Глава 30. Восемь часов на капитуляцию.

Ковыряя остатки бекона в тарелке, София чуть хмурясь оглядывалась на двери столовой. Обычная утренняя суета базы — гул голосов, лязг посуды, запах свежезаваренного кофе и жареного бекона — всё это раздражало её сегодня каким-то необъяснимым образом. Каждый звук казался слишком громким, каждый свет — слишком ярким. Конечно, сегодня она пришла намеренно рано — даже Стефан ещё не появился, а он всегда был пунктуален, когда дело касалось завтрака. Но... где же Гоуст? Обычно, когда все они приходили в столовую — ещё заспанные, опухшие и нерасторопные, — он уже сидел в своём углу, за дальним столиком у окна, с пустой тарелкой перед собой и попивал чай. Его неподвижная фигура была такой же неотъемлемой частью утра, как и запах кофе. Он был ориентиром. Константой. Точкой отсчёта, по которой она выверяла ход своего дня. Сегодня его не было. И это ощущалось как пропущенный удар сердца. Раздражённо отпихнув от себя тарелку, София опустила взгляд в столешницу. Живот снова болезненно скрутило спазмом — волна боли накатила внезапно, заставив её закусить губу и непроизвольно вцепиться пальцами в край стола. Она не издала ни звука — привыкла терпеть, — но побелевшие костяшки выдавали её состояние. — Ты сегодня рано, — послышался знакомый, слегка хриплый со сна голос. Стефан, зевнув, поставил свой поднос и лениво плюхнулся на стул напротив. Его форма была слегка помятой — видимо, он тоже не выспался. Он потёр глаза, моргнул пару раз, привыкая к свету, и только потом внимательно посмотрел на неё. — Проснулась от жутких спазмов, — поджала губы София, стараясь не морщиться от новой волны боли. — Каждый месяц как в первый раз. Никакого привыкания. Один и тот же ад по расписанию. — У тебя всё есть? — обеспокоенно спросил он, сразу поняв намёк. Его голос из сонного превратился в встревоженный. Он знал её достаточно хорошо, чтобы понимать: если София говорит о боли вслух — значит, она действительно сильная. Обычно она молчит. Терпит. Не жалуется. — Да, — кивнула она, нащупывая в кармане куртки маленькую упаковку таблеток. — Только за обезболом к доку пойду. Потому что если не получу новой порции, то будешь весь день мои душераздирающие стоны слушать вместо перехваченных сообщений. Не думаю, что тебе понравится такой «музыкальный» фон. — Может, отгул? — предложил он, наклоняясь ближе. В его голосе слышалась мягкая, почти отеческая забота. — София, серьезно. Возьми выходной. Никто не умрёт без тебя один день. — Капитан с дырявой ногой работает, а я из-за месячных спать? — фыркнула она, хотя внутри понимала, что он прав. — Забей. Я справлюсь. — Капитан — это капитан, — напомнил Стефан, выпрямляясь и принимая более серьёзный тон. — Сегодня никаких срочных заданий, я сам справлюсь. Честно. Отдохни. — Стефан, не начинай, — она резко махнула рукой, словно отсекая не просто слова, а целую намечающуюся лекцию о вреде рабочего фанатизма. Жест вышел слишком резким — живот отозвался новой вспышкой боли, и она едва заметно поморщилась. Он недовольно вздохнул, коротко и резко, будто выпуская пар. Губы его сжались в упрямую тонкую полоску — он явно готовил новый аргумент, — а в глазах погас тот самый огонёк заботы, что так раздражал её в последнее время. Не потому что она не ценила его беспокойство — просто иногда хотелось, чтобы он не был таким правым. Он отступил. Неохотно, скрепя сердце, но отступил. В воздухе повисла тягостная тишина — густая, как кисель, тяжелая, как свинцовое одеяло. Даже спустя двадцать минут, отмеренных неторопливым тиканьем часов на стене, капитан всё не появлялся в дверях столовой. Обычно его мощная фигура, заполняющая дверной проём, была точным хронометром их дня — ровно в 7:15 он входил, молча брал поднос, наливал чай и садился в свой угол. Его отсутствие ощущалось как всеобщая тревога, как необъявленная чрезвычайная ситуация. К ним уже присоединились Прайс и Газ. Прайс методично, словно разбирая и собирая затвор, уничтожал порцию жареной картошки — вилка двигалась в его руке с той же