*

К 1553 году карта империи и души её правителей были изрезаны новыми границами и старыми шрамами. После казни Мустафы Амасья перестала быть колыбелью мятежа — Султан Сулейман назначил туда Шехзаде Джихангира. Для младшего сына Падишаха это назначение стало горьким даром: он поселился в покоях брата, которого боготворил, среди призраков прошлого, и это лишь усугубило его внутренний надлом. Война с Персией вспыхнула с новой силой. В 1554 году Сулейман овладел Нахичеванью, методично выжигая сопротивление Сефевидов. В походах этого периода ковалась новая сталь клана Сокола. Впервые под знаменами Падишаха оказались внуки Барбароссы: восемнадцатилетний Хайдар, прибывший из Тебриза, и шестнадцатилетний Мурад, сын Хасана. Мурад по-прежнему хранил обет молчания, но его клинок говорил на поле боя громче любых слов. В одну из ночей под стенами Нахичевани, когда степь остывала после дневного зноя, Хайдар и Мурад сидели у костра. Они были разными: Хайдар копия отца Уламы, с острым умом и цепким взглядом, и Мурад — сосредоточенная ярость, запертая в тишине. — Ты бьешься так, словно ищешь в каждом враге того, кто отнял у тебя голос, брат, — негромко произнес Хайдар, очищая саблю от запекшейся крови. — Но война это не только месть. Это расчет. Если ты будешь бросаться вперед без оглядки, Наджие останется совсем одна. Мурад посмотрел на кузена, и пламя костра отразилось в его темных глазах. Он не ответил, но медленно протянул руку и сжал плечо Хайдара. В этом жесте было признание — они больше не дети, игравшие во дворе «Дворца Сокола». Они были псами войны, единственной истинной родней среди песков Востока. Хайдар лишь кивнул. Им не нужны были слова; на этой войне они стали двумя лезвиями одного меча.

***

В это время в Стамбуле вновь правил регент Селим, опираясь на Хюррем и Рустема-пашу. Рустем, чувствуя, что после смерти Мустафы его влияние возросло, начал действовать смелее. Осман-паша, едва оправившийся от ужасов плена, не мог выносить запаха интриг Топкапы. Пытки изменили его: он стал еще тише, еще спокойнее, но это было спокойствие глубокого омута. На его теле навсегда остались следы огня, а в глазах — знание о том, на что способен человек ради власти. — Повелитель, — просил Осман Сулеймана перед походом, — не оставляйте меня в столице. Стены дворца давят на мои старые раны. Позвольте мне быть там, где я вижу врага в лицо, а не чувствую его нож в спину в коридорах Дивана. Султан, видя седину и спокойную решимость Нишанджи, позволил ему уехать на границу. Осман стал тенью Султана в походах, его мудрым советником, который теперь предпочитал действие бесконечным спорам с Рустемом. Пока мужчины были на войне, «Дворец Сокола» наполнился женскими голосами. Абиде, не желая оставаться в Манисе под надзором аги и евнухов Мехмеда, выпросила разрешение уехать к матери. Здоровье Севен Эке стремительно ухудшалось — приступы мигрени стали почти постоянными, а сердце великой султанши всё чаще давало сбои. Абиде привезла с собой Улаш и Таркана, наполнив тихие залы детским смехом. Однажды вечером Айше и Абиде сидели на террасе, наблюдая, как их дети играют в саду. Седина в волосах тридцатишестилетней Айше серебрилась в лучах заката. — Ты изменилась, Айше, — тихо сказала Абиде, кутаясь в шаль. — В тебе больше нет той легкой радости. Этот плен Османа… он выпил из тебя жизнь. — Жизнь не ушла, Абиде, она просто стала другой, — ответила Айше, не отрывая взгляда от Зеррин. — Когда Османа похитили, я поняла, что наш клан это не только золото и галеры. Это мишень. Мы платим за величие страхом за тех, кого любим. Твои дети… Таркан так похож на Мехмеда, но в его глазах твой огонь. Ты всё ещё воюешь с мужем? Абиде горько усмехнулась. — Наша война вечна, Айше. Мехмед любит своих детей от рабынь, а моих терпит как политический долг. Но здесь, рядом с мамой Севен, я чувствую, что мы настоящие. Знаешь, я боюсь… Мама угасает. Кто мы будем без неё? — Мы будем тем, что она из нас создала, — твердо сказала Айше, беря Абиде за руку. — Ты сталь, я земля. Пока мы вместе, клан Сокола не падет. Мужчины воюют за Нахичевань, а мы воюем за то, чтобы им было куда возвращаться.

