*

В 1562 году Улаш Султан вошла в пору того опасного девичьего расцвета, когда внешняя хрупкость лишь маскирует стальную волю, унаследованную от женщин клана Сокола. В шестнадцать лет она была живым отражением своей матери Абиде — те же пронзительные темные глаза, та же манера держать подбородок слишком высоко, словно выискивая слабости в собеседнике. Её отношения с семьей напоминали сложное кружево, где нити любви переплетались с узлами старых обид. С бабушкой Хюррем у Улаш так и не сложилось тепла. До самой смерти Хасеки видела в девочке «кровь Севен», живое напоминание о том, что клан Сокола пустил корни в самое сердце её первенца Мехмеда. Хюррем одаривала внучку холодными улыбками и дежурными подарками, но никогда не прижимала к сердцу так, как Хюмашах. Улаш чувствовала это каждой клеточкой кожи, отвечая бабушке безупречным, но ледяным почтением, за которым скрывалось твердое осознание: она здесь чужая. Совсем иным был мир, который открывала ей бабушка Севен. Их переписка, длившаяся годами, стала для Улаш настоящей школой жизни. В письмах из Стамбула Севен Эке учила внучку не только экономике и управлению, но и главному правилу их рода: «Никогда не показывай рану тому, кто может ударить в неё снова». Для Улаш письма бабушки Севен пахли мудростью и силой, они были её тайным убежищем от холодности Манисы. Дедушка Сулейман, хоть и любил внуков, всегда выделял Хюмашах как старшую и «самую османскую», что лишь укрепляло в Улаш её внутреннее бунтарство. В 1562 году Шехзаде Мехмед предпринял очередную попытку сблизиться с дочерью, но столкнулся с невидимой стеной. В один из вечеров в Манисе он подошел к ней, когда она читала в саду. — Ты снова за книгами, Улаш? Твоя бабушка Севен пишет, что ты делаешь успехи в науках. Я горжусь тобой. Улаш даже не подняла глаз от страницы. Её голос прозвучал ровно, без единой нотки тепла: — Спасибо, Шехзаде. Жаль, что ваша гордость проснулась только сейчас, когда мне исполнилось шестнадцать. Я привыкла обходиться без неё все эти годы. Мехмед замер, уязвленный её прямотой. Он помнил, как игнорировал её и Таркана в детстве, считая их лишь частью «игры с Абиде», и теперь понимал, что любовь ребенка нельзя купить парой добрых слов через десять лет забвения. Таркан, которому в 1562 году исполнилось четырнадцать, переживал свой внутренний кризис. Он всегда тянулся к отцу, желая доказать, что он достоин быть Шехзаде, но память о детском одиночестве жгла его не меньше, чем сестру. В отличие от Улаш, он принимал попытки Мехмеда наладить связь, но в его взгляде уже не было того детского обожания. Теперь он смотрел на отца как на наставника, которому не до конца доверяет. Трагедией 1561 года для Таркана стала личным видом пытки. Смерть его любимого двоюродного брата Али сильно подкосила детства парня. Они были настоящими друзьями, Али, старший и более опытный, учил Таркана не только охоте, но и тому, как выживать среди интриг Тебриза. Когда пришла весть об отравлении Али, Таркан заперся в конюшне и не выходил оттуда сутки. Смерть Али вырвала из его жизни ту мужскую искренность, которой ему так не хватало в отце. Теперь единственной опорой среди братьев для него и Улаш остался Шехзаде Мурад, сын Селима. Встречи с Мурадом в 1562 году были для них глотком свежего воздуха. Мурад, несмотря на свое высокое положение, обладал той же тонкой душой, что и его отец Селим, но с примесью решительности клана Османов. — Вы с сестрой похожи на два запертых замка, — сказал как-то Мурад Таркану во время их совместной поездки верхом. — Отец пытается найти ключи, но вы их спрятали слишком глубоко. — Ключи потеряны, Мурад, — ответил Таркан, поправляя поводья. — Когда Али умер, я понял, в нашей семье выживают только те, кто держит двери запертыми. Али был открытым, и его убили. Я не совершу этой ошибки. Улаш же видела в Мураде единственного человека, который понимал её в самые трудные мгновения. Они могли часами обсуждать стихи Селима или политические донесения, понимая друг друга с полуслова. 1562 год стал для детей Мехмеда и Абиде временем окончательного взросления. Улаш превратилась в неприступную крепость, чье сердце принадлежало только матери и бабушке Севен. Таркан стал молчаливым воином, который помнил всё, и обиды прошлого, и кровь Али на руках врагов. Мехмед смотрел на своих выросших детей и понимал: он вырастил львов, но эти львы смотрят на него не с любовью, а с холодным ожиданием. Династия продолжалась, но трещины в её фундаменте становились всё шире, и в центре этих трещин стояли Улаш и Таркан — дети, которые научились ненавидеть и прощать слишком рано.