механической точностью, с какой он обращался с оружием. Газ ел молча, но его взгляд то и дело скользил к дверям — он тоже заметил отсутствие командира. Не хватало только Соупа. И тут он возник, словно из воздуха, вынырнув из полумрака коридора. МакТавиш замер у стола, его лицо озаряла широкая, почти мальчишеская ухмылка — такая, какая появлялась у него только тогда, когда он был свидетелем чего-то по-настоящему удивительного. — Вы не поверите, что я сейчас увидел, — произнёс он, обводя всех весёлым, торжествующим взглядом, явно наслаждаясь моментом. Он даже не сел — стоял, уперев руки в бока, как фокусник после удачного трюка. — Гоуста, идущего на перевязку на костылях? — фыркнул Газ, даже не отрываясь от своей тарелки. Он произнёс это с такой скептической интонацией, что сама мысль показалась абсурдной, словно речь шла о летающем слоне или говорящей собаке. Он поднёс вилку ко рту, явно не ожидая подтверждения. — Да! — выдохнул Соуп, словно его самого долго не пускали на поверхность, и он наконец набрал полные лёгкие воздуха. — Вот, скажите, Кэп, — он обратился к Прайсу, жестом привлекая его внимание, — вы хоть раз видели, чтобы он соблюдал рекомендации медиков? Я — нет! За всё время, что я его знаю — ни разу! Он скорее отстрелит себе ногу, чем будет ходить на костылях. София опустила взгляд, уткнувшись в узор на пластиковой столешнице. Уголки её губ непроизвольно задрожали, и ей пришлось с силой сжать их, чтобы сдержать прорывающуюся наружу улыбку. Внутри всё замирало от торжествующей, тёплой волны. Вчерашний разговор — полный намёков, притворных угроз и опасного флирта, — сработал. Он всё же послушался. Костыли победили. Она представила его на секунду — Гоуста, опирающегося на костыли, с этим вечно недовольным выражением лица, с этой грацией раненого хищника, который отказывается признавать свою уязвимость. Картинка была почти комичной — и от этого улыбка становилась только шире. — Уверен, он ещё не до конца проснулся, — вздохнул Прайс, отодвигая пустую тарелку. В его голосе слышалась лёгкая, почти отеческая усмешка. — Или решил, что костыли — это новый тактический аксессуар. — Это точно, — поддержала София, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она подняла взгляд на Соупа, и в её глазах плясали искорки. — Может, док пригрозил ему ампутацией? Тогда точно не побегаешь. — Можешь сама узнать, — протянул Стефан с полуулыбкой, возвращаясь к своей тарелке. Он уже почти доел завтрак, но, кажется, потерял к еде интерес. — Как раз обезболивающее возьмёшь и заодно проведаешь капитана. Разведка боем в медпункте. — Обезболивающее? — слегка нахмурился Газ, поднимая голову. Его взгляд скользнул по лицу Софии, останавливаясь на синяках под глазами и бледности. Он был наблюдательнее, чем казался. — Это грязный ход, Стефан, очень грязный, — парировала София, бросив на напарника уничтожающий взгляд. Внутри она ликовала — он только что дал ей идеальный предлог. — Ты используешь моё состояние в корыстных целях. — После... стычки с генералом, — нашёлся Соуп, спасая ситуацию — или усугубляя её, — ребра ноют? Он посмотрел на Софию с надеждой, что она подхватит эту версию. — Нет, — вместо неё ответил Стефан, не поднимая головы. — Менструальные спазмы. В воздухе повисла гробовая тишина. Такой тишины София не слышала даже перед штурмом вражеского объекта. Даже Прайс, до этого погружённый в свою еду и, казалось, отстранённый от разговора, медленно опустил вилку и уставился на Стефана тяжёлым, испепеляющим взглядом — тем самым, от которого новобранцы бледнели и начинали заикаться. Газ замер с вилкой на полпути ко рту — так и застыл, будто превратился в статую. Его лицо выражало ледяное недоумение, смешанное с лёгким ужасом. Он переводил взгляд с Стефана на Софию и обратно, явно не зная, что делать с этой информацией. Соуп поперхнулся кофе, закашлялся, сглотнул и, откашлявшись, удивлённо посмотрел на Стефана. — Стефан! — воскликнула София, чувствуя, как лицо заливает краска — от шеи до корней волос. Она готова была провалиться