*

Новость о грядущем союзе пронеслась по коридорам дома Севен Султан, подобно внезапному шквалу. Реакция двух главных женщин семьи — стареющей Султанши и её юной внучки — стала отражением двух разных эпох, столкнувшихся в одном решении. Когда Осман-паша вошел в покои матери, чтобы сообщить о сделке с Пияле, он ожидал вспышки гнева. Севен сидела в своем кресле, закутанная в соболиную накидку, несмотря на тепло камина. Она долго молчала, глядя на огонь, и её костлявые пальцы механически перебирали четки. — Сын сапожника… — наконец прохрипела она, и в этом голосе не было брезгливости, только глубокая, усталая горечь. — Мой отец, Селим Явуз, казнил бы любого, кто предложил бы такое. Мой брат Сулейман возвышает тех, кто полезен, забывая о чистоте крови. Она подняла взгляд на Османа, и в её глазах на мгновение вспыхнул тот самый огонь, который когда-то заставлял содрогаться Диван. — Но я не стану противиться. Хасан ушел, и наше присутствие на море тонет вместе с его памятью. Если этот Пияле — та скала, о которую разобьются волны наших врагов, мы сделаем его частью нашей скалы. Но помни, Осман: Зеррин не просто невеста. Она наш посол в его мире. Она должна войти в его дом не как покорная жена, а как госпожа, чья тень длиннее, чем его мачты. Севен дала свое благословение, но выставила условие, свадьба должна быть такой ослепительной, чтобы ни у кого в Стамбуле не возникло мысли, что клан Сокола идет на уступки. Зеррин узнала о решении отца от матери, Айше Ханым. Восемнадцати летняя девушка, которая еще вчера читала стихи бабушке и следила за приготовлением целебных отваров, замерла у окна, глядя на серый Босфор. Она не плакала и не умоляла — в ней было слишком много от выправки Османа-паши. — Пияле-паша… — тихо произнесла она, пробуя имя на вкус. — Я видела его в саду. У него руки человека, который не знает пощады к врагам, мама. Вы отдаете меня воину, который привык к командам, а не к беседам. — Ты внучка Султанши, Зеррин, — Айше подошла к дочери, поправляя её волосы. — Ты научишь его тишине. Ты станешь матерью для его сына Аладдина, и этот мальчик будет любить тебя больше, чем родную кровь. Зеррин обернулась. В её глазах не было страха, лишь холодная решимость. Она понимала, что этот брак — её вклад в выживание семьи. — Если мой союз спасет наследие дяди Хасана, я приму его. Но я не буду тихой тенью в его гареме. Если он Капудан-паша на море, то я буду Султаншей в его доме.

***

Подготовка к свадьбе, назначенной на конец 1564 года, стала грандиозным событием. Севен Султан лично контролировала приданое. Из сундуков извлекались тяжелые ткани, вышитые золотом, жемчужные нити из Бахрейна и изумруды, привезенные еще её отцом из Египта. Севен настояла, чтобы Зеррин привезла в дом Пияле не только золото, но и библиотеку, а также штат слуг, верных исключительно клану Сокола. Это была не просто роскошь, а расстановка своих «часовых» в доме нового паши. В последние недели перед никяхом Севен часами беседовала с внучкой. Она учила её искусству мягкой власти: как управлять мужчиной, не повышая голоса, и как сделать так, чтобы Пияле-паша советовался с ней прежде, чем принимать решения в Диване. Зеррин проявила мудрость, отправив десятилетнему Аладдину подарок — кинжал в ножнах из бирюзы и книгу о морских походах великих героев прошлого. Это был первый шаг к завоеванию сердца будущего пасынка. Пияле-паша, со своей стороны, вел себя сдержанно. Он прислал невесте великолепных коней и редкие морские диковины, но сам во дворце Османа почти не появлялся, поглощенный подготовкой флота к весенним походам. Это дистанцирование только подогревало интерес Стамбула. Атмосфера в доме была наэлектризована. Весь матриархат семьи от Севен до Айше — сплотился вокруг Зеррин, создавая вокруг неё ореол неприкосновенности. Подготовка к браку была похожа на подготовку к военному союзу: детальная, дорогая и лишенная иллюзий. Зеррин готовилась войти в новую жизнь не как жертва политики, а как женщина, готовая укротить шторм по имени Пияле-паша.

