Глава 18. Ошибка

Утро на базе встретило Софию серым, промозглым светом, пробивающимся сквозь жалюзи. Она не спала — точнее, спала урывками, сидя на стуле в своей комнате, поджав ноги и обхватив колени руками. Каждые полчаса она проваливалась в тревожную дремоту, а потом резко просыпалась, сжимая пальцами простыню, и несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь понять, что её разбудило. Сердце колотилось. И не от кошмаров. Она снова и снова прокручивала в голове вчерашний вечер. Кухню. Полумрак. Стефана, который сидел рядом, положив руку ей на плечо, и подтрунивал над её чувствами к Гоусту. Как он сказал тогда? «Он для тебя во всём прав». Она отшутилась, толкнула его локтем, назвала идиотом. Но внутри всё сжалось, потому что он был прав. Чёрт возьми, он был абсолютно прав. А потом — тишина. И странное, липкое чувство, что за ними наблюдали. София тогда отмахнулась, списав на усталость. Но сейчас, на холодном утреннем ветру, идущему с плаца, она уже не была так уверена. Она шла через поле для строевой подготовки засунув руки в карманы куртки, и чувствовала, как внутри неё бурлит странная смесь. Обида за Стефана — да, это было. Но не злость. Скорее глухое, вязкое возмущение: ну как можно так наказывать человека из-за одной строчки, которая ничего не меняет? Стефан не заслужил этого рапорта о взыскании. Он просто устал. Они оба устали. Её дыхание вырывалось белыми клубами в холодный воздух. Вокруг, десятками построений, замерли новобранцы — зелёные, испуганные, с выпученными глазами. Их капитаны расхаживали вдоль шеренг, срывая голоса на командах. Но София не смотрела на них. Она искала одного. Гоуста. Она обошла уже половину базы, прежде чем заметила его. В самом конце поля, возвышаясь над новобранцами почти на голову, стоял капитан — руки скрещены на груди, поза непроницаемая, как скала. Он не кричал. Он говорил тихо — и от этой тишины, от этого ледяного, давящего спокойствия парни замирали на месте быстрее, чем от любого окрика. София остановилась в нескольких шагах за его спиной. Сложила руки на груди — зеркально, как будто бессознательно копируя его позу. И замерла. Она ждала. Потому что, каким бы ни был её гнев, он всё ещё оставался её командиром. А она — солдатом. Её взгляд скользнул по его затылку, по ткани балаклавы, по тому, как туго натянулась она на плечах. И вдруг, помимо воли, в голову полезли совсем другие мысли. Не об ошибке Стефана. Не о несправедливости. О том, как близко они стояли вчера на кухне. Нет, не они — она со Стефаном. Но Гоуст... Гоуст был где-то рядом. Она не видела его, но чувствовала. Всегда чувствовала, когда он был поблизости. «Он для тебя во всём прав», — снова зазвучал в голове голос Стефана. София дёрнула плечом, отгоняя наваждение. Сосредоточилась на деле. Наконец Гоуст закончил с новобранцами. — Пока каждый из вас не сделает всё нормально, на команду «отбой» никто может не надеяться. Шагом марш, слюнтяи! — приказал он, и голос его, даже на расстоянии, заставил Софию невольно выпрямиться. Новобранцы разбежались. И тогда она сделала шаг вперёд. — Капитан, — позвала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но в нём всё равно проскользнула та самая дрожь, которую она ненавидела в себе последние полтора месяца. — Не потрудитесь ли объяснить, какого черта вам сделал Стефан? Гоуст медленно повернулся. Его взгляд — холодный, серый, непроницаемый — упал на неё, и София почувствовала, как внутри всё переворачивается. Он был здесь. Рядом. Живой. И пахло от него — она уловила это даже на ветру — оружейной смазкой, холодным металлом и чем-то ещё, отчего у неё пересохло в горле. «Соберись, Чапман», — приказала она себе. «Ты здесь ради Стефана. Только ради Стефана». Но под этим приказом, глубоко, там, где она не хотела признаваться даже себе самой, билось другое, липкое, почти запретное чувство: она хотела, чтобы он на неё посмотрел. По-настоящему. Не