сквозь землю, но вместо этого схватила со стола салфетку и, кажется, готова была задушить им своего напарника. Её смущение было ярче возмущения. — Возьми чёртов отгул, — прошипел он, и в его голосе уже не было злости — лишь сдавленное раздражение от собственной неуклюжести и... беспокойства. Он смотрел на её побледневшее лицо, на тень усталости под глазами, на то, как она сидит слегка скрючившись, пытаясь скрыть боль, — и его это бесило куда больше, чем любые «стоны». — И прекрати геройствовать. Ты не железная. — Я способна работать, — возразила она, но уже без прежнего огня, скорее по инерции. — И какого чёрта? Ты мог придумать что-то более... деликатное? Например, «мигрень»? «Радикулит»? «Проблемы с позвоночником»? — Да, Стефан, это... немного бестактно, — осторожно встрял Соуп, переводя взгляд с одного напарника на другого. Он видел и упрямство Софии, и искреннее беспокойство Стефана, запрятанное под слоем грубости. — Все мы, конечно, прекрасно обо всём догадываемся, но... вслух-то не выносим. Особенно в такой... прямой форме. Есть вещи, которые лучше оставлять за скобками. Стефан тяжко вздохнул и провёл рукой по лицу — жест усталости и раздражения на самого себя. — Ладно, — пробормотал он, наконец поднимая на Софию взгляд. В его глазах читалось не осуждение, а усталая досада — и тень вины за то, что сболтнул лишнего. — Прости. Погорячился. Но чёрт возьми, София, ты вся вымотана. Я не хочу слушать твои стоны не потому, что они мне мешают, а потому что знаю — ты терпишь до последнего. И делаешь вид, что всё нормально, когда это не так. Он замолчал — не потому что нечего было сказать, а потому что сказал главное. И этого было достаточно. — Сплетники, — отрезала София, пытаясь восстановить хоть какую-то видимость достоинства. — Одни сплетники вокруг. Газ молча кивнул, пряча усмешку в кружку с кофе. Его глаза смеялись, хотя лицо оставалось непроницаемым. — И всё же, — продолжила она, поднимаясь из-за стола, — я работаю сегодня. Даже если мне придётся привязать грелку под спортивки и ходить с таким видом, будто я проглотила арбуз. Газ хмыкнул: — Это был бы отличный способ обмануть врага. Зачем бронежилет, когда можно просто сказать «у меня проблемы с животом»? Никто не станет стрелять в женщину с таким лицом. — Да уж, — подхватил Соуп, включаясь в разговор, — тогда бы, глядишь, и мировые конфликты решались быстрее. Сплошная дипломатия и забота о самочувствии противоположной стороны. Никаких переговоров — только грелки и шоколад. — Эй! — возмутилась София, хотя в уголках её губ уже играла сдавленная улыбка. Она чувствовала, что они пытаются её разрядить, поддержать, и это было... приятно. Даже сквозь боль. — То есть, по-твоему, все мировые конфликты из-за месячных? Какой жестокий сексизм, МакТавиш. Я сейчас почувствую себя настолько оскорблённой, что мне понадобится целых два отгула. И мороженое. Шоколадное. Соуп засмеялся, поднимая руки в шутливой капитуляции. — Ни в коем случае! — воскликнул он. — Я лишь намекаю на успокаивающий эффект всеобщей заботы. Но два отгула и мороженое — это уже серьёзная заявка. Думаю, капитану придётся рассмотреть её вне очереди. Представляешь его лицо, когда он увидит рапорт: «Прошу предоставить отгул в связи с... хм... форс-мажорными обстоятельствами циклического характера»? Прайс, всё так же не поднимая глаз от тарелки, невозмутимо сделал очередную пометку на полях своего блокнота — привычка, которую он никогда не оставлял даже за завтраком, — и произнёс: — Мороженое — за счёт заинтересованной стороны. Соуп, ты только что добровольно вызвался спонсировать реабилитацию боевого духа напарницы. — Эй, это же явный грабёж! — попытался возразить Соуп, но было поздно — Прайс уже записал что-то в свой блокнот, и этот жест означал окончательный вердикт. — Ладно, пойду тогда в комнату, — поднявшись, София немного поморщилась — слишком резкое движение снова отозвалось болью. — В обед приду и нагружу тебя по полной за грязные методы, Стефан. Готовься. — Она твой босс, Стефан, — напомнил Прайс, даже не поворачивая головы. — И может тебя даже оштрафовать. За разглашение медицинской информации без согласия пациента. — Дисциплинарное взыскание от Софии? — хмыкнул Стефан, явно не страшась этого. Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди с видом человека, который только что выиграл спор. — Я это переживу. — Попрошу помощи вышестоящих, — парировала София. Её голос звучал игриво, но в глазах плясали опасные искорки. — Думаю, Гоуст поможет мне. — Уверен, помощь понадобится тебе, — усмехнулся Стефан. — Думаю, Гоуст встанет на мою сторону. Мы же мужчины, понимаем друг друга без слов. Он произнёс это с такой бравадой, будто объявил шах и мат, будто только что разбил армию противника одним ходом. Его лицо сияло уверенностью. Но Прайс лишь поднял бровь — медленно, выразительно, — и в его взгляде заплясали опасные искорки. — О? — капитан медленно отложил приборы. Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди, принимая позу судьи, выносящего приговор. — Значит, вы считаете, что Гоуст, человек, для которого устав и субординация — второй язык, поддержит того, кто публично оскорбил своего непосредственного начальника, раскрыв её личные медицинские данные без согласия? Интересная трактовка. Очень интересная. Стефан почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он представлял себе другую реакцию — снисходительную улыбку, одобрение, мужскую солидарность. Но не это холодное, логичное разоблачение, от которого захотелось провалиться сквозь пол вместе с Софией. — Я... — начал он, но Прайс его перебил, даже не повышая голоса. — Позвольте мне тогда спрогнозировать развитие событий, — продолжил он, наклоняясь вперёд. — Мисс София, будучи профессионалом, не станет устраивать истерику. Она просто спокойно изложит ситуацию Гоусту. И знаете, что он сделает? Капитан выдержал паузу, дав словам пропитаться весом. — Он не станет вас покрывать, — сказал Прайс, и его голос стал тише, но от этого только весомее, будто каждое слово было свинцовым грузилом. — Он посмотрит на вас своим ледяным взглядом — знаете, тем самым, от которого новобранцы седеют на глазах, — и спросит всего одно слово: «Почему?». И поверьте, после этого вопроса вы сами захотите сбегать за самым лучшим мороженым на базе. Шоколадным. С орехами. Двойную порцию. Стефан замер, глотая воздух. Мысленный образ Гоуста — с его непроницаемым лицом, с пронзительным, оценивающим взглядом — заставил его поёжиться. Бравада испарилась без следа. — Так точно, капитан, — глухо проговорил он, опуская глаза. — Я... я всё понял. Прости, София. — Соуп — мороженое — шоколадное, Стефан — работай, капитан — кофе, Газ — хорошего дня, — напоследок, скороговоркой проговорила девушка, разворачиваясь к выходу. — Всем всё ясно? Она вышла в коридор, чувствуя, как напряжение в спине медленно отпускает. Но боль — эта сводящая с ума, пульсирующая боль внизу живота — никуда не делась. Она сделала глубокий вдох и направилась в медпункт. Медпункт встретил её стерильной чистотой, запахом антисептика и тихим, успокаивающим гудением холодильников с медикаментами. Белые стены, белые простыни, белые халаты — всё здесь было выдержано в клинических тонах, призванных успокаивать пациентов. София чувствовала себя здесь уютно, слишком много раз бывала. — Док, есть какое-нибудь обезболивающее? — немного улыбнувшись, спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Из-за ширмы в дальнем углу кабинета показалась голова врача. — Есть, тебе от чего? — уточнил он, вытирая руки полотенцем. В этот момент ширма слегка качнулась, и София заметила на полу рядом с ней пару армейских ботинок. Очень знакомых ботинок. Сердце её провалилось куда-то в пятки. — От… э-э… спазмов, — выдавила она, не отводя взгляда от темного пространства за ширмой, в котором теперь угадывалась высокая, неподвижная фигура. Доктор, ни о чём не подозревая, полез в аптечный шкафчик. — Спазмы бывают разные, — пробормотал он. — Мышечные, желудочные… — Думаю… мышечные…? — неуверенно протянула она, чуть поморщившись и жестом