***

Октябрь 1564 года выдался на редкость ясным. Золото листвы Стамбула спорило с блеском парчи, в которую облачали Зеррин. Свадебный кортеж замер у ворот, готовый увезти последнюю дочь Нишанджи Османа-паши из родового гнезда в усадьбу Пияле-паши — массивное каменное здание, стоявшее столь близко к Топкапы, что по утрам там был слышен призыв к молитве из Ая-Софии. Перед самым выходом Зеррин вошла в покои Севен Эке Султан. В комнате пахло благовониями и горькими травами. Султанша сидела в своем кресле, и в этот миг она казалась не матриархом великого клана, а просто старухой, провожающей частицу своей души. — Подойди, — голос Севен был сух, но рука, коснувшаяся щеки внучки, подрагивала. — Запомни Зеррин, ты входишь в этот дом не гостьей. Ты Сокол, который приземлился на мачту корабля, чтобы направить его курс. Пияле человек, не знавший ласки, его сердце огрубело от соли и крови. Стань для него единственным берегом, к которому он захочет возвращаться. Не бойся его простоты — в ней его сила, но не позволяй этой силе подавить твою мудрость. Айше Ханым, стоявшая рядом, не выдержала и крепко обняла дочь. Её слезы были горячими, а шепот — надрывным: — Моя маленькая Зеррин… Пусть Аллах сделает твой путь легким. Будь милостива к его сыну, Аладдину. Мальчик сирота, и через него ты найдешь кратчайший путь к сердцу мужа. Последним был отец. Осман-паша ждал её у выхода. Он выглядел подчеркнуто официальным в своем кафтане Нишанджи, но глаза его были полны невысказанной боли. Он взял лицо дочери в свои ладони. — Я отдал тебя воину, чтобы защитить наш род, Зеррин. Но если он посмеет заставить тебя пролить хоть одну слезу от обиды — я забуду о государстве и флоте. Помни, кто твой отец. Моя спина — это твоя стена. Первая брачная ночь прошла в тишине усадьбы, где каждый скрип половиц казался громким. Пияле-паша был немногословен и сдержан, его движения были лишены придворного изящества, но в них чувствовалась спокойная, пугающая мощь. Утро застало их на террасе, выходящей на Золотой Рог. Первый завтрак был накрыт скромно по меркам Соколов, но добротно. Пияле сидел напротив нее, уже одетый в повседневный кафтан, его коротко стриженная борода была аккуратна, а взгляд карих глаз — прямым и изучающим. На нем не было украшений, кроме тяжелого перстня с печатью. — Ты почти ничего не ешь, Ханым, — произнес Пияле, его голос был низким и рокочущим, как шум прибоя. — В моем доме повара готовят не так изысканно, как у твоего отца, но еда честная. Зеррин медленно подняла глаза, сохраняя на лице выражение достоинства, которому её учила бабушка. Она взяла ломтик сыра, но рука её была тверда. — Еда это привычка, Паша. Куда важнее атмосфера в доме. В вашем доме слишком много эха. Здесь не слышно смеха, только приказы слугам. Пияле усмехнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки. Это была не злая усмешка, а скорее любопытство. — Я моряк. Мой дом годами был на палубе галеры. Там смех стоит дорого, а приказы спасают жизни. Аладдин боится новой матери, а я… я отвык от того, что по утрам напротив меня сидит женщина, чье платье стоит больше, чем мой первый корабль. — Моё платье это моя броня, — спокойно ответила Зеррин. — А Аладдин не должен меня бояться. Сегодня я хочу познакомиться с ним. Я привезла ему книги, которые он просил. И еще… Паша, я хочу, чтобы вы знали: я пришла в этот дом не как трофей вашего возвышения. Я пришла быть вашей опорой. Но опора должна быть крепкой, а значит, я должна знать всё, что тревожит ваши мысли. Пияле замер с кубком в руке. Он внимательно посмотрел на эту хрупкую восемнадцатилетнюю девушку, в которой за внешней нежностью проступал стальной характер Севен Султан. Он впервые понял, что Йигит-бей не просто «продал» ему племянницу — он прислал ему полноценного союзника. — Ты смелая, — Пияле кивнул, и в его взгляде впервые промелькнуло нечто похожее на уважение. — Хорошо. Если ты готова делить со мной не только хлеб, но и мои заботы, я не буду запирать тебя за решетками гарема. Но помни: море не прощает слабости. — Я правнучка Селима Явуза, Паша, — улыбнулась Зеррин, и эта улыбка была одновременно мягкой и опасной. — В нашем роду слабость считается грехом. Давайте позовем Аладдина. Завтрак должен быть семейным делом. Пияле-паша смотрел, как его молодая жена распоряжается слугами, и чувствовал, как холодный гранит его одиночества начинает трескаться. Он получил не просто Султаншу — он получил сердце, способное оживить этот каменный дом, и разум, способный стать его вторым клинком в Диване. Октябрьское солнце заливало террасу, и начало их совместной жизни казалось таким же ясным, как этот день — полным скрытой силы и взаимного познания.