***

Весенний полдень в Манисе был разрезан в клочья яростным криком, доносившимся из покоев Шехзаде Мехмеда. Стража у дверей замерла, стараясь не дышать, подобные бури случались между супругами часто, но сегодня в воздухе пахло не просто гневом, а окончательным разрывом. Мехмед стоял у окна, скрестив руки на груди, его лицо было каменным. Он только что произнес слова, которые для любой другой женщины прозвучали бы как высшая милость, но для Абиде стали объявлением войны. — Я уже отправил письмо отцу в Стамбул, — чеканил Мехмед, не оборачиваясь. — Улаш исполнилось шестнадцать. Я присмотрел ей в мужья Ферхада-пашу. Он предан мне, он надежен, и этот союз укрепит позиции сыновей. Подготовка к никяху начнется осенью. Абиде, стоявшая посреди комнаты, на мгновение онемела, а затем её ярость вырвалась наружу подобно извержению вулкана. Она смахнула со стола тяжелую чернильницу, и темные брызги окропили ковер, словно следы крови. — Как ты смеешь?! — её голос сорвался на крик, от которого задрожали подвески на люстрах. — Ты решил продать её? Снова? Как продал Хюмашах этому старику Лале Мустафе?! — Следи за языком, Султанша! — Мехмед резко обернулся, его глаза вспыхнули опасным огнем. — Я шехзаде этого санджака и отец этой девочки. Я решаю, кто станет её тенью и её защитой. Это государственная необходимость! — Государственная необходимость?! — Абиде шагнула к нему вплотную, её грудь тяжело вздымалась, а лицо исказилось от боли и ненависти. — Ты не видишь в ней дочь, Мехмед! Ты видишь в ней пешку на шахматной доске, которую можно обменять на верность очередного паши! Ты игнорировал её всё детство, ты не знал, о чем она плачет и какие письма пишет моей матери, а теперь ты хочешь решить её судьбу одним росчерком пера? — Она дочь Османов! Её судьба служить династии! — Мехмед схватил Абиде за плечи, встряхнув её так, что её корона едва не слетела. — Ты забываешься! Твоя мать Севен тоже вышла замуж по воле Султана, и ты вышла за меня, потому что так было нужно! — Вот именно! — Абиде вцепилась в его запястья, впиваясь ногтями в дорогую ткань кафтана. — Я вышла за тебя, и что я получила?! Годы войны, холодную постель, синяки на теле и мертвого сына в колыбели! Ты хочешь такой же жизни для Улаш? Ты хочешь, чтобы она каждое утро проклинала тот день, когда родилась Султаншей? Я не позволю тебе повторить нашу судьбу! Слышишь меня, Мехмед? Только я имею право искать ей мужа! Только я знаю, какое сердце бьется под её шелками! — Ты ничего не решишь, — прошипел Мехмед, склонившись к её лицу. — Указ уже в пути. — Тогда ты получишь не покорную дочь, а труп! — Абиде оттолкнула его с такой силой, что он пошатнулся. — Если ты выдашь её насильно, я сама вложу ей в руки кинжал! Клан Сокола не умеет сдаваться, Мехмед. Ты забыл, чья я дочь? Если ты тронешь Улаш, я сожгу этот санджак вместе с твоими амбициями! Моя дочь выйдет замуж за того, кто будет её уважать, а не за того, кто нужен твоему Дивану! Мехмед смотрел на неё, тяжело дыша, и в его взгляде смешались ярость и невольное восхищение её безумной храбростью. Он видел перед собой не просто жену, а раненую львицу, готовую разорвать любого за своего детеныша. — Вон, — выдохнул он, указывая на дверь. — Уходи, пока я не сделал того, о чем пожалею. — Я уйду, — Абиде выпрямилась, поправляя сбившееся платье, и её голос стал ледяным, что было страшнее крика. — Но помни: Улаш это я. И если ты сломаешь её, ты окончательно убьешь то немногое, что ещё связывало меня с тобой. Ты останешься один, Шехзаде. Совсем один на своем холодном троне. Она вышла, громко хлопнув дверью, оставив Мехмеда в тишине кабинета, где в воздухе всё еще вибрировало эхо их взаимной боли. В тот день в Манисе стало ясно: битва за Улаш только началась, и в этой войне не будет победителей — только новые шрамы на израненном теле семьи. Для Абиде Султан вопрос жизни её дочери никогда не был предметом торга. Если Мехмед решил использовать закон и власть, она решила использовать тень и сталь. Через верных людей своей матери Севен, всё еще имевших связи в тайных канцеляриях и среди наемников, Абиде нашла того, кто был готов прервать полет Ферхада-паши еще до того, как тот успел примерить свадебный кафтан. Ферхад-паша был найден мертвым в своем поместье под Стамбулом. Официальная версия гласила — внезапная остановка сердца, но тонкий, едва заметный след от иглы за ухом, смазанной редким ядом из тебризских запасов Уламы-паши, говорил об ином.