попытавшись обозначить область низа живота. Из-за ширмы, отделяющей одну из коек, раздался короткий, сдержданный вздох — сухой, почти незаметный, такой, какой издаёт человек, которого раздражает необходимость вмешиваться в чужой разговор. София замерла. Она узнала этот вздох. — Док, — прозвучал ровный, лишённый эмоций голос Гоуста. Спокойный, холодный, как зимний ветер. — Это сагиттальные спазмы гладкой мускулатуры миометрия. Ей нужен миотропный спазмолитик, а не миорелаксант. Синяя упаковка. Вторая полка слева. Воцарилась тишина — такая глубокая, что София услышала, как у неё самой застучало сердце. Она замерла, не зная, куда смотреть. В голове билась одна мысль: он всё слышал. Всё. От начала до конца. Доктор медленно повернулся к ширме, на его лице застыло выражение лёгкого шока. Он смотрел на неё так, будто она только что заговорила с ним на неизвестном языке. — Выходит, у нас тут не только пациент, но и диагност, — проговорил он, наконец находя нужную упаковку и протягивая её Софии. В его голосе слышалось новое, почтительное уважение. София взяла таблетки, чувствуя, как горит всё лицо — от шеи до корней волос. Ей хотелось провалиться сквозь пол, раствориться в воздухе, исчезнуть. — Спасибо, — прошептала она, бросая быстрый взгляд на ширму. — Не смешивать с кофеином, — снова раздался оттуда бесстрастный голос. — И прими горизонтальное положение. Эффект наступит быстрее. София кивнула, хотя он вряд ли это видел, сжав в руке заветную упаковку. Тёплый пластик блистера — такой маленький, такой обычный — казался сейчас самым важным предметом в мире. Мысль о том, что Гоуст не только всё слышал, но и поставил ей медицинский диагноз с латинскими терминами, как профессор на лекции, была одновременно невыносимо стыдной и... странно заботливой. — Un bon capitaine ou un petit ami sensible? — склонившись к её уху, шепнул док, чуть усмехнувшись. Он, кажется, начинал получать удовольствие от этой сцены. — Capitaine, — без раздумий ответила София, чувствуя, как жар приливает к щекам с новой силой. Док кивнул, пряча улыбку.

***

Выпив сразу две таблетки София плюхнулась на свою койку, наконец позволяя себе расслабиться. Она болезненно зашипела, вжимаясь лицом в прохладную подушку, когда спазм с новой силой скрутил низ живота. Пододеяльник пах хозяйственным мылом и стерильностью — непривычно, но успокаивающе. В полной тишине комнаты её собственное дыхание казалось неестественно громким. Она зажмурилась, стараясь перетерпеть волну боли, вжимаясь в прохладную ткань подушки. Где-то на границе сознания она услышала шорох — ткань, шаги, приглушённое движение. Но сил открыть глаза уже не было. Таблетки уже подействовали, усталость навалилась бетонной плитой, и тело требовало одного — отключиться. Кто-то подошёл к её койке. Бесшумно. Она почувствовала это кожей — лёгкое изменение температуры воздуха, едва уловимое колебание пространства. Потом её накрыли одеялом — поправили, подоткнули края, как делают с детьми, которые не могут заснуть без уюта. И что-то в шуршащей обёртке легло рядом с подушкой. «Сладкое...» — пронеслась в сонном сознании догадка. Но вместо того чтобы исчезнуть, гость остался в комнате. Край матраса едва заметно прогнулся под чужой тяжестью. София сквозь дрёму почувствовала тепло, исходящее от сидящей рядом фигуры, и лёгкий запах оружейной смазки, смешанный с холодным воздухом с улицы. Он не трогал её, не пытался разбудить. Просто сидел. В полной тишине, нарушаемой лишь её ровным дыханием и редкими вздохами, когда остаточная боль пробегала по животу. Казалось, он на слух сверял её состояние, как инженер прислушивается к работе сложного механизма — сверял каждый вдох, каждый выдох, каждое движение. Сон постепенно отпускал её. Таблетки начали действовать — тупая, ноющая боль отступила на задний план, стала глуше, дальше. Не открывая глаз, она прошептала: — Гоуст? — Да? — его голос был рядом, низкий и спокойный. — Это вычтут из моей зарплаты? — в голосе слышалась лёгкая, усталая усмешка. В тишине прозвучал короткий, сдержанный