***

Закат 1564 года в Стамбуле был окрашен не в золото, а в багрянец — цвет крови и новых знамен. В доках Золотого Рога стук молотков не смолкал даже ночью. Великий Султан Сулейман, чувствуя приближение заката своей жизни, жаждал нанести последний, сокрушительный удар по рыцарям-госпитальерам, которых он называл «отродьем ада». Мальта должна была пасть. Пияле-паша, еще не успевший в полной мере насладиться теплом своего нового дома, был назначен одним из командующих этой грандиозной кампанией. Подготовка к походу стала первым серьезным испытанием для союза Пияле и клана Соколов. Мурад-паша, сын покойного Хасана, смотрел на преемника своего отца с нескрываемым недоверием. Для Мурада, потомственного моряка, Пияле был «сухопутным» выскочкой, случайно занявшим капитанский мостик. Однако Пияле проявил мудрость, которой от него не ожидали. В начале 1565 года он вызвал Мурада на совет. — Ты ненавидишь меня за то, что я сижу в кресле твоего отца, — прямо сказал Пияле, глядя Мураду в глаза. — Но если мы не станем единым целым, море поглотит нас обоих. На Мальте нам понадобятся не амбиции, а твои знания течений и мой опыт в осаде крепостей. Будь моим вторым клинком, Мурад. Не ради меня ради чести Соколов и славы Повелителя. Мурад, оценив прямоту и отсутствие лести, склонил голову. Это был молчаливый пакт. Весной 1565 года Имперский флот вышел из гавани. Пияле вел огромные галеры с методичностью хищника, а Мурад-паша, в чине Мушира, виртуозно координировал маневры, став незаменимым помощником. Они работали как два лезвия одних ножниц: Пияле отвечал за логистику и тяжелую артиллерию, Мурад — за стремительные морские атаки. В мае 1565 года турецкий флот подошел к берегам Мальты. Остров встретил их неприступными стенами фортов Сан-Эльмо и Сан-Анджело. Началась одна из самых кровопролитных осад в истории. Пияле-паша показал себя в новой должности как железный администратор войны. Он лично проверял позиции батарей, невзирая на обстрелы рыцарей. Под палящим солнцем Средиземноморья, среди криков раненых и грохота пушек, Пияле ковал свой авторитет. Мурад-паша видел, что «сын сапожника» не знает страха, и их отношения переросли из вынужденного союза в истинное боевое братство. Однако по ночам, в своей каюте, Пияле терзался иными мыслями. Он оставил в Стамбиле своего единственного сына Аладдина на попечении Зеррин. Его сердце сжималось от страха: полюбит ли его сын мачеху? Не станет ли Зеррин, будучи беременной, холодна к сироте? Июль 1565 года был самым тяжелым месяцем осады. Кровь лилась рекой, а форт Сан-Эльмо всё еще держался. В один из таких дней, когда Пияле, покрытый копотью и солью, сошел на берег после осмотра позиций, к нему прибыл быстроходный куттер из столицы. Гонец вручил ему письмо, запечатанное личной печатью Османа-паши. Пияле вскрыл его дрожащими от усталости пальцами. «Паша, — писал Нишанджи, — радуйся. В твоем доме теперь звучит два детских голоса. Дочь моя благополучно разрешилась от бремени. В середине лета на свет явилась твоя дочь. Зеррин и твой сын назвали её Шахи Алия. Она прекрасна, как утренняя заря над Босфором. Зеррин полна сил, а твой сын Аладдин не отходит от колыбели сестры, называя её своей маленькой султаншей». Мурад-паша, подошедший к Пияле, увидел, как лицо сурового адмирала внезапно разгладилось. Пияле опустился на ящик с порохом и закрыл глаза, прижимая письмо к груди. — У меня дочь, Мурад, — прошептал он. — Шахи Алия. Зеррин справилась… В этот миг Пияле понял, что клан Сокола дал ему не просто статус. Зеррин дала ему то, чего у него не было семь лет — дом, за который стоит сражаться, и надежду, которая сильнее мальтийского камня. — Пусть это будет добрым знаком, — ответил Мурад, хлопая Пияле по плечу. — Ради этой девочки мы должны стереть эти стены в порошок. Новость о рождении дочери придала Пияле-паше новых сил. Хотя осада Мальты в итоге закончилась отступлением османской армии в сентябре 1565 года (из-за прибытия «Большой помощи» из Сицилии), Пияле и Мурад вернулись в Стамбул героями, сохранившими флот в самых тяжелых условиях. Пияле возвращался не просто как Капудан-паша, а как отец семейства, чей союз с Соколами был теперь скреплен не только подписью Нишанджи, но и дыханием новорожденной Шахи Алии. Влияние семьи Севен распространилось теперь и на личный покой сурового адмирала, превратив его из наемника империи в верного защитника их общего будущего.