***

В мае 1555 года война закончилась Миром в Амасье. Османская империя закрепила за собой Ирак и Западную Грузию, достигнув пика своего могущества на Востоке. Но за этот блеск было заплачено дорого: сломленными душами, седыми волосами молодых женщин и молчанием молодых воинов. Когда Султан и его верные Соколы вернулись в Стамбул, они привезли с собой не только победу, но и осознание того, что мир в Амасье был лишь передышкой перед новыми штормами, которые уже назревали в сердцах наследников престола. Клан Сокола выстоял, но каждый его член нес в себе печать перенесенных испытаний, готовясь к осени великой династии. Июльский зной Манисы 1555 года плавил не только камни, но и последние остатки самообладания между Шехзаде Мехмедом и Абиде. Их столкновение после возвращения из похода было неизбежным. Абиде, вкусившая свободы и близости к матери во «Дворце Сокола», яростно требовала права уезжать в Стамбул всякий раз, когда здоровье Севен будет ухудшаться. Мехмед, чья власть в санджаке была абсолютной, видел в этом не дочерний долг, а попытку клана Сокола вновь вырвать его жену из-под его контроля. Спор начался в его кабинете и перерос в настоящую бурю. В ход пошли не только слова — Абиде, ослепленная гневом, влепила мужу пощечину, на что он ответил, грубо схватив её за горло и прижав к стене так, что затрещали деревянные панели. В их отношениях ненависть и желание давно слились в один уродливый, но мощный узел. То, что началось как акт подавления и грубой силы, закончилось на ковре, среди разбросанных свитков. Это была страсть, лишенная нежности: болезненная, жестокая, оставляющая на нежной коже Абиде багровые синяки и следы от его пальцев. Для стороннего наблюдателя это выглядело бы как издевательство, но для Абиде эта боль была единственным доказательством того, что она всё еще способна пробить ледяную броню Мехмеда, заставить его чувствовать её пусть даже через ярость.

