, что её любовь спасет Мустафу, не понимая, что она стала той искрой, от которой вспыхнет пожар, способный сжечь всё наследие Барбароссы и Севен Эке. 1542 год стал временем великого притворства. Мустафа правил от имени отца, Ибрагим — от имени закона, а Севен от имени золота. Но никто из них не знал, что эта «шахматная партия» закончится так, что победителей в ней не останется. Сага входила в свою самую кровавую фазу, где чувства женщин становились гильотинами для их мужчин.

***

1542 год окутал Стамбул удушливой, предгрозовой жарой. Пока на полях Венгрии звенели мечи и решалась судьба Европы, в коридорах Топкапы закипал яд, способный отравить целые поколения. Шехзаде Мустафа, наделенный властью регента, обосновался в покоях наследника, а рядом с ним, словно тень великого греха, жила его «Гюльбахар». Для Севен Эке эти дни превратились в бесконечное испытание воли. Ей было пятьдесят два — возраст, когда женщина её круга должна пожинать плоды своей мудрости, но вместо этого она видела, как фундамент её империи трещит по швам из-за безрассудства одной девчонки. Севен сидела в своем кабинете, окруженная книгами учета и донесениями. В зеркале на неё смотрела женщина, чье лицо всё еще хранило следы былой ослепительной красоты, но глаза стали глубокими колодцами, полными холодного расчета. Пятьдесят два года. Она пережила смерть братьев, интриги Валиде, возвышение и падение визирей. Но предательство крови было тем ядом, против которого у неё не было иммунитета. — Матушка, вам нужно отдохнуть, — Азра вошла тихо, её шаги едва слышны на коврах. Она видела, как Севен всё чаще прижимает ладонь к груди, как бледнеет её лицо при каждом упоминании о гареме Шехзаде. — Отдых это роскошь для мертвецов, Азра, — ответила Севен, не поднимая глаз. — Мустафа здесь. Он правит столицей, пока твой отец и Хасан проливают кровь. И он привез её. Для Севен «Михринисы» больше не существовало. Была лишь «Гюльбахар» — символ позора. Но глубоко внутри, в той части души, которую Севен тщательно скрывала от всех, жила боль за падчерицу, которую она воспитывала как родную. Встреча произошла в саду Топкапы, у Мраморного павильона, места, где когда-то Севен гуляла с маленьким Османом. Мустафа, желая продемонстрировать свою силу и «милосердие», пригласил Султаншу на беседу о делах фонда, настояв, чтобы его фаворитка сопровождала его. Севен шла по аллее, опираясь на руку Азры. Когда она увидела их, сердце пропустило удар. Мустафа стоял, гордо расправив плечи, а рядом… Михриниса. За три года она изменилась. Исчезла юношеская угловатость, взгляд стал томным, походка плавной. Она была облачена в тяжелые шелка, которые не могли скрыть главного — она была беременна. Михриниса (теперь Гюльбахар) замерла. Три года она не видела женщину, которая была для неё законом и истиной. Она ждала ярости, криков, проклятий. Но Севен смотрела на неё так, словно перед ней была пустая стена. — Шехзаде, — Севен склонила голову перед Мустафой, игнорируя женщину рядом с ним. — Султанша, я рад видеть вас в здравии, — голос Мустафы был полон скрытого торжества. Он приобнял Гюльбахар за талию. — Вы, должно быть, заметили перемены. Гюльбахар подарит мне ребенка. Еще одну ветвь нашего древа. Михриниса не выдержала. Тишина мачехи душила её сильнее обвинений. — Матушка… — сорвалось с её губ. Взгляд Севен Эке наконец сфокусировался на ней. Это был взгляд хищника, смотрящего на добычу, которая уже не представляет интереса. — Не называй меня