***

Мехмед узнал об этом через неделю. Его гнев был не тихим, а парализующим. Он не кричал. Он пришел в покои Абиде ночью, отослав всю стражу и служанок. Абиде сидела у зеркала, медленно снимая тяжелые серьги, словно это был самый обычный вечер. Отражение Мехмеда в потемневшем стекле казалось призраком возмездия. — Он мертв, — голос Мехмеда вибрировал от сдерживаемой ярости. — Мой самый преданный паша, человек, на которого я делал ставку в совете, умер от «сердечной слабости». Какое странное совпадение, Абиде. Буквально через десять дней после того, как ты поклялась вложить в руки Улаш кинжал. Абиде даже не вздрогнула. Она положила серьги на мраморную столешницу и медленно повернулась к нему. В её глазах не было раскаяния — только глубокое, торжествующее спокойствие. — Смерть ходит за всеми нами, Мехмед. Видимо, Аллаху было не угодно, чтобы этот человек вошел в нашу семью. Возможно, это знак свыше, что не стоит распоряжаться судьбами тех, кого ты не любишь. Мехмед резко шагнул вперед, схватив её за подбородок и заставляя смотреть на него. — Не смей играть со мной в святошу! Это ты. Это твои люди. Ты нашла его в столице, ты подослала убийцу к государственному чиновнику! Ты понимаешь, что ты сделала? Ты ударила по моей власти, по моей чести! Если отец узнает, что моя жена причастна к устранению его паши… — Если отец узнает, — перебила она его, перехватывая его руку своей, ледяной и твердой, — он увидит Шехзаде, который не может навести порядок в собственном доме. Ты этого хочешь? Хочешь признаться Султану Сулейману, что твоя жена сильнее твоих стражников? Мехмед отпрянул, словно обжегся. Её логика была безупречной и жестокой. Он не мог обвинить её официально, не уничтожив собственную репутацию. — Ты безумна, — прошептал он, глядя на неё с ужасом и невольным трепетом. — Ты убила человека ради каприза девчонки. — Нет, Мехмед, — Абиде встала, выпрямляясь во весь рост, и теперь она казалась выше него. — Я спасла свою дочь от той тьмы, в которой живу сама. Я предупреждала тебя: Улаш это я. Ты хотел войны, ты её получил. Ферхад-паша был лишь первым. Если ты выберешь следующего такого же «преданного» старика, он тоже не доживёт до рассвета. Клан Сокола защищает своих. А ты… ты можешь искать виноватых в тенях, но помни эти тени подчиняются мне. Мехмед смотрел на неё и впервые видел не женщину, которую он когда-то покорял силой, а настоящего политического врага, опасного и не знающего жалости. — Ты зашла слишком далеко, — выдохнул он, направляясь к выходу. — Но не думай, что это конец. Ты спасла её от одного брака, но ты сделала её заложницей своей крови. — Она всегда была ею, — бросила Абиде ему в спину. — Как и все мы. Разница лишь в том, кто держит нож. Когда дверь за ним захлопнулась, Абиде медленно опустилась в кресло. Её руки наконец задрожали. Она знала, что этот поступок навсегда отравил то немногое, что оставалось между ними, но, глядя на спящую в соседней комнате Улаш, она ни на секунду не пожалела о пролитой крови. В мире Османов за свободу платили чужими жизнями, и Абиде Сокол только что внесла свой первый, самый крупный взнос.