***

В середине сентября, когда жара сменилась первыми прохладными ветрами, Абиде поняла, что носит под сердцем дитя этой яростной ночи. Она вошла к Мехмеду, когда тот проверял отчеты о сборе урожая. Её лицо было бледным, но глаза сияли торжеством. — Твоя попытка сломить меня в июле принесла плоды, Мехмед, — тихо сказала она, положив руку на живот. — Я снова беременна. Похоже, небо хочет, чтобы мы были связаны еще крепче, как бы ты ни пытался оттолкнуть меня. Мехмед замер. Он медленно поднял взгляд, и на мгновение в его глазах промелькнула не тень презрения, а искренняя, человеческая радость, которую он тут же скрыл. — Ты носишь Шехзаде, Абиде. Следи за собой. Я не позволю тебе рисковать ребенком ради твоих поездок к матери. Теперь ты останешься здесь, под моим присмотром. Беременность протекала удивительно легко. Абиде не мучил токсикоз, она чувствовала прилив сил, словно будущий ребенок давал ей энергию для борьбы за место под солнцем. Мехмед, несмотря на свои слова о «нежеланных детях», стал заходить к ней чаще. Он не заговаривал о любви, но его молчаливое присутствие, когда он часами сидел в её покоях, читая книги, пока она вышивала, было самым мирным периодом в их браке. В апреле 1556 года, когда Маниса утопала в аромате цветущих апельсиновых деревьев, на свет появился Шехзаде Касым. Роды были быстрыми, и Абиде впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему счастливой. Ребенок был воплощением Мехмеда, с такими же четкими чертами лица. Даже Мехмед, взяв сына на руки, не смог сдержать скупой улыбки, поцеловав младенца в лоб. Казалось, лед в их отношениях начал подтаивать. Трагедия случилась через неделю. Абиде проснулась в предрассветных сумерках от странной, звенящей тишины. Она подошла к резной колыбели, ожидая услышать сопение сына, но вместо этого увидела багровую лужу, пропитавшую белоснежные пеленки. Крошечное горло Касыма было вспорото острым лезвием. Тишину дворца прорезал крик, который, казалось, не мог принадлежать человеку. Это был вой раненого зверя, переходящий в безумный, хриплый клекот. Абиде рухнула на пол, прижимая к себе остывающее тело сына, пачкая свое ночное платье в его крови. Когда Мехмед ворвался в покои, он увидел картину, которая навсегда выжглась в его памяти: его гордая, несокрушимая жена сидела в луже крови, раскачиваясь из стороны в сторону и воя от невыносимой боли. Мехмед не впал в ступор. В нем проснулась ледяная, карающая ярость Шехзаде. Он поднял Абиде с пола, силой вырывая мертвого ребенка из её рук, чтобы передать его кормилицам, и заставил её посмотреть ему в глаза. — Мы найдем его, Абиде. Клянусь головой своего отца, тот, кто это сделал, будет молить о смерти. Расследование было недолгим, но страшным. Кровь на ковре привела в дальнее крыло гарема, к покоям наложницы по имени Зала. Она была одной из тех, кого Мехмед когда-то выделял, но два года назад она потеряла ребенка при родах и с тех пор жила в тени своего безумия. Зала верила, что Абиде — «черная ведьма Соколов», которая крадет чужие души, чтобы укреплять свое влияние. Она сидела на своей кровати, баюкая окровавленный нож, как младенца, когда Мехмед и Абиде вошли к ней. Абиде, чье горе мгновенно трансформировалось в ослепляющую жажду крови, бросилась на Залу прежде, чем стража успела её остановить. Она вцепилась в лицо наложницы ногтями, вырывая куски плоти, требуя ответа, которого не существовало. Мехмед не останавливал жену. Он смотрел на Залу с таким ледяным безразличием, которое было страшнее любых пыток. — Ты отняла у меня сына, — прошептал Мехмед, подходя к безумной женщине. — Ты думала, что наказываешь Абиде, но ты убила кровь Османов. Залу казнили той же ночью — медленно и жестоко, но это не принесло облегчения. Абиде закрылась в своих покоях, отказываясь смывать кровь сына с рук в течение нескольких часов. Она винила себя, клан Сокола, Мехмеда и его гарем. Но самым страшным было то, что Мехмед впервые за все годы сел рядом с ней на пол и просто обнял её. В этой общей потере, в этом кровавом пепле их несостоявшегося счастья, они наконец стали единым целым. Мехмед искренне оплакивал Касыма, он любил всех своих детей, и потеря младшего пробила брешь в его сердце. Они сидели в тишине, двое сломленных, яростных людей, связанных теперь не только сомнительным никяхом и взаимной ненавистью, но и общей могилой их ребенка. Апрель 1556 года стал для Манисы месяцем траура, а для Абиде и Мехмеда — точкой невозврата, после которой их война стала еще более личной, а их связь — неразрывной цепью, выкованной из боли.