так, — голос Севен был тихим, но он прорезал воздух, как стальной клинок. — У меня нет дочери по имени Гюльбахар. У меня была падчерица, дочь великого Хайреддина, которая умерла три года назад в лесах у границы. А ты — лишь очередная наложница в гареме Шехзаде. Ты носишь его ребенка? Что ж… рабыни часто рожают от господ. Но не надейся, что эта кровь очистит твой позор. — Я люблю его! — выкрикнула Михриниса, и в её глазах заблестели слезы. — Я счастлива! Я нашла то, чего вы лишили себя ради власти и золота! — Ты нашла петлю, которую сама надела на шею, — Севен сделала шаг вперед. — Ты носишь ребенка человека, который видит в твоем брате Османе убийцу своей матери. Ты спишь с тем, кто мечтает стереть наш род с лица земли. Ты думаешь, это любовь? Это трофей. Ты для него — способ отомстить нам. И когда ты родишь, ты поймешь, что твои дети — заложники войны, которую ты сама начала. Новость о беременности стала последней каплей. Севен видела перед собой не «счастье», а грядущий крах. Если Михриниса родит сына, Мустафа получит козырь, связывающий его с родом Барбароссы и Михалоглу по крови, превращая их союзников в предателей в глазах Султана. В голове Севен вдруг зашумело. Гнев, смешанный с невыносимой горечью и усталостью последних лет, ударил в виски. Воздух стал густым, как свинец. «Пятьдесят два года…» — пронеслось в её угасающем сознании. — «Я держала этот мир, но мир оказался слишком тяжелым». Михриниса что-то говорила, Мустафа хмурился, но Севен их больше не слышала. Лицо Азры, стоявшей рядом, начало расплываться. — Матушка? — голос Азры донесся словно из-под воды. Севен Эке качнулась. Сила, которая питала её десятилетиями, внезапно иссякла. Кубок, который она сжимала, выпал из рук, со звоном ударившись о мрамор. — Султанша! — закричал Мустафа, бросаясь вперед, но Азра была быстрее. Севен рухнула на руки дочери. Её тело, всегда такое прямое и несгибаемое, стало пугающе легким и безжизненным. Азра опустилась на колени прямо в пыль сада, прижимая голову матери к своей груди. — Мама! Матушка, очнись! Помогите! Лекарей! — крик Азры разорвал тишину Топкапы. Впервые в жизни Азра видела свою мать слабой. Для неё Севен всегда была скалой, божеством, которое не знает усталости и болезней. Видеть бледное, почти синее лицо матери, её закрытые глаза и безвольно упавшие руки было невыносимо. Паника, холодная и липкая, охватила Азру. Михриниса стояла в нескольких шагах, закрыв рот руками. Она видела, что натворила. Её «победа», её новости о ребенке стали ударом, который подкосил великую Севен Эке. — Это ты… — Азра подняла на сестру глаза, полные слез и испепеляющей ненависти. — Ты убила её! Уходи! Убирайся к своему Шехзаде, предательница! Если она не очнется, я клянусь — я сама вырву твое сердце! Мустафа замер, не решаясь подойти. Он видел, как на его глазах рушится символ целой эпохи. Лекари бежали со всех сторон, стража оцепила павильон. Азра продолжала баюкать мать, шепча молитвы и захлебываясь в рыданиях. В этот момент, среди пышных садов Топкапы, закончилась юность Азры и началось время великой тьмы. Севен Эке, великий Сокол империи, лежала без сознания, и вместе с ней, казалось, замерло само дыхание Османов. Стамбул замер. 1542 год принес весть о новой жизни в чреве Михринисы, но он же принес тень смерти в сердце той, кто создала этот мир. И никто не знал, откроет ли Севен глаза снова, или её уход станет сигналом к началу кровавой бойни, где не будет места ни любви, ни милосердию.