выдох — самое близкое к усмешке, на что он, казалось, был способен. — Нет, — его голос по-прежнему был ровным и низким. — Но если не восстановишься к утреннему брифингу, вычтут за срыв. Медицинский осмотр — это не отгул. В его тоне не было ни капли шутки, только суровая констатация факта. Но для Софии, которая уже начинала понимать его скупой язык, это прозвучало как «Мне важно, чтобы ты была в строю». Как «я здесь, потому что хочу убедиться, что ты в порядке». — Поняла, — она с трудом сдержала улыбку, притворно-серьёзно кивнув в подушку. — То есть, это инвестиция в будущую эффективность подразделения. — Именно так, — он поднялся, и матрас едва заметно распрямился. Но вместо того чтобы уйти, он задержался. София почувствовала, как его тень накрывает её. Его пальцы — лёгкие и точные, холодноватые — на мгновение коснулись её виска, отводя прядь волос с лица. Жест был настолько непривычно нежным, что у Софии перехватило дыхание. Рука, привыкшая сжимать оружие, сейчас касалась её с такой осторожностью, будто она была сделана из самого тонкого стекла. — Постараюсь объяснить своей матке её бесполезность, — хмыкнула она, приоткрыв один глаз, чтобы увидеть его реакцию, балаклавы на нем, на удивление не было. — И напомнить ей о долге перед страной. Может, подействует? В углу его губ дрогнула тень улыбки. Он снова наклонился, и на этот раз его губы коснулись не лба, а уголка её рта — по-солдатски чётко, коротко и на удивление тепло. — Скажи ей, что у неё есть ровно одиннадцать часов на капитуляцию, — прошептал он ей в ухо низким, почти интимным тоном, которым обычно отдавал приказы на поле боя. — Иначе будут задействованы тяжёлые средства. — Какие же? — лукаво уточнила она, приподнимаясь на локте. Её глаза блестели от любопытства и усталой неги, на губах застыла дразнящая улыбка. Он задержался у кровати, его тень накрывала её целиком, как крыло хищной птицы. В его взгляде читалась твёрдая решимость — такая же, как перед штурмом, только сейчас поле боя было совсем другим. — Оргазм вызывает мощный выброс эндорфинов — природных обезболивающих, — начал он ровным, лекторским тоном, словно докладывал на медицинском брифинге. — Их действие может значительно снизить восприятие боли. Возбуждение увеличивает приток крови к половым органам, что помогает расслабить мышцы тазового дна и улучшить кровоснабжение матки, потенциально уменьшая болезненные спазмы. Он говорил. Ровно. Спокойно. Без тени смущения. София смотрела на него, и её лицо становилось всё краснее. Она открыла рот, чтобы найти хоть какой-то ответ — шутливый, возмущённый, что угодно, — но слова застряли в горле. Она ощутила, как горячая волна стыда и одновременно какого-то дикого, нелепого веселья поднимается от груди к лицу. Он выдержал её растерянный взгляд с непроницаемым выражением, не моргнув ни разу. — Ты... ты это серьёзно? — наконец выдавила она, чувствуя, что её голос звучит на октаву выше обычного. — Ты сейчас прочитал мне лекцию по гинекологии? — Я прочитал тебе краткий обзор физиологических механизмов обезболивания, — поправил он, и уголок его рта дрогнул чуть заметнее. — В рамках заботы о личном составе. — Заботы о личном составе? — София прищурилась, чувствуя, как внутри всё кипит от смеси смущения и восхищения его наглостью. — Ты собираешься лечить меня... оргазмами? В рамках устава? — Если потребуется, — ответил он с каменным лицом, но в глазах уже плясали чёртики. — И это, по-твоему, входит в должностные обязанности капитана? — В расширенные, — он склонил голову набок, рассматривая её. — Забота о моральном и физическом состоянии подчинённых — прямая обязанность командира. Она не выдержала и рассмеялась — тихо, сдавленно, почти беззвучно. — Ты невыносим. — Знаю. Он наклонился и поцеловал её — коротко, почти целомудренно, в уголок губ. Без того огня, что был в их прошлых поцелуях. Тихо. Уютно. По-домашнему. — Спи, — сказал он, отстраняясь. — И не геройствуй. Это приказ. — Есть, капитан, — прошептала она. Он взял её руку, поднёс к своим губам и поцеловал