как на подчинённую. Не как на пустое место. И когда он наконец заговорил, она поняла: он смотрит. Но видит ли он её — вот в чём вопрос. — Плохо сделал свою работу, — только и ответил Гоуст. София почувствовала, как в груди поднимается волна. Не только гнева. Ещё — обиды. Разочарования. Того самого глупого, девичьего «ну почему ты такой?». Но она не позволила этому вырваться наружу. Вместо этого она сделала шаг вперёд, ближе, чем позволял субординация, и её голос зазвенел: — Извините? Одна ошибка? Да я раз десять лажала, и вы мне ни слова. А он ошибся всего раз — и ошибка настолько несущественная... Она замолчала, потому что Гоуст вдруг посмотрел на неё иначе. Внимательнее. Как будто что-то заметил. Как будто услышал не только слова, но и то, что стояло за ними. И София, вопреки здравому смыслу, не отвела взгляд. Она стояла и смотрела на него в упор, чувствуя, как бешено колотится сердце. Как горят щёки. Как кончики пальцев покалывает от напряжения. «Скажи что-нибудь», — мысленно взмолилась она. «Сделай хоть что-то. Не стой как статуя». Но Гоуст молчал. И в этом молчании, в этом ледяном, изучающем взгляде было что-то, от чего её гнев начинал таять, уступая место чему-то совсем другому. Тому, о чём она боялась думать даже наедине с собой. «Он для тебя во всём прав», — шептал внутренний голос голосом Стефана. И София, стиснув зубы, заставила себя не отступать. — Сначала несущественная ошибка, а потом, если не обратить внимания, она станет полномасштабной, — перебил он, — Может стоить жизни любому из нас.  — Но он просто уставший! — громко заявила девушка, заставляя всех обернуться, — Мы два дня толком не спали, это из-за сонливости.  — Чапман, ты бы себя так оправдывала, чем своего бойфренда, — фыркнул Гоуст, и в его тоне проскользнуло что-то, похожее на презрение. Это слово — «бойфренда» — ударило её как пощёчина. Только наоборот. Она не думала. Просто не успела. Её ладонь взлетела сама собой — резко, со всей силы, вложив в этот удар всё: обиду за Стефана, злость на его несправедливость, усталость, бессонницу. Звук получился оглушительным. В тишине утра, на плацу, он разнёсся как выстрел. Гоуст даже не покачнулся. Его голова чуть дёрнулась в сторону, но он остался стоять, как скала. Медленно, очень медленно он повернул лицо обратно. Его глаза за маской впились в неё. София замерла. Ладонь горела. — Только что, — тихо, почти шёпотом, сказал Гоуст, — ты ударила старшего по званию. На глазах у личного состава. Она открыла рот, но не успела ничего сказать. Он шагнул к ней, схватил за плечо и развернул, увлекая за собой. — Идём. Не здесь. Он тащил её прочь с плаца, мимо застывших новобранцев, мимо их вытаращенных глаз. София спотыкалась, пытаясь поспеть за его широкими шагами. — Отпустите, — прошипела она, когда они завернули за угол ангара, в пустой, заваленный ящиками переулок. Он отпустил. Резко, так что она чуть не упала, впечатавшись спиной в холодную стену. Гоуст навис над ней — огромный, чёрный, закрывающий собой полнеба. Его руки упёрлись в стену по обе стороны от её головы. — Что это было, Чапман? — спросил он. Голос был тихим, но опасным. — Ты в своём уме? — А вы в своём? — выкрикнула она в ответ. — Обвинять человека в том, чего он не делал? Называть его моим бойфрендом? — А кто он? По тому как вы вчера обжимались на кухне я точно могу сказать, что не просто подчиный. — Он мой друг! — заорала София, и голос сорвался. — Он заслуживает справедливости! У него есть муж, между прочим! Роберт! Я не его девушка, я его друг, и единственное, что он сделал не так — это не выспался! Она выпалила это на одном дыхании. Гоуст замер. Его руки, всё ещё упиравшиеся в стену, чуть ослабли. Его взгляд изменился — в нём проскользнуло что-то, похожее на растерянность. — Муж? — переспросил он. Одно слово. Без интонации. — Да, — выдохнула София. — Муж. Уже три года. И я защищала не любовника, капитан. Я защищала