***

Вернёмся чуть назад, в 1542 году турецкая армия вновь развернула свои бунчуки на Запад. Поход на Венгрию не был молниеносным броском, это была тяжелая, вязкая кампания по укреплению Будинского пашалыка и противодействию Фердинанду Габсбургу. Сулейман Кануни, уже немолодой, но всё ещё крепкий в седле, вел свои легионы через бесконечные дожди и болота Румелии. Вечерние лагеря янычар оглашались ржанием коней и звоном чинимых доспехов. В султанском шатре, устланном драгоценными коврами, пахло воском и крепким кофе. Падишах склонился над картами, а рядом с ним стоял Султанзаде Осман-паша. — Ты молчалив сегодня, Осман, — Сулейман поднял взгляд на племянника. — Твои мысли остались во «Дворце Сокола» с сыном или ты видишь в этих картах то, чего не вижу я? Осман выпрямился. Его лицо, опаленное походным солнцем, казалось высеченным из камня. Он знал, что за сотни миль отсюда Мустафа правит столицей, а в его гареме живет «мертвая» Михриниса. Но тайна жгла ему грудь, требуя выхода. — Повелитель, я размышляю о прочности границ, — уклончиво ответил Осман. — Мало завоевать крепость, нужно, чтобы те, кто остался за спиной, не открыли ворота врагу. Стамбул сейчас в руках Мустафы. Моя мать и жена пишут, что в городе неспокойно. Сулейман нахмурился. — Мустафа мой старший сын. Он осознал свои ошибки. Я доверил ему регентство, чтобы он вновь заслужил мое доверие. Твоя мать Севен всегда была слишком строга к нему. Она не прощает старых обид Махидевран. — Моя мать видит суть вещей раньше, чем они случаются, — твердо произнес Осман. — И она никогда не ошибается в людях. В шатер вошли Мехмед и Баязид. Мехмед выглядел сосредоточенным, его кольчуга была начищена до блеска. Баязид же, напротив, дышал тяжело, его глаза горели лихорадочным блеском. — Отец, — Мехмед поцеловал руку Султана. — Разведка докладывает, что венгры стягивают силы у Эстергома. Нам нужно действовать осторожно. Леса впереди полны засад. — Осторожность удел стариков! — вскинулся Баязид. — Мы должны ударить первыми! Я готов повести своих всадников в лоб на их позиции. Зачем мы тянем время? Сулейман посмотрел на младшего сына с тяжелым вздохом. — Сила без разума, Баязид, — это просто безумие. Посмотри на Мехмеда. Он учится ждать. Учись и ты, иначе поле боя станет твоей могилой. Баязид лишь сжал челюсти, и Осман заметил, как в этом юноше закипает опасная смесь обиды и жажды доказать свою значимость. Дни тянулись в мелких стычках. Во время одной из остановок Сулейман пригласил Мехмеда на прогулку вдоль реки. — Ты стал хорошим правителем в Манисе, сын мой, — сказал Падишах. — Мне докладывают о твоей справедливости. Что ты думаешь о Мустафе? Достоин ли он вернуться в санджак наследников? Мехмед замялся. Он любил брата, но тень Османа и Хюррем всегда стояла между ними. — Мустафа силен, отец. Но его окружают люди, которые помнят только кровь прошлого. Я боюсь, что его доброта станет его слабостью, а его окружение — нашей общей бедой. В то же время Баязид в лагере спорил с Вали и Хасаном. — Вы, сыновья Барбароссы, трусите так же, как и все остальные? — задирался Шехзаде. — Почему мы стоим здесь, пока австрийцы укрепляются? — Мы не трусим, Шехзаде, — холодно ответил Хасан. — Мы ждем приказа Капудана-паши и Султана. На море мы не кидаемся на скалы просто потому, что нам скучно. Мы ждем прилива. Осень 1542 года принесла первые заморозки. Габсбургские войска закрепились на холмистой местности, защищенной густым лесом и болотистой низиной. Султан приказал начать планомерную осаду, выманивая врага артиллерией. Но Баязид не мог больше ждать. Ему казалось, что Мехмед получает всю славу, а Осман специально нашептывает Султану планы, в которых Баязиду отведена роль зрителя. На рассвете, без приказа отца, Баязид поднял свой отряд верных всадников-сипахов. — За мной! — крикнул он, выхватывая саблю. — Покажем им мощь Османов! Он бросился в узкое дефиле между холмами, рассчитывая на эффект неожиданности. Но венгерские стрелки только этого и ждали. Как только отряд Баязида оказался в низине, с холмов посыпался град свинца и стрел. — Ловушка! — крикнул Вали, видевший начало