***

К концу 1555 года Севен Эке Султан напоминала старое, величественное дерево, чьи корни ушли глубоко в сухую землю империи, а ветви, избитые ветрами, всё еще упрямо держали небо. В свои шестьдесят пять она редко покидала свои покои, но её разум оставался тем же острым клинком, что и сорок лет назад. Весть о смерти маленького Касыма в Манисе не вызвала у неё слез — она вызвала лишь тяжелый, каменный вздох. Она знала цену власти, но видеть, как её внуки начинают платить эту цену кровью, было физически больно. В это же время Стамбул содрогнулся от другой вести: Баязид, сын Михримах и Рустема, их надежда и опора, покинул этот мир. Смерть Султанзаде объединила в горе две самые могущественные семьи империи. Сулейман, которому исполнился шестьдесят один год, пришел к сестре сам, без свиты, нарушая все протоколы Топкапы. Он выглядел усталым; золото его кафтана казалось неподъемным грузом для плеч, привыкших к доспехам. Они сидели на террасе, глядя, как Босфор переливается холодным свинцом. — Севен, — начал Сулейман, и его голос, обычно громоподобный, звучал как шелест осенней листвы. — Мы строили этот мир из камня и железа, а он рассыпается у нас под пальцами, как песок. Смерть Баязида, теперь этот несчастный младенец в Манисе… Почему небо забирает тех, кто еще не успел согрешить? Севен посмотрела на брата, и в её взгляде не было жалости — только бесконечная, вековая правда. — Потому что небо не смотрит на наши указы, Сулейман. Мы возомнили себя хозяевами судеб, но мы лишь стражи у ворот. Ты оплакиваешь внука, а я оплакиваю время, когда мы были молоды и верили, что сможем защитить всех. Теперь у нас остались только карты походов и холодные постели. — Рустем раздавлен потерей сына, — продолжал Сулейман, глядя вдаль. — Михримах закрылась в своем горе. А Мехмед… он пишет мне из Манисы так, словно его сердце превратилось в уголь. Что с нами стало, сестра? — Мы стали историей, брат. Мы стали теми, о ком будут петь песни, не зная, как сильно у нас болели шрамы по ночам. Ты снова собираешься в поход. Красное море, Эфиопия… Зачем тебе еще земли, когда в твоих собственных коридорах бродит смерть? — Я должен идти, Севен. Только в шуме битвы я не слышу голоса тех, кого я казнил или не смог спасти. Конец 1556 года стал временем великих сборов. В столицу прибыл Мехмед, назначенный регентом на время отсутствия отца. Его приезд не был праздником. С ним прибыла Абиде — тень прежней гордой женщины, чьи глаза теперь казались бездонными колодцами депрессии и скрытой ярости. Она не снимала траура по Касыму. Рядом с ней, как живой упрек, шла Айя Султан со своими здоровыми детьми — Хюмашах и Хаджи. Это молчаливое противостояние в гареме Мехмеда нагнетало атмосферу в столице сильнее, чем ожидание войны. В начале 1557 году османская машина войны вновь пришла в движение. Армада двинулась к берегам Африки. В поход отправились все мужчины клана: Хасан с восемнадцатилетним Мурадом, который всё так же молчал, но стал правой рукой отца; Осман, взявший с собой пятнадцатилетнего Угуркана. Для первенца Османа это был первый поход, испытание огнем и солью Красного моря. Улама-паша с Хайдаром прибыли из Тебриза, чтобы усилить сухопутное крыло. Рядом с Султаном были Селим и Рустем, искавший забвения в планировании осад.

***

Пока турки захватывали Массауа, а затем и Эритрею, полностью взяв под контроль Красное море к 1559 году, Стамбул жил под управлением Мехмеда. Но за его спиной всегда стояли верные люди Хюррем. Мехмед правил мудро, но Абиде, жившая подле Севен, всё глубже уходила в себя. Две женщины Севен и Абиде — часто сидели в саду в молчании. Севен видела, что её дочь сломлена, и это угасание Абиде забирало у Султанши-матери последние силы. — Ты должна дышать, Абиде, — говорила Севен, едва слышно касаясь руки дочери. — Твои дети, Улаш и Таркан, смотрят на тебя. Ты — Сокол, а соколы не умирают от горя, они превращают его в когти. Абиде лишь качала головой. — Мои когти вырваны вместе с сердцем Касыма, матушка. Я смотрю на Мехмеда и вижу в нем не мужа, а человека, который позволил убийце войти в мой дом. Я смотрю на Айю и вижу её торжество. Мы побеждаем в Эфиопии, но я проиграла свою войну здесь, в Манисе.