***

Тебризское лето 1565 года задыхалось от зноя и тяжелого предчувствия. В резиденции паши воздух казался застывшим свинцом. Белгин, чье лицо за последние годы превратилось в скорбную маску, не отходила от ложа дочери. Рядом с ней Суммайя Ханым, забыв о собственном отдыхе и маленьких близнецах, постоянно меняла холодные компрессы на лбу Шахназ. Срок родов прошел две недели назад. Лекари хмурились, шептались в углах, окуривая комнату травами, но природа словно замерла. Шахназ, всегда такая сильная и волевая, теперь казалась прозрачной. Её кожа была белее простыней, а глаза, лихорадочно блестевшие, искали в дверях тех, кого там не было — брата и мужа. Хайдар и Семиз Али-паша были далеко, на выжженных границах, сдерживая очередную волну сефевидской ярости. Роды начались на закате, когда небо над Тебризом стало цвета запекшейся крови. Это была не просто битва за жизнь, а изнурительная пытка. Шахназ металась в беспамятстве, её крики, поначалу громкие, к полуночи сменились хриплым шепотом. Белгин держала дочь за руки, чувствуя, как жизнь утекает сквозь пальцы. Лишь на рассвете, когда первая полоса света разрезала мрак, в комнате раздался слабый, захлебывающийся плач. Мальчик. Шахназ открыла глаза — это было последнее усилие её гаснущего духа. Она посмотрела на ребенка, которого Суммайя поднесла к ней. — Алихан… — едва слышно произнесла она, соединив в имени память об брате и муже. — Мама… посмотри на него… он пахнет ветром гор. Белгин припала к руке дочери, обливая её слезами. Шахназ на мгновение сжала пальцы матери, в её взгляде мелькнуло прощание и бесконечная просьба позаботиться о сыне, прежде чем её глаза остекленели. Родильная горячка, подогретая долгими мучениями, забрала её за считанные минуты. Весть о рождении сына и смерти жены настигла Семиза Али-пашу в шатре среди окровавленных песков. Он замер, сжимая в руках донесение. Али не был человеком бурных страстей, его любовь к Шахназ была спокойной, как река, — он привык видеть её рядом с детства, она была частью его самого. Узнав, что её больше нет, он не проронил ни слова, но его воины в ту ночь боялись подходить к паше: от него исходила такая аура разрушения, что казалось, он готов в одиночку пойти на Казвин. Хайдар же, узнав о смерти единственной сестры, выбежал из шатра в поле, упав на колени, где и закричал от ярости и горя, сокрушая всё в своем шатре. После гибели отца и брата Шахназ была его светом, напоминанием о том, что в их суровой жизни есть место нежности. Потерять её теперь, когда он только-только укрепил их границы, казалось ему несправедливостью, которую невозможно простить небесам. Похороны в Тебризе были чернее самой темной ночи. Белгин шла за носилками дочери, словно живой мертвец. Она похоронила мужа, похоронила сына Али, а теперь — свою единственную девочку. Земля Тебриза, которую они так яростно защищали, стала для неё огромным кладбищем. Суммайя Ханым, видя состояние свекрови, взяла маленького Алихана на руки прямо у могилы. Она прижала его к груди, как родного, безмолвно обещая Шахназ, что этот мальчик никогда не узнает сиротства. С этого дня она кормила его вместе со своими близнецами, став ему матерью по крови и духу. Прошло два месяца. Осень принесла в Тебриз холодные дожди. Белгин больше не могла смотреть на горы, не могла заходить в покои дочери. Каждый угол дворца кричал ей о потерях. Однажды утром она позвала Хайдара. — Сын мой, — её голос был тихим, лишенным прежней силы. — Моя душа осталась в этой земле, рядом с твоим отцом и сестрой. Но тело моё больше не выдержит этого воздуха. Я должна уехать. Я хочу провести остаток дней подле твоей бабушки Севен в Стамбуле. Там, где наше начало. Хайдар, чье сердце было выжжено горем, не стал её удерживать. Он понимал, что Тебриз убивает его мать медленнее, чем война, но так же верно. Прощание было тяжелым. Белгин долго обнимала Суммайю, благословляя её за доброту к Алихану, и в последний раз прижала к себе внука. Когда карета Белгин выехала из ворот Тебриза, Хайдар стоял на стене цитадели, глядя ей вслед. Он остался здесь один — последний страж востока, окруженный тенями своих мертвых и любовью своей жены. А Белгин ехала на закат, к матери, увозя с собой лишь пепел своего счастья и надежду на покой в тени дворца Севен Эке Султан. Клан Сокола на востоке устоял, но его цена была написана на надгробиях в холодных камнях Тебриза.