друга. Потому что вы к нему несправедливы. Она замолчала. Тяжело дышала. Гоуст смотрел на неё долго, слишком долго. А потом сказал вдруг: — Пять лет. — Его голос стал тише. Почему-то именно это, а не всё остальное, вырвалось наружу. София моргнула. — Что? — Ты сказала. — Он произнёс это как факт. Но в его голосе появилась странная, чужеродная нотка. Неловкость. — Что у тебя никого не было пять лет. София почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она сказала это. Только что. В пылу ссоры. Сорвалось с языка. Она и не заметила. — Вам какое дело? — прошептала она, ненавидя себя за то, как дрожит голос. Он не ответил. Вместо этого его взгляд — пронзительный, сканирующий — скользнул по её лицу. Заметил лёгкую дрожь в подбородке, упрямый блеск в глазах, сведённые от гнева брови. Искал ложь. Не нашёл. Медленно, почти нерешительно, он отпустил одно её плечо, но вторую руку перенёс с плеча на стену рядом с её головой, всё ещё загораживая путь. Дистанция между ними была по-прежнему ничтожной, но теперь в ней не было угрозы. Была тяжелая, густая тишина, в которой стучали их сердца. — Извини, — прошептал он. Слово было чужим, непривычным для его губ. — Я... был не прав. София замерла, не веря своим ушам. — Отпустите, — на этот раз её просьба прозвучала не как вызов, а как усталая констатация. Он не послушался. Его взгляд приковался к её губам. И тогда, не сводя с неё глаз, он левой рукой резко, почти порывисто, поднял низ балаклавы, обнажив жёстко сжатый рот и упрямый подбородок. Это не был нежный поцелуй. Это было нечто совсем другое — спонтанное, почти необдуманное действие, рождённое вихрем из гнева, неловкости, внезапного острого любопытства и чего-то ещё, чему Гоуст, вероятно, никогда не смог бы подобрать названия. Его губы коснулись её губ. Жёстко. Стремительно. Без предупреждения. София не успела ни испугаться, ни отшатнуться, ни даже закрыть глаза. Одна секунда — и мир перестал существовать за пределами этого касания. Горячее дуновение чужого дыхания обожгло её кожу. Она почувствовала шершавую от ветра сухость его губ, лёгкую колкость небритой щетины на подбородке — там, где ткань балаклавы не скрывала его лицо. И давление. Короткое, стремительное, почти жестокое давление, длившееся всего мгновение. Но это мгновение растянулось в вечность. София вжалась спиной в холодную стену, не в силах пошевелиться. Её пальцы сами собой вцепились в рукава его куртки — то ли пытаясь оттолкнуть, то ли удержать. Она не знала. Она вообще ничего не знала в эту секунду. Её мозг, её тренированная, вышколенная, привыкшая анализировать обстановку за доли секунды военная машина, просто выключилась. Остались только ощущения. Его губы. Они были не такими, как она их представляла. За все эти полтора месяца, за все эти недели запретных, глупых, девичьих фантазий она рисовала себе что-то другое. Холодное. Железное. Безжизненное, как его голос. Но эти губы были горячими. Обжигающе горячими. Сухими, да — но такими живыми, что у неё закружилась голова. Он пах оружейной смазкой и кофе. И чем-то ещё, совсем простым, человеческим — потом и ветром. И этот запах вдруг ударил в голову сильнее, чем любой алкоголь. А потом — тишина. Он отстранился так же резко, как и начал. Отшатнулся назад, будто обжёгшись. Будто его собственная кожа предала его. София открыла глаза — она даже не заметила, когда закрыла их. Гоуст стоял в полушаге от неё, тяжело дыша, его грудь ходила ходуном под тканью тактической куртки. Его глаза за маской были широко раскрыты, и в них читался такой же шок, какой, вероятно, был написан на её лице. Он выглядел так, будто только что совершил непоправимую ошибку. Будто переступил черту, за которую никогда не планировал заходить. И при этом он не отводил взгляда. София стояла, вжавшись в стену, не в силах пошевелиться. Ладонь, которой она ударила его минуту назад, всё ещё горела. Но теперь к этому жару добавился