***

Период с 1557 по 1559 годы стал золотым веком территориального расширения, но внутри династии и клана Сокола это была осень. Смерти внуков, старение лидеров, седина Османа и тишина Мурада — всё это сплеталось в единый узор великой, но бесконечно печальной саги. Султан Сулейман возвращался с победой, захватив Красное море, но дома его ждала лишь стареющая сестра, безутешная дочь и сын, который научился править, но разучился улыбаться. Клан Сокола стоял на вершине, но воздух на этой вершине становился всё более разреженным, а земля — всё более зыбкой. Когда в конце 1556 года мужчины клана Сокола вновь покинули Стамбул, отправившись покорять берега Красного моря и Массауа, «Дворец Сокола» превратился в закрытую цитадель, где женская воля стала единственным законом. Эти два года, с 1557 по 1559, стали временем возвращения к истокам и суровой проверки на прочность для трех поколений женщин семьи. Севен Эке, несмотря на свои шестьдесят семь лет и изнуряющие головные боли, в отсутствие сыновей и мужа словно сбросила с плеч груз десятилетий. Уход Османа и Йигита на войну оставил огромную финансовую империю клана без присмотра, и Султанша-мать поняла: если она не возьмет бразды правления, «крысы» Рустема-паши растащат активы по частям. Она вновь заняла свое место в кабинете, который не посещала годами. Через верных евнухов и скрытых посредников она возобновила контроль над торговыми путями в Средиземноморье, вела тайную переписку с генуэзскими банкирами и жестко пресекала любые попытки конкурентов потеснить торговые лавки Соколов на базарах столицы. Это были «темные дела» — шантаж, подкуп и политическое давление, — которыми Севен занималась с холодным изяществом хищника, защищающего свое гнездо. Айше в эти годы стала лицом клана в открытом мире Стамбула. Пока Севен плела сети в тени, тридцатидевятилетняя Айше посвятила себя благотворительности, понимая, что любовь народа — это самая надежная броня. Она расширила сеть бесплатных кухонь (имаретов), открыла новые медресе и приюты для вдов солдат, погибших в африканских походах. Айше лично посещала стройки новых мечетей, которые возводились на средства Османа-паши, и следила за тем, чтобы ни один акче не был украден чиновниками. Её седина, которую она более не скрывала, стала символом её достоинства и перенесенных испытаний. Особую роль в эти годы начали играть дочери Османа и Айше, которые буквально на глазах превращались в будущих хозяек империи. Асель, которой к концу похода в 1559 году исполнилось пятнадцать лет, стала правой рукой Севен Эке. Султанша-мать видела в ней ту же хватку и острый ум, что были у неё самой. Асель часами сидела подле бабушки, обучаясь искусству шифрования писем, ведению бухгалтерских книг и, что самое важное, умению читать между строк в донесениях шпионов. Она была серьезной, почти лишенной девичьего легкомыслия девушкой, чья красота сочеталась с пугающей проницательностью. Именно Асель Севен доверяла самые деликатные поручения, связанные с проверкой счетов их флота. Тринадцатилетняя Зеррин, напротив, стала опорой для матери в её делах милосердия. Живая, эмоциональная и невероятно обаятельная, Зеррин сопровождала Айше в её поездках по городу. Она обладала редким даром — умением слушать и сопереживать, что делало её любимицей бедняков. Зеррин занималась организацией раздач одежды и лекарств, вникая в нужды простых людей. Если Асель была «мозгом» клана в отсутствие мужчин, то Зеррин была его «душой», смягчая суровый образ семьи в глазах столичного люда. Между женщинами в эти годы установилась уникальная связь. Вечерами, когда дела затихали, они собирались в покоях Севен. Абиде, пребывавшая в своей тихой депрессии после смерти Касыма, иногда выходила к ним, и тогда Айше и девочки окружали её молчаливой поддержкой, не требуя слов. Это было время, когда «Дворец Сокола» функционировал как идеально отлаженный механизм: Севен обеспечивала золото и безопасность, Айше — верность народа, а юные Асель и Зеррин учились удерживать это колоссальное наследие. Когда в 1559 году пришла весть о полной победе в Эритрее и возвращении флота, женщины встретили её не просто радостью, а чувством выполненного долга. Они сохранили и приумножили всё, что было создано Хайреддином и его сыновьями. Клан Сокола за эти три года доказал империи, что даже если все его мужчины уйдут на край света, во главе семьи стоят женщины, чья воля способна удержать трон, казну и веру миллионов.