атаки с фланга. — Осман! Баязид идет на верную смерть! Осман вскочил на коня, за ним Мехмед. Они бросились на выручку, но болото замедляло коней. Баязид, ослепленный яростью, прорубался сквозь строй вражеской пехоты. Его конь заржал и рухнул, прошитый арбалетным болтом. Шехзаде вскочил на ноги, его кафтан был залит грязью и кровью — его собственной и чужой. — Идите сюда, собаки! — кричал он, вращая тяжелой саблей. Вокруг него смыкалось кольцо. Один из венгерских офицеров, видя по богатым доспехам, что перед ним важная особа, приказал взять его живым, но Баязид бился как раненый зверь. Он пропустил удар копьем в бедро, упал на одно колено, но успел снести голову нападавшему. В этот момент на гребне холма показался Мехмед с янычарами. — Баязид! — голос брата сорвался на хрип. Но было поздно. Баязид, пытаясь подняться, открыл шею. Тяжелый бердыш вражеского пехотинца опустился с сокрушительной силой. Лезвие разрубило плечо и ключицу, уходя глубоко в грудную клетку. Шехзаде замер. Его глаза, в которых еще мгновение назад горел огонь непокорности, вдруг стали ясными и пустыми. Он медленно опустился на колени, глядя на небо, которое в этот день было таким же серым, как сталь. Мехмед и Осман ворвались в гущу боя, когда Баязид уже испустил последний вздох. Осман лично снес голову тому, кто нанес удар, но это уже ничего не меняло. Битва была выиграна, но какой ценой? Тело Баязида принесли в лагерь на скрещенных щитах. Сулейман вышел из шатра, когда солнце уже клонилось к закату. Он долго стоял над телом младшего сына. Лицо Султана, казалось, состарилось на годы за один час. — Я говорил тебе, Баязид… — прошептал он, и голос его дрогнул. — Осторожность удел стариков. Но ты не захотел стать стариком. Ты захотел уйти молодым. Мехмед плакал, не скрывая слез. Осман стоял рядом, его рука лежала на плече двоюродного брата. В тишине лагеря, нарушаемой лишь завыванием ветра, Осман думал о том, что эта смерть — лишь начало. Баязид пал из-за своей гордости, но в Стамбуле жил другой Шехзаде, чья гордость была еще опаснее, потому что она была подкреплена предательством Михринисы. Поход 1542 года закончился победой на картах, но великим трауром в сердце Династии. Султан приказал везти тело сына в Стамбул. Он еще не знал, что дома его ждет весть, которая ранит его сильнее, чем любая вражеская сталь — весть о том, что в его отсутствие Мустафа совершил то, что невозможно простить.

***

Середина 1543 года принесла Стамбулу горький вкус триумфа. Великая армия возвращалась под грохот барабанов, но над столицей висел не праздничный фимиам, а тяжелый запах тлена и надвигающейся бури. Впереди процессии везли гроб Шехзаде Баязида, покрытый черным бархатом и золотой султанской тугрой. Сулейман Великолепный въезжал в город с лицом, ставшим похожим на застывшую посмертную маску. Победа в Венгрии была куплена кровью сына, и эта цена выжгла в нем всё милосердие. Пока Султан оплакивал Баязида в походном шатре, Мустафа в Стамбуле совершил акт, который по всем законам Османов граничил с государственным переворотом. Ослепленный выигрышем и любовью к «Гюльбахар» и подстрекаемый Ибрагимом-пашой, который внушал ему, что «народ примет любую волю истинного наследника», Мустафа совершил никях. В начале 1543 года Гюльбахар родила сына, названного в честь деда — Сулейманом. В порыве экстаза и желая закрепить статус своего ребенка, Мустафа тайно призвал кадия и взял «рабыню» в законные жены. Когда Султан ступил на порог Топкапы, Мустафа вышел встречать его с младенцем на руках и сияющей Гюльбахар за спиной. Но вместо благословения он встретил ледяной шторм. — Ты взял в жены наложницу без моего дозволения? — голос Сулеймана прозвучал тише шепота, но янычары, стоявшие в оцеплении, невольно отступили. — Ты, Шехзаде, решил, что закон империи и воля отца это пыль под ногами твоей страсти? Мустафа пытался говорить о любви и продолжении рода, но Сулейман не слушал. Даже янычары, всегда готовые идти за Мустафой в огонь, в этот раз глухо роптали. Женитьба наследника на безродной девушке как они думали без согласия Халифа была нарушением вековых устоев. — Вон