другой — на губах. Там, где он коснулся её, пульсировало что-то горячее, живое, пугающее. Воздух перестал поступать в лёгкие. Она сделала судорожный вдох — и поняла, что всё ещё сжимает пальцами рукава его куртки. Она разжала руки. Медленно, будто прощаясь с чем-то важным. Её лицо горело. Губы горели. В груди — там, где должно было быть сердце, — билась паника пополам с запретным, невыносимым восторгом. «Он меня поцеловал, — пронеслось у неё в голове. — Он меня поцеловал». И следом, ледяным душем: «Он — мой капитан». Гоуст резко выпрямился, отходя ещё на шаг. Разрывая магию — или проклятие — этого момента. Его рука дёрнулась к лицу, поправляя сбившуюся балаклаву, но он замер на полпути, будто передумал. — Иди, — хрипло бросил он, отвернувшись. Одно слово. Одно единственное слово, и в нём было всё: и приказ, и мольба, и то, как он не мог смотреть на неё, потому что боялся увидеть в её глазах то, что заставило бы его сделать это снова. София не ответила. Не могла. Язык прилип к нёбу, слова рассыпались в горле не рождёнными. Она развернулась — и побежала. Не пошла. Не поспешила. Побежала, как будто за ней гнались все демоны её прошлого, настоящего и будущего одновременно. Ботинки гулко стучали по бетонным плитам, ветер бил в лицо, холодный воздух обжигал лёгкие, но она не чувствовала ничего, кроме жара на губах. И пульса. Громкого, бешеного пульса в висках, в горле, в кончиках пальцев. Она влетела в коридор, проскочила мимо двух офицеров, которые что-то крикнули ей вслед, но не остановилась. Дверь в их кабинет — она выбила её плечом, не тратя время на ручку, и захлопнула за собой с такой силой, что задребезжали стёкла в шкафу. Стефан, сидевший за своим столом с чашкой кофе, подскочил как ужаленный. — Боже, София, что случилось? — выдохнул он, вглядываясь в её лицо. — Ты белая как мел. И... — он прищурился, — у тебя губы распухли. Ты плакала? Она не плакала. Но слёзы — странные, нелепые, не вовремя — вдруг защипали глаза, и она с силой заморгала, прогоняя их. — Стефан, — выдохнула она, подкатывая стул к его столу и падая на него так, будто ноги больше не держали. — Прости меня, но я рассказала Гоусту про Роберта. Стефан поперхнулся кофе. — Что?! — Я пошла ругаться на него из-за тебя, — затараторила София, не давая ему вставить слова. — Он подумал, что я тебя защищаю, потому что мы встречаемся. Я отвесила ему за это пощёчину. Он разозлился, уволок меня в переулок, мы начали орать друг на друга, я сказала про Роберта, а потом... — Она замолчала, потому что слова кончились. А те, что остались, она не могла произнести вслух. — А потом? — тихо спросил Стефан, отставляя чашку. Его глаза стали серьёзными, внимательными. — София. Что он сделал? Она посмотрела на него. В её глазах плескалась паника. И странный, запретный восторг, который она не могла скрыть, как ни старалась. — Он. Меня. Поцеловал, — выдохнула она, и каждое слово давалось ей с боем. Стефан замер. Медленно моргнул. Открыл рот, закрыл, снова открыл. — Аа... — хрипло протянул он. — Он это сделал, потому что ты сказала, что мы с тобой не вместе, или... — Да я откуда знаю! — взмахнула она руками, вскакивая со стула и тут же падая обратно. — Он просто... он смотрел на меня так, будто видел впервые. А потом поднял балаклаву, и... Она не договорила. Её пальцы сами собой коснулись губ — осторожно, почти благоговейно. — Чёрт, Стефан, — прошептала она. — У него губы горячие. Знаешь? Я думала, он весь изо льда. Но нет. Стефан тихо присвистнул, откидываясь на спинку стула. — Ну, — сказал он с кривой усмешкой, — поздравляю. Ты либо влипла в самые эпичные слухи на базе, либо... — он поднял бровь, — стала объектом интереса самого неприступного человека в радиусе ста миль. София закрыла лицо ладонями, пытаясь унять дрожь в кончиках пальцев. Но губы всё ещё помнили. Всё ещё горели. И она поняла с ужасом и восторгом одновременно: она хочет, чтобы это повторилось.