***

Тишина, воцарившаяся в покоях Абиде после ухода Мехмеда, была тяжелой, но прозрачной. Когда тяжелая завеса, отделявшая спальню дочери, колыхнулась, Абиде не вздрогнула. Улаш вошла бесшумно, словно тень, и остановилась у окна, глядя на залитый лунным светом сад Манисы. Она всё слышала каждый выкрик, каждое обвинение и ту ледяную тишину, что последовала за признанием матери. Абиде медленно подняла взгляд. На её лице еще не остыл след ярости, но при виде дочери он сменился бесконечной, изматывающей нежностью. — Ты не должна была этого слышать, Улаш, — негромко произнесла Абиде, поправляя выбившуюся прядь волос. Улаш подошла к матери и медленно опустилась на ковер у её ног, положив голову ей на колено. Это был редкий жест для их семьи, где чувства обычно прятали под броней гордости. — Я слышала главное, матушка, — прошептала Улаш. — Я слышала, что Ферхад-паша больше не угроза. Вы сделали это ради меня… вы рискнули всем. Если бы отец… — Твой отец ничего не сделает, — Абиде нежно коснулась щеки дочери. — Он слишком ценит свою честь, чтобы признать, что его жена перешагнула через его волю. Запомни, Улаш, в этом мире закон написан для тех, кто готов ему подчиняться. Но для нас, женщин клана Сокола, закон это то, что защищает нашу кровь. Я обещала тебе, что ты не повторишь мою судьбу. И я сдержу слово, даже если мне придется выжечь всё на своем пути. Улаш подняла глаза — в них не было страха перед совершенным убийством, только безмолвная, глубокая благодарность и понимание той цены, которую Абиде заплатила за её свободу. — Благодарю вас, матушка. Я никогда не забуду этого. Я буду вашей тенью, вашей верной соратницей. Теперь я понимаю, о чем бабушка Севен писала в своих письмах… сила не в том, чтобы не иметь врагов, а в том, чтобы они боялись даже мысли о нападении. Абиде едва заметно улыбнулась. Она видела, как в дочери окончательно проснулась порода Соколов. — Раз так, вытри слезы и выпрями спину. У меня есть для тебя весть, которая поможет нам закрепить эту победу. Сегодня на закате в Манису прибыл Йигит-бей. Твой дядя уже в городе и завтра утром будет во дворце. Улаш заметно оживилась. Йигит, сын Севен, был для неё воплощением той самой недосягаемой стамбульской мощи, о которой она знала лишь из писем. — Дядя Йигит здесь? Но зачем? Отец не говорил о визите… — Твой отец и не должен был знать, — Абиде понизила голос. — Официально Йигит прибыл «погостить у сестры» и проверить наши торговые счета. Но на деле… Бабушка Севен прислала его, чтобы он стал нашими глазами и ушами здесь. После смерти Ферхада-паши Мехмед может стать непредсказуемым. Йигит прибыл, чтобы напомнить твоему отцу, за твоей спиной стою не только я, но и весь флот и казна Соколов. Его присутствие это щит, который Мехмед не посмеет оспорить. Абиде встала и подошла к окну, обнимая себя за плечи. — Завтра мы встретим его как подобает. Мехмеду придется улыбаться и делить с ним хлеб, зная, что Йигит пришел контролировать каждый его шаг. В этом году, Улаш, Маниса перестанет быть только домом Шехзаде. Она станет нашей крепостью. Улаш встала рядом с матерью, и две женщины, одна, уже познавшая вкус крови и потерь, и вторая, только начинающая свой путь, — вместе смотрели на ночной город. Приезд Йигита означал, что клан Сокола перешел в открытое наступление, и теперь даже сам Шехзаде Мехмед должен был трижды подумать, прежде чем называть имя нового жениха. В эту ночь в Манисе тишина наконец принесла покой, но это был покой перед новой, еще более масштабной игрой.