из столицы! — приказал Султан. — В этот же час. Ты возвращаешься в Амасью, в самую глухую её часть. Ты больше не регент. Ты тень, которая едва не затмила солнце своего отца. Мустафа был выслан в тот же день, даже не успев попрощаться с братьями. Гюльбахар уезжала вместе с ним, прижимая к груди маленького Сулеймана. Она победила как женщина, став женой, но она проиграла как дочь великого рода, окончательно став изгоем. Во «Дворце Сокола» новости о возвращении мужчин и изгнании Мустафы принесли облегчение, но не радость. Севен Эке, чей обморок в прошлом году едва не стал роковым, медленно шла на поправку. Болезнь изменила её. Прежняя железная леди империи, вечно занятая счетами и кораблями, теперь была вынуждена проводить часы в кресле на террасе. Эта вынужденная неподвижность открыла ей то, на что раньше не хватало времени — её младшую дочь, Абиде. Абиде в свои четырнадцать лет была тихим омутом. Пока Азра была занята детьми и помощью матери, а Белгин правила в Тебризе, Абиде росла в тени. Она была похожа на Севен в молодости — те же острые черты лица, но взгляд был более глубоким, созерцательным. — Матушка, вы снова забыли выпить отвар, — Абиде мягко поправила плед на ногах матери. Севен посмотрела на дочь так, словно видела её впервые. — Ты стала взрослой, Абиде. Пока я строила стены этого дома, я не заметила, как ты превратилась в его душу. — Стены нужны, чтобы душа была в безопасности, — спокойно ответила девочка. Эти дни сближения стали для Севен спасением. Абиде читала ей книги, рассказывала о жизни города, которую она видела из окон кареты, и Севен понимала: у неё растет преемница, чья сила будет не в золоте, а в умении ждать и наблюдать. Когда Осман вошел в покои матери, он всё еще был в походной пыли. Он первым делом бросился к её руке. — Матушка, мне сказали… я думал, я потерял вас. Севен слабо улыбнулась, погладив сына по голове. — Соколы не падают так просто, Осман. Особенно когда в гнезде такой разлад. Расскажи мне о Баязиде. Осман сел у её ног и детально, без прикрас, рассказал о гибели Шехзаде. Он говорил о безрассудстве, о крови и о том, как Сулейман плакал над телом сына. — Это страшная потеря для Хюррем, — прошептала Севен. — Но это же и страшный урок для Мустафы. Жаль, что он его не усвоил, решив жениться на этой… Гюльбахар. Осман сжал кулаки. — Она там, матушка. Вновь с ним, вновь в Амасье. С его ребенком. Но Повелитель в гневе. Ибрагим-паша пытается его защитить, но даже его влияние слабнет перед лицом такого самоуправства.

***

Похороны Баязида стали черным днем для Стамбула. Вся Династия собралась у мечети. Хюррем Султан была неузнаваема. Её огненные волосы были скрыты под черным шелком, лицо осунулось, а в глазах не было ничего, кроме бездонной скорби. Она не кричала. Она стояла как живое воплощение горя, опираясь на руку Михримах. Михримах плакала навзрыд. Она потеряла брата, с которым делила детские игры, и знала, что его смерть — лишь часть той цены, которую их семья платит за власть. — Мой лев… мой маленький Баязид… — шептала Хюррем, когда гроб опускали в землю. В этот момент Хюррем посмотрела на Султана, и в её взгляде Сулейман прочел приговор. Она больше не будет просить о милосердии. Она будет уничтожать любого, кто встанет на пути её оставшихся сыновей. Смерть Баязида сделала её беспощадной. 1543 год закончился в слезах. Баязид лежал в земле. Мустафа был изгнан в Амасью, обремененный незаконным в глазах Султана браком и ребенком. Севен Эке, понемногу возвращаясь к жизни, понимала: мир изменился. Рядом с ней сидела Абиде, Осман готовил новые указы, а Барбаросса, постаревший и молчаливый, всё чаще уходил в море, чтобы не видеть дворцовых стен. — Наступает время жатвы, — сказала Севен сыну в один из вечеров. — Мустафа посеял ветер своей женитьбой. Теперь он пожнет бурю. А мы… мы должны сделать так, чтобы эта буря не задела Манису и Мехмеда. Стамбул погрузился в зимнюю спячку, но за закрытыми дверями дворцов уже точились кинжалы. Сага о Соколах и Львах вступала в свою решающую фазу, где больше не было места ошибкам, а любовь считалась лишь поводом для изгнания или смерти.