***

Кабинет капитана Прайса был тем местом, где воздух становился густым не только от сигарного дыма, но и от концентрации власти и опыта. София, стараясь дышать ровно, сидела рядом с Стефаном, чувствуя, как каждый мускул на ее спине напряжен до предела. Комната была заполнена лучшими из лучших. У столпа с картой операции стоял сам капитан Прайс, его  пронзительный взгляд внушал одновременно уважение и безоговорочное доверие. Чуть поодаль, прислонившись к стене с видом человека, которому скучна вся эта бюрократия, но не сама предстоящая стрельба, находился капитан МакТавиш. Рядом с ним, Лейтенант Газ, чье молчаливое присутствие было красноречивее любых слов, лениво перекатывал в пальцах тактический нож. И он. Гоуст. Он стоял напротив них, по другую сторону стола, скрестив руки на груди. Его поза была абсолютно нейтральной, профессиональной. Балаклава скрывала все, кроме взгляда, который был устремлен на Прайса с таким вниманием, будто в мире не существовало ничего, кроме слов командира. Он не посмотрел на Софию ни разу. Ни единого раза. А она не могла смотреть ни на кого другого. «Дыши, Чапман, просто дыши, — судорожно командовала она себе. — Он профессионал. Ты — профессионал. Ничего не произошло. Абсолютно ничего». Но ее губы помнили. Помнили шершавую ткань его балаклавы, а потом — обжигающий контакт с его кожей, жесткую линию его сжатого рта. Она чувствовала этот поцелуй, как клеймо. Казалось, все в комнате должны его видеть. «Он извинился. А потом сделал это. Что это было? Срыв? Проверка? Или...» — ...поэтому мы ударим с двух сторон, — голос Прайса, низкий и властный, вернул ее к реальности. — Соуп и Газ возьмут северный вход. Гоуст, ваше подразделение обеспечит проникновение с юга и прикроет тыл. Гоуст кивнул, коротко и четко. — Понял. Его голос. Тот самый, что шептал «Извини» и затем отдавал приказы сквозь стиснутые зубы. Он звучал ровно, холодно, без единой нотки того хаоса, что бушевал в закоулке всего несколько часов назад. — Чапман. Имя, вырвавшееся из его уст, прозвучало для нее как выстрел. Она выпрямилась так резко, что хрустнула спина. — Капитан — Вы и Стефан будете следить за каждым передвижением, любое отклонение — сразу мне.  — Так точно, — ее голос прозвучал чуть выше обычного, и она почувствовала, как загораются уши. И в этот момент его взгляд, наконец, скользнул по ней. Всего на долю секунды. Быстро, как удар клинка. Безразличный, ледяной, профессиональный. В нем не было ни злости, ни смущения, ни того ошеломленного шока, что она видела раньше. В нем было ровно ничего. И от этого ничего у нее внутри все сжалось в ледяной ком. «Он вычеркнул это. Стер, как стирают пыль со стола. Для него это уже не существует». Прайс что-то говорил о схемах связи, МакТавиш что-то пробормотал Газу, и тот в ответ хрипло усмехнулся. Комната жила своей жизнью, жизнью солдат перед боем. А София сидела, пытаясь совладать с внезапно накатившим на нее чувством стыда и горького разочарования. Он не просто поцеловал ее. Он ворвался в ее пространство, взорвал все ее представления о нем, о себе, о их отношениях «капитан-подчиненный», а теперь просто... отступил. Как будто провел небольшую разведку боем и, получив данные, потерял интерес. — Всем понятна задача? — Прайс обвел комнату взглядом. — Так точно! — прозвучал хор голосов, включая ее собственный. Гоуст повернулся, чтобы выйти, его движение было резким и эффективным. Он прошел мимо нее, не оглядываясь. От него пахло оружейной смазкой, холодным металлом и свежим кофе. Ничего личного. Дверь закрылась за ним, и строевая стойка мгновенно покинула Софию. Она чуть не пошатнулась, чувствуя себя полной идиоткой. «Он прав. Это военная база. А ты стоишь здесь и мечтаешь, как девочка-подросток после первого свидания». Стефан, сидевший рядом, тихо ткнул ее локтем в бок. Его взгляд был полон безмолвного вопроса: «Ну что?» София с силой выдохнула, глядя в пустое место, где только что стоял Гоуст. Она сжала кулаки, чувствуя, как по щекам вновь разливается знакомый жар. Но на этот раз это был не румянец смущения. Это был гнев. Гнев на него, за его способность так легко все отбросить. И на себя — за то, что позволила этому моменту значить для нее так много. Он думал, что все кончено? Что он может просто нажать на переключатель и выключить все, что произошло? «Ошибаешься, капитан, — подумала она, глядя на дверь. — Ты начал эту игру. Но правила будем устанавливать мы оба». — Все в порядке, Чапман? — раздался голос Прайса. Он наблюдал за ней с тем проницательным, отеческим выражением, которое видело все и сразу. София резко выпрямилась, сумев натянуть на лицо маску холодной собранности. — Абсолютно, капитан. Готова к выполнению. Она была солдатом. И солдаты не позволяли себе отвлекаться. Даже на своих загадочных, непроницаемых и до безумия притягательных командиров. Но поцелуй, этот короткий, яростный поцелуй, уже стал ее личной миссией. И она не собиралась отступать.