***

Майское утро в Манисе дышало ароматом цветущих лимонов и влажной пылью, которую еще не успело прибить палящее солнце. Йигит-бей ехал по узким улочкам города не спеша, позволяя себе роскошь созерцания. В свои сорок три года он достиг того возраста, когда мужчина перестает доказывать свою силу и начинает наслаждаться её плодами. Он не был похож на своих братьев. В Османе всегда чувствовался вес государственных тайн, в Хасане — звон янычарской стали. Йигит же был воплощением текучей, опасной грации. Его кафтан из тончайшего шелка цвета глубокого изумруда сидел безупречно, а взгляд карих глаз, чуть прикрытых веками, казался ленивым. Но это была ловушка для невнимательных: Йигит видел всё. Он видел лавочника, который слишком низко поклонился, скрывая страх; он видел нищего у мечети, который на самом деле был его собственным осведомителем, подавшим едва заметный знак пальцами. Его жизнь была шедевром недосказанности. Слухи о том, что сердце Йигита не принадлежит ни одной женщине, а в его личных покоях в Стамбуле бывают лишь избранные юноши с тонкими чертами лица и острым умом, ходили годами. В Манисе, как и в столице, об этом шептались по углам, но стоит Йигиту было бросить один холодный взгляд в сторону сплетника, как у того перехватывало дыхание. Он был сыном Севен Султан, и этим было сказано всё. Клан Сокола не просто защищал своих — он делал их неприкасаемыми. Йигит не искал оправданий своему образу жизни. Он был эстетом власти и плоти, считая, что красота не имеет пола, а преданность не имеет цены. Подъезжая к воротам дворца Мехмеда, Йигит поправил перстень на мизинце — подарок матери. Он знал, что его приезд вызвал переполох. Мехмед, должно быть, уже проинформирован своими агами и теперь лихорадочно соображает, зачем «глаз и ухо» Севен Султан явился в его санджак без официального приглашения Дивана. Йигит усмехнулся про себя. Он любил этот момент — момент неопределенности врага. Его шпионская сеть, раскинутая от Алжира до Тебриза, уже донесла ему подробности смерти Ферхада-паши. Он знал о яде, знал о криках Абиде и знал о бессильной ярости Мехмеда. Он приехал не как гость, а как аудитор семейного спокойствия. — Маниса всегда была слишком душной для свободных людей, — негромко произнес он, обращаясь к своему верному слуге, скакавшему рядом. — Но сегодня здесь будет особенно жарко. Стража у главных ворот вытянулась в струну. Копыта его коня гулко застучали по мрамору дворцового двора. Йигит спрыгнул на землю легко, словно юноша, и оправил одежду. Он чувствовал затылком взгляды из окон гарема. Где-то там Абиде уже готовила чай, а Мехмед — оправдания. Для Йигита этот визит был партией в шахматы, которую он уже начал выигрывать. Он не имел жены и детей, но его семьей были эти интриги, эта власть и эта бесконечная игра теней, в которой он был абсолютным мастером. Проходя мимо фонтана в центре двора, он на мгновение задержался, глядя на свое отражение. Красив, богат, опасен и абсолютно свободен от оков морали, которые душили других. — Передайте Шехзаде, — бросил он подбежавшему аге, — что Йигит-бей прибыл засвидетельствовать свое почтение. И скажите моей сестре, что я привез ей весточку от Валиде, которую не доверяют бумаге. Он вошел под своды дворца, и тень поглотила его фигуру, оставив на солнце лишь легкий запах дорогих благовоний и предчувствие неизбежных перемен в доме Мехмеда. Клан Сокола вошел в Манису официально, и теперь правила игры диктовал тот, кто знал все секреты империи.