кончики пальцев. Один за другим. Медленно. Почти благоговейно. София смотрела на это, чувствуя, как внутри разливается тепло, не имеющее никакого отношения к таблеткам. Она поймала его взгляд и вдруг поняла — он серьёзно. Он действительно готов сидеть здесь, на жёстком стуле, пока она не уснёт. Потому что она боится боли. Потому что он это знает. Потому что он здесь. — Саймон, — тихо позвала она. — Да? — Твоя нога... тебе самому нужно отдыхать. Иди. — Уйду, когда удостоверюсь, что с тобой все хорошо, — ответил он. Твёрдо. Бескомпромиссно. Она не стала спорить. Закрыла глаза, чувствуя тепло его присутствия рядом. — Ладно, — наконец выдавила она, капитулируя под его настойчивым взглядом. — Что док сказал? — кивнув на его бедро уточнила она. — Прошёл всего день, — он слегка напрягся, и это было единственным признаком дискомфорта. — Док сказал, что повезло. Кость не задела, но швы... требуют соблюдения режима. Но София не отступала. Она приподнялась на кровати, и её взгляд стал твёрдым, почти начальственным. — Саймон, — произнесла она его имя с такой интонацией, от которой он невольно выпрямился. — Ты только что прочёл мне целую лекцию о важности заботы о себе. Неужели думаешь, что это правило не распространяется на тебя? Он замер, пойманный собственными словами. Его пальцы непроизвольно дёрнулись, будто пытаясь нащупать скрытую под одеждой повязку на бедре. — Док велел не нагружать ногу и следить, чтобы швы не разошлись, — наконец выдавил он, капитулируя под её настойчивым взглядом. — И менять антисептику каждые восемь часов. — Вот видишь, — она удовлетворённо откинулась на подушки, но её глаза по-прежнему внимательно следили за ним, ловя каждое движение. — Я забочусь о матке, ты — о ноге. Честно? Равноценный обмен. Уголок его губ дрогнул в слабой улыбке — той самой, редкой, ради которой стоило жить. — Честно, — он кивнул, поднимаясь и поправляя костыли, прислонённые к стене. — Но моя рана ведёт себя куда дисциплинированнее, чем твоя матка. Она хотя бы не устраивает бунт каждый месяц. София фыркнула, несмотря на боль, и швырнула в него подушкой, которая мягко угодила ему в грудь. — Ложись спать, — вернув ей подушку, Гоуст жестом указал на постель. — Приказ. Восстановить боеспособность к утру. — Так точно, капитан, — улыбнулась София, натягивая одеяло до подбородка. — Повинуюсь. Только вашим приказам. Она услышала его тихий, сдержанный смех — низкий, грудной, почти неслышный для чужого уха. Это был редкий звук, который она слышала всего несколько раз за всё их время вместе, и каждый раз он заставлял её сердце биться быстрее. — Брифинг завтра в восемь, — напомнил он, и его ладонь легла на её макушку. Тяжёлая, тёплая, на удивление нежная. Этот простой жест говорил о многом — «я здесь», «ты не одна», «я рядом». Он задержался на секунду, словно заряжая её своим спокойствием, своим теплом, своей уверенностью. Потом его тень скользнула по стене, и дверь закрылась без единого щелчка. София осталась одна в тишине, но ощущение его присутствия не исчезло. Напротив — оно словно заполнило комнату, стало невидимым, но прочным щитом между ней и болью. Она повернулась на бок, прижавшись щекой к тому месту на подушке, где только что лежала его ладонь. Ещё хранившему тепло его пальцев. «Восемь часов», — мысленно повторила она, но на этот раз мысль о раннем подъёме не вызывала раздражения. С ним — даже брифинг в восемь утра был не наказанием, а свиданием. Она закрыла глаза. Боль отступила — не полностью, не до конца, но стала терпимой. Таблетки, тепло одеяла, запах антисептика и где-то глубоко внутри — тёплое, надёжное чувство, что она не одна. Что он рядом. Что он придёт завтра утром, с костылями, с непроницаемым лицом и чаем в термокружке. Что он будет сидеть в своём углу в столовой, и мир снова встанет на свои места. Она улыбнулась в подушку. — Спокойной ночи, капитан, — прошептала она в пустоту. В ответ — только тишина. Но ей показалось, или где-то в коридоре, за дверью, чьи-то шаги замедлились на секунду, прежде чем удалиться?