***

Гоуст занял свою привычную позицию — у стены, скрестив руки на груди. Поза была расслабленной лишь на вид; каждый мускул его тела был натянут как струна, сознание работало с четкостью боевого компьютера, обрабатывая карту, голос Прайса, расставленные фигуры. И ее присутствие. Он чувствовал ее, как радар чувствует малейшее колебание в эфире. Она вошла вместе со своими, и пространство комнаты искривилось, стало плотнее. Он не повернул головы, не посмотрел. Ему не нужно было смотреть. Он видел ее краем зрения — взволнованную, смущенную, излучающую хаос, который нарушал его железный внутренний порядок. «Ошибка. Тактическая, личная, непростительная ошибка». Слова Прайса доносились до него будто сквозь легкую помеху. Его собственный разум, всегда ясный и дисциплинированный, теперь был разделен. Одна часть анализировала схему штурма, другая — с навязчивой точностью — прокручивала вчерашние события. Ее лицо, искаженное гневом. Ошеломительную боль от ее пощечины — не физическую, ту был лишь глухой удар, а удар по его авторитету, который он, черт возьми, заслужил. Ее голос, дрожащий от ярости: «У него муж!» И затем — та тишина, что повисла после ее признания. Тишина, в которой рухнула построенная им версия реальности. И затем... срыв. «Срыв. Слабость. Потеря контроля», — сурово диагностировал он сам себя. Он поднял балаклаву. Он почувствовал прохладный воздух на своей коже — коже, которую годами скрывал от всех. Он увидел ее глаза, широко раскрытые, полные шока и чего-то еще, чего он не захотел опознать. И он совершил нападение. Не поцелуй. Нет. Это был акт агрессии. Отчаянная, глупая попытка... что? Утвердить доминирование? Заставить ее замолчать? Переплавить эту невыносимую, жгучую неловкость во что-то простое, примитивное? Он коснулся ее губ. И на миг его разум, этот отлаженный механизм, опустел. Не было плана, нет задачи, нет базы. Был только шок от контакта. От мягкости. От того, как ее дыхание перехватило. А потом — отступление. Позор. Он отшвырнул ее, буквально и метафорически, и скрылся за тканью, как улитка в раковину. И теперь она стояла здесь. Всего в нескольких метрах. И он чувствовал этот взгляд на себе — горячий, вопрошающий, ожидающий. — Чапман. Он произнес ее фамилию, и его голос прозвучал идеально — ровно, холодно, лишенно всяких интонаций. Военная машина, отдающая приказ. Она выпрямилась, и он позволил своему взгляду, наконец, скользнуть по ней. Быстро. Клинически. Как врач осматривает рану. Он видел напряжение в ее плечах, румянец на щеках, тень замешательства в глазах. И он намеренно погасил в себе все. Он посмотрел на нее так, как смотрел бы на любого другого бойца — безразлично, профессионально, как на инструмент. «Ничего не произошло. Потому что ничего не могло произойти». Ее ответный взгляд был ударом. В нем читалось не только смущение, но и уязвленность. И гнев. Хорошо. Гнев он понимал. Гнев был предсказуем. Гнев можно контролировать. Он видел, как она сжала кулаки, как ее подбородок задрожал. И в глубине, под слоями льда и самоконтроля, что-то едва заметное шевельнулось. Что-то, что он отказался назвать по имени. Прайс закончил брифинг. Гоуст кивнул, подтвердив, что задача ясна, и развернулся, чтобы уйти. Его движение было резким, он прошел мимо нее, не замедляя шага. Запах ее — не духи, просто мыло и порох — на мгновение перебил запах кофе. Он не стал его анализировать. Дверь закрылась, отсекая его от давящей атмосферы комнаты. Он сделал несколько шагов по коридору, и только тогда позволил себе на мгновение замереть, с силой выдохнув воздух, который, казалось, жег ему легкие. «Слабость», — повторил он про себя, и слово это было горьким, как яд. Он ошибся дважды. Сначала, позволив личным подозрениям повлиять на суждение. Затем, позволив эмоциям взять верх над разумом. Третьей ошибки не будет. Он снова стал Гоустом — призраком, тенью, безупречным солдатом. Ее взгляд, полный упрека и вопроса, он отложил в самый дальний угол своего сознания, запер там на тяжелый замок. Были миссии. Были приказы. Была война. Все остальное было несущественно. Он заставил себя в это поверить.