***

Бурса 1565 года процветала под твердой рукой Шехзаде Таркана, превращаясь из тихой колыбели династии в блестящий центр правосудия и культуры. Таркан, впитавший в себя холодную рассудительность клана Сокола и величие Османов, правил санджаком с мудростью, не свойственной его молодым годам. Он не тратил время на праздные пиры, его видели на рынках, проверяющим весы торговцев, в медресе, беседующим с учеными, и на верфях, где он лично следил за поставками древесины. Оды, доходившие до Султана Сулеймана и его отца, Шехзаде Мехмеда, были полны восхищения: поэты сравнивали его с молодым соколом, чей взор видит каждую несправедливость, а рука крепка настолько, что даже разбойники в горах Улудага побросали оружие. Абиде Султан, ставшая фактической правительницей внутреннего двора дворца в Бурсе, подошла к вопросу продолжения рода Таркана со всей суровостью, которой её научила мать, Севен Султан. Она лично отбирала каждую наложницу, словно редкий жемчуг. Её не интересовала лишь красота, Абиде искала девушек с ясным умом, здоровым телом и кротким нравом, чтобы ни одна интрига не посмела пошатнуть покой её сына. Она сама обучала их этикету и верности клану Сокола. Её стратегия дала плоды быстро, к 1565 году гарем Шехзаде ожил. Три наложницы носили под сердцем дитя, а в начале года одна из фавориток, тихая и преданная Назлы Султан, подарила Таркану первенца. Рождение Шехзаде Абдуллы стало праздником для всей Бурсы. Абиде лично приняла внука, видя в нем залог будущего величия своего сына. Она установила в гареме строгий порядок, пресекая любые попытки соперничества между беременными наложницами, создавая вокруг Таркана атмосферу защищенности, чтобы он мог полностью посвятить себя государственным делам. В то же время Улаш, старшая сестра Таркана, стала его правой рукой в делах, касающихся благотворительности и связей с местными знатными семьями. Абиде, понимая, насколько ценна поддержка сестры для молодого Шехзаде, применила всё свое влияние, чтобы отсрочить брак дочери. Она писала в Стамбул Нишанджи Осману-паше и бабушке Севен, убеждая их, что Улаш еще слишком юна и её присутствие в Бурсе необходимо для поддержания статуса семьи. Улаш, наделенная острым умом, с удовольствием погрузилась в управление вакфами и строительство приютов, став «добрым ангелом» санджака. Она наслаждалась своей свободой, зная, что пока мать рядом, её не выдадут замуж за первого встречного визиря ради политики. Таркан проявил себя как выдающийся администратор. Он реорганизовал систему сбора налогов, исключив поборы чиновников, и вложил средства в реставрацию мечетей Орхана и Мурада. В отчетах Султану Сулейману говорилось: «Ваш внук Таркан не просто управляет землей, он возделывает души людей. В Бурсе царит порядок, а в сердцах подданных — любовь к Вашему роду». Шехзаде Мехмед, читая эти строки, чувствовал гордость, смешанную с легким опасением — его сын рос слишком сильным лидером, поддерживаемым не только мощью клана Сокола, но и преданностью народа. К осени 1565 года Бурса под началом Таркана стала образцовым санджаком. Здесь, среди древних чинар и ледяных источников, формировался новый правитель, за спиной которого стояли две великие женщины — мудрая Абиде и энергичная Улаш. Они создали для него неприступную крепость, где каждый вздох был направлен на укрепление власти и чести их семьи, готовя Таркана к тем великим бурям, которые неизбежно ждали каждого представителя династии Османов. Джеррах Мехмед-паша был человеком дела, чья рука привыкла к эфесу сабли, а ум — к сложным расчетам военного снабжения. Его путь из стен Эндеруна к должности