***

Выход Абиде из черного омута депрессии не был внезапным озарением; это было медленное, болезненное перерождение, подобное тому, как змея сбрасывает старую, иссохшую кожу. Первые месяцы 1557 года она провела в тени «Дворца Сокола», почти не разговаривая, но именно здесь, в колыбели клана, началось её исцеление. Севен Эке действовала мудро: она не утешала дочь, а нагружала её ответственностью. Она заставляла Абиде вникать в счета, проверять отчеты о поставках продовольствия для флота и следить за обучением дочерей Айше. Работа стала для Абиде тем якорем, который не давал ей окончательно утонуть в мыслях о Касыме. Однако настоящим катализатором её возвращения к жизни стала… Хюррем Султан. Неприязнь Хасеки к Абиде, всегда тлевшая под пеплом вежливости, в отсутствие Султана вспыхнула с новой силой. Хюррем, видя слабость Абиде, начала тонко, но планомерно отодвигать её от Мехмеда, возвышая Айю Султан и подчеркивая статус её детей. На одном из общих обедов в Топкапы Хюррем вскользь заметила, что «женщина, не сумевшая уберечь своего ребенка в собственной колыбели, вряд ли может считаться достойной опорой для будущего Падишаха». Эти слова подействовали на Абиде как удар хлыста. В её глазах, месяцами остававшихся тусклыми, вновь вспыхнул тот самый опасный, «соколиный» огонь. Она поняла: если она не встанет сейчас, Хюррем и Айя сотрут её имя из истории, а её оставшиеся дети — Улаш и Таркан — станут изгоями при дворе собственного отца. Абиде вновь «заточила зубы». Она вернула себе прямую осанку, холодный взгляд и ту пугающую уверенность, которая всегда заставляла врагов трепетать. В это время Мехмед, будучи регентом, проявил себя с неожиданной стороны. Оставшись в Стамбуле без надзора отца, он почувствовал на своих плечах груз всей империи. Это давление заставило его искать утешения не в гареме, а в кругу своих детей. За два года похода Мехмед заново познакомился с Улаш и Тарканом. Вечера в Топкапы превратились в ритуал. В большой зале, освещенной сотнями свечей, Мехмед собирал всех своих наследников. Тринадцатилетняя Улаш, тонкая и грациозная, напоминала молодую лань, но в её разговорах с отцом уже чувствовалась стальная логика Соколов. Одиннадцатилетний Таркан, крепкий и упрямый, стал тенью отца, Мехмед обучал его тактике на картах, и мальчик поражал его своей способностью видеть скрытые угрозы. Но эти вечера были полны и скрытого напряжения. Пятнадцатилетний Шехзаде Хаджи, сын Айи, смотрел на Таркана с нескрываемым соперничеством. Будучи старше, он считал себя законным преемником Мехмеда, но видел, как отец прислушивается к суждениям Таркана. Девятнадцатилетняя Хюмашах, для которой уже подбирали мужа среди высших пашей, была той силой, которая пыталась сглаживать углы, но даже её мягкость не могла скрыть холода между Абиде и Айей Султан. Абиде теперь всегда присутствовала на этих вечерах. Она садилась по правую руку от Мехмеда, и её присутствие было ощутимым, как обнаженный клинок на столе. Мехмед, который раньше избегал её общества, теперь всё чаще ловил себя на том, что ищет её взгляда, когда Хаджи или Таркан задавали сложные вопросы о правлении. В один из таких вечеров, когда дети разошлись, Мехмед подошел к Абиде и коснулся её плеча — не с силой, как раньше, а с признанием её мощи. — Ты вернулась, Абиде, — тихо сказал он. — Я видел, как ты смотрела на Хюррем сегодня. Ты снова готова к войне? — Я никогда не уходила, Мехмед, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Я просто хоронила своего сына. Теперь, когда могила закрыта, я буду защищать тех, кто остался. И если твоя мать или твоя наложница думают, что я сломлена, их ждет разочарование. Мехмед лишь коротко кивнул. В этом регентстве, среди интриг Хюррем и Рустема, он понял, что Абиде — единственный человек, который не будет лгать ему ради выгоды. Их связь, выкованная из боли, жестокого секса и взаимной ненависти, переросла в нечто более страшное и прочное — в политический и личный союз двух людей. К 1559 году, когда Султан Сулейман вернулся из похода, он увидел в Топкапы не депрессивную невестку, а настоящую Султаншу, которая вместе с Мехмедом держала в руках пульс столицы. Абиде поборола потерю сына, превратив свою боль в броню. Она вновь стала той Абиде, которую боялись и уважали, — женщиной, которая знала, что за каждым её шагом следит тень Севен Эке, и которая была готова сделать всё, чтобы её дети, Улаш и Таркан, никогда не познали той горечи, которую выпила она сама.