***

Йигит-бей входил в личные покои Абиде так, словно этот дворец принадлежал ему по праву рождения. Он не ждал объявления, он просто раздвинул тяжелые занавеси, и запах дорожной пыли смешался с ароматом жасмина, который всегда сопровождал его сестру. Абиде стояла у окна, её спина была прямой, как натянутая струна. Увидев брата, она не бросилась к нему — в их семье нежность была валютой, которую тратили редко. Она лишь склонила голову, и в её глазах промелькнуло нечто, похожее на облегчение. — Ты привез с собой запах дома, Йигит, — негромко произнесла она. — И, судя по твоему взгляду, ты уже всё знаешь. Йигит небрежно опустился на тахту, вытянув длинные ноги в сапогах из мягкой кожи. Он достал из-за пояса небольшой кинжал с рукоятью из слоновой кости и начал лениво чистить им ноготь. — Знать это моя профессия, сестра. А Ферхад-паша был слишком крупной рыбой, чтобы его внезапная кончина прошла незамеченной. Мать недовольна, — он поднял глаза, и в них блеснул холодный металл. — Не тем, что ты его убила, а тем, что ты сделала это так… эмоционально. Ты оставила Мехмеду слишком много поводов для подозрений. — Он хотел продать Улаш! — Абиде вспыхнула, сделав шаг к брату. — И ты купила её свободу ценой войны в собственном доме, — Йигит убрал кинжал и встал, подходя к сестре. Он положил руку ей на плечо, и в этом жесте была редкая для него поддержка. — Не бойся. Я здесь, чтобы превратить его подозрения в прах. Мехмед должен понять, если он коснется тебя или племянницы, он столкнется не с разгневанной женщиной, а с финансовым и военным кулаком Соколов, который раздавит его санджак. Их разговор прервал приход племянников. Улаш и Таркан вошли вместе. Увидев дядю, Улаш впервые за день улыбнулась — той самой «лисьей» улыбкой, которую так ценила Севен. Таркан же вытянулся в струну, глядя на Йигита с нескрываемым восхищением. Для мальчика, жаждущего силы, Йигит был живым воплощением тайной власти. — Дядя, — Улаш склонилась в почтении. — Матушка говорила, что вы привезете новости от бабушки. — Новости от бабушки Севен всегда сводятся к одному, дорогая Улаш: «Будьте умнее своих врагов», — Йигит подошел к племяннице, внимательно изучая её лицо. — Ты похожа на мать, но в твоих глазах я вижу больше льда. Это хорошо. Твой будущий муж должен будет заслужить право смотреть в эти глаза, а не просто купить его у твоего отца. Он повернулся к Таркану, потрепав того по плечу: — А ты, маленький лев очень вырос, помни, сила не в мече, а в том, кто знает, когда этот меч достать. Твой отец ищет опоры в пашах, а ты ищи её в тех, кто стоит за их спинами. Позже, когда наставления закончились, дети ушли, а Абиде занялась распоряжениями к ужину, Йигит вышел на террасу. Тень от колонны отделилась и превратилась в невысокого человека в неприметных одеждах. Это был Нури-ага, его личный соглядатай в Манисе. — Докладывай, — коротко бросил Йигит, не глядя на мужчину. — Шехзаде Мехмед в ярости, бей. Он отправил тайное письмо Султану, но мой человек на почтовом тракте заменил его. Теперь Падишах получит отчет о процветании санджака и просьбу прислать новых учителей для Таркана. Мехмед подозревает Султаншу, но у него нет доказательств. Он пытается найти исполнителя среди охраны. Йигит усмехнулся, глядя на заходящее над горами солнце. — Исполнитель уже на дне реки, Нури. Слушай внимательно. Новое указание, начни распускать слухи, что Ферхад-паша был связан с заговорщиками из Персии. Пусть Мехмед сам начнет бояться того, за кого хотел выдать дочь. И следи за наложницами и служанками Айи Султан. Любое шептание против Абиде должно заканчиваться в хамаме. — Будет исполнено, бей. Встреча с самим Мехмедом произошла за ужином. Шехзаде был подчеркнуто вежлив, но напряжение в его теле выдавало его. Йигит вел светскую беседу, обсуждая каллиграфию Селима и новые карты Османа, пока Мехмед не выдержал: — Ты приехал внезапно, Йигит-бей. Стамбул так быстро наскучил тебе? Йигит медленно отпил глоток шербета, глядя на Мехмеда поверх золотого кубка. — Стамбул никогда не наскучит тому, кто умеет им управлять, Шехзаде. Я здесь по просьбе Валиде. Она беспокоится о здоровье сестры после… последних трагических событий в вашей семье. Смерть Ферхада-паши так расстроила нас. Такой верный человек… говорят, он скрывал многие тайны. К счастью, они ушли в могилу вместе с ним, не так ли? Мехмед сжал кубок так, что побелели костяшки пальцев. Он понял намек: Йигит не просто защищал сестру, он угрожал вскрыть грязное белье любого, кто пойдет против Соколов. — Твоя семья всегда была очень заботливой, — процедил Мехмед. — Мы не просто семья, Шехзаде, — Йигит улыбнулся своей самой опасной, «пафосной» улыбкой, в которой не было тепла. — Мы фундамент, на котором стоит твой будущий трон. И я здесь, чтобы убедиться, что в этом фундаменте нет трещин. Вечер закончился в тяжелом молчании, но Йигит-бей был доволен. Он обозначил границы, он расставил свои фигуры, и теперь Маниса играла по его правилам. Клан Сокола пришел в дом Османов, и на этот раз они не собирались уходить, не забрав свою законную добычу — спокойствие и безопасность Абиде и её детей.