наставника шехзаде и командующего полками в Бурсе был безупречен. Он был суров, дисциплинирован и честен, пока два года назад его мир не перевернулся. Это случилось в один из прохладных вечеров в саду дворца, когда Улаш Султан, едва прибывшая из Манисы, случайно столкнулась с ним на узкой тропе. Ветер сорвал её легкую накидку, и на мгновение Мехмед увидел не просто сестру шехзаде, а девушку с глазами, полными дерзкого огня и нескрываемого любопытства. В тот миг опытный воин почувствовал, как земля уходит из-под ног — это было падение, от которого он так и не оправился. Улаш быстро осознала свою власть над этим серьезным мужчиной. Ей, выросшей в атмосфере придворных интриг, нравилось видеть, как Мехмед-паша теряет нить разговора, когда она внезапно входила в кабинет брата. Она играла с ним, как кошка с драгоценным клубком: то одаривала его ослепительной улыбкой, от которой у бедного паши перехватывало дыхание, то проходила мимо с ледяным безразличием, заставляя его часами терзаться сомнениями. Она кокетничала тонкими намеками, роняя платок якобы случайно или задерживая взгляд на его лице на долю секунды дольше дозволенного. Но за этой игрой скрывалась её собственная, глубокая и пугающая влюбленность. Улаш любила в нем всё, его мозолистые руки, его верность её брату и ту неловкость, которую он проявлял только рядом с ней. Их чувства были похожи на пылкий роман юношей и девушек из далекого будущего — с тайными записками, передаваемыми через верных слуг, и случайными встречами в библиотеке или дальних аллеях сада. Они могли часами спорить о тактике янычар, при этом их пальцы едва касались краев одной и той же карты, а искры в глазах говорили больше, чем любые слова. Абиде Султан, обладавшая острым зрением матери и политического игрока, видела всё. Она замечала, как Улаш расцветает перед приходом Джерраха, и как сам паша краснеет под её взглядом. Абиде молчала, понимая, что Мехмед — идеальный союзник для её сына, и если любовь привяжет его к их семье еще крепче, то пусть эта игра продолжается. К концу 1565 года скрывать очевидное стало невозможно. Тайные встречи на террасах под светом луны стали слишком частыми, а взгляды — слишком красноречивыми. Таркан, видя, что его лучший наставник и любимая сестра буквально тают от невысказанных чувств, решил взять дело в свои руки. Он не хотел обращаться к отцу, шехзаде Мехмеду, опасаясь политических проволочек и отказа. Таркан написал прямо Султану Сулейману, прося благословения на брак своего «верного меча» и «драгоценного сердца» семьи. Прошение было составлено так искусно, что подчеркивало не только личную привязанность, но и выгоду для стабильности Бурсы. Реакция семьи была неоднозначной. В Стамбуле Осман-паша воспринял это с практическим одобрением — Джеррах Мехмед был человеком известным и достойным, и его родство с шехзаде укрепляло позиции Соколов. Севен Султан, узнав о «любви» внучки, лишь криво усмехнулась, вспомнив свою молодость, она благословила брак, считая, что счастливая женщина в семье — это залог отсутствия внутренних заговоров. Абиде же наконец позволила себе улыбнуться открыто, обняв дочь и шепнув ей, что теперь игры закончились и начинается настоящая жизнь. Сам Джеррах Мехмед-паша, узнав о прошении, впервые за годы службы почувствовал не страх перед битвой, а трепет перед будущим, где Улаш больше не будет ускользающим видением, а станет его законной супругой и госпожой его дома. Для Улаш это стало моментом триумфа — она не просто получила любимого человека, она заставила весь мир признать силу своего чувства, сохранив при этом гордость и статус великой династии.