***

Йигит-бей стоял на балконе гостевых покоев дворца в Манисе, глядя, как рассветное солнце окрашивает вершины гор в цвет выдержанного вина. В руке он сжимал четки из черного агата — подарок Джахана, привезенный три года назад. Эти камни были такими же холодными и гладкими, как и характер их дарителя. «Джахан…» — само имя пронеслось в мыслях Йигита едким дымом. Султанзаде Джахан, сын его тети Фатимы, его кровь и его проклятие. Йигит закрыл глаза, и память мгновенно перенесла его в 1545 год. Жаркий полдень в садах Эдирне, запах примятой травы и тяжелое дыхание шестнадцатилетнего юноши, который смотрел на него с той смесью ужаса и обожания, которую Йигит тогда коллекционировал, как редкие манускрипты. Для Джахана он стал первым — первым мужчиной, первым грехом, первой трещиной в безупречном зеркале его статуса. Для самого же Йигита, уже познавшего вкус плоти в самых темных и изысканных закоулках Стамбула, Джахан должен был стать лишь очередным трофеем. Но случилось нечто иное. «Мы два скорпиона в одной банке», — подумал Йигит, криво усмехнувшись. Их связь никогда не была похожа на те слащавые оды, что слагали придворные поэты. Это была война на изнурение. Джахан мог месяцами быть идеальным любовником — нежным, понимающим, делящим с ним ложе и государственные тайны. А потом в одно утро, без видимой причины, Султанзаде мог проснуться с глазами, полными ледяной ненависти, осыпать Йигита самыми грязными площадными ругательствами, обвинить в развращении своей души и уйти, хлопнув дверью так, что дрожали стены. Йигит никогда не держал его. Он знал, Джахан вернется. Он вернется после своей жены, после своих случайных наложниц, после своих попыток найти забвение в объятиях других мужчин. И сам Йигит, несмотря на всю свою власть и армию шпионов, возвращался к нему. Он мог забавляться с молодыми янычарами или изысканными каллиграфами, но ни один из них не обладал этой ядовитой притягательностью Джахана. «Он ненавидит меня за то, что я знаю его настоящую суть. За то, что только со мной он не Султанзаде, а просто плоть и крик в темноте. А я… я ненавижу его за то, что он единственный, кто заставляет моё сердце биться быстрее, чем во время самой опасной интриги». Их жизнь была чередой долгих разлук и ослепительных вспышек. Иногда они не виделись годами, строя свои империи и семьи — Джахан со своей женой и наследником, Йигит со своими шпионскими сетями и делами Соколов. Но стоило им оказаться в одном городе, как невидимая нить натягивалась до предела. Один взгляд на Диване, одно случайное касание рук в толпе — и через час они уже срывали друг с другом одежды в каком-нибудь тайном доме у Босфора. Йигит провел пальцем по губам, словно до сих пор чувствуя там вкус горечи и желания. Джахан был единственным человеком, которому он позволял оскорблять себя. Почему? Возможно, потому что в этом мире, где все падали перед ним ниц, только Джахан осмеливался видеть в нем человека, а не «сына Севен Султан». «Скоро ты приедешь в Манису, мой гордый Султанзаде», — Йигит взглянул на дорогу, ведущую к городу. — «Ты снова назовешь меня дьяволом, снова попытаешься уйти, проклиная тот день 1545-го года. А ночью ты придешь к моим дверям, потому что мы оба знаем — никто другой не сможет утолить тот голод, что выжег наши души». Это была странная, порочная верность через неверность. Они никогда не обещали друг другу чистоты, но всегда гарантировали возвращение. В этом холодном, расчетливом мире клана Сокола Джахан был единственным хаосом, который Йигит не хотел и не мог упорядочить. Он был его тайным шрамом, его самым дорогим грехом, его Джаханом. И пока они оба дышали, эта игра в «любовь-ненависть» была единственным, что заставляло Йигита чувствовать себя по-настоящему живым.