Вернутся к фанфику
Когда говорят о будущем, черти смеются
12 сентября 2026, 18:54Вопреки прогнозам Кочо, процесс восстановления столпа нисколько не замедлился, а, напротив, бежал с бешенной скоростью. К концу месяца прибывания в поместье Бабочки, Ренгоку уже откровенно заскучал и ждал выписки.
Сенджуро хоть и навещал его почти каждое утро, но даже ради таких встреч, перспектива задерживаться на больничной койке не радовала. От отца же новостей так и не появилось., брат лишь виновато отводил взгляд на всех вопросах касаемо дома, но Кеджуро не унывал: с момента визита Тенгена, его состояние заметно улучшилось. И если по первенству, мечник едва ли до столовой своими силами дотягивал, то теперь был бодр и полон духа вернуться к прежней форме. Стал посещать зарядки и медитации, хоть Шинобу и встеречала это весьма скептически. На осмотрах и раздачах лекарств она лишь головой качала, недоумевая над причинами таких улучшений. Сводилось к одному: проявление метки.
Кеджуро такой расклад по началу считал чуть ли не даром. Кровь бурлила, мышцы молили о нагрузке, а все полученные им раны заживали и чесались, особенно левая глазница. Вероятно, последственное раздражение от заживляющей мази, которую ему выписала хашира.
Кстати говоря о столпе звука., с тем Ренгоку пока больше не виделся, но чем то исключительным то не считал: по службе им редко доводилось часто встречаться. Хоть в душе, признаться, и хотелось.
В один из дней, Узуй сам дал о себе знать. Как гром в небе, своим визитом нагрянула на него Нидзимару*, передав своеобразную посылку от хозяина. Сказать, что Кеджуро оказался удивлен тем, что ему предназначалось, было преуменьшением. Гребень. Женский гребень для волос, украшенный яркими камнями и весьма недешевый.
Долго он тем вечером просидел смущенный, не решаясь расчесать спутанные волосы столь диковенной для мужчины вещицей. Решится ли он воспользоваться им после?
Да. К собственному стыду, разумеется, и в тайне от окружающих.
В последствие, будни в ожидании скорой выписки текли не так красочно. Уже через пару дней столп насекомого должна будет провести финальный осмотр его тела, перед тем как он вернётся домой. А к тому моменту Кеджуро не отпускало волнение. Многое за время лечения изменилось. И в столпе пламени в том числе., все чаще он стал замечать за собой то, что раньше ему было не свойственно: обострившуюся бессоницу в стенах своей палаты, новые пищевые привычки в виде неутоляемого аппетита и даже эту странную "аллергию" при свете дня.
Ночной сон окончательно перестал давать знать о себе, медитации не брали, а выпрошенные у Кочо настойки помогали лишь на пару часов уйти в дрëму. Часы в ожидании рассвета проходили скудно: Ренгоку усмирял себя тем, что то, вероятно, из-за сбитого режима и привычки толком не спать по ночам. Занимал себя легкими тренировками и едва дотягивал до завтрака.Теперь голод волновал желудок почти всегда. Бабочки лишь улыбались его аппетиту, приговаривая об этом, как о хорошем знаке. Кеджуро умалчивал.
Умалчивал о том, что несмотря на полноценное питание в поместье едва ли чувствовал себя сытым. О том, как кусал голод в позднее время после ужина. Было стыдно, но Кеджуро старался наедаться до отвала, обманывая организм ощущением тяжести. Это едва ли насыщало., и совсем уж откровенно пугало. Он всегда любил поесть, но то, что происходило сейчас было странным для любого человека. В такие моменты, мысли не вели весьма законно и обыденно к еде. Он попросту перестал думать о ней, а пустота внутри росла пропорционально съеденному.
Тем не менее, ни с кем об этом он не делился. Жаловаться Шинобу о тревогах ему не позволяло воспитание и банальное желание не подавать ей причин задерживать себя в поместье. А поводы были.
Обыденностью сталось, выходя днями на солнце, чтобы размять тело, охватывающий кожу странный зуд и раздражение. Глазница под повязкой теперь стала чесаться нестерпимо., руки так и просились залезть под ткань, но хашира останавливал себя упоминанием свежих шрамов на теле.
Отмахиваться от неутолимого голода и часотки природой метки впредь было глупо. То, что медленно прорастало и укоренялось внутри, грозилось вспыхнуть в глазах окружающих.
Все чаще стало казаться, что что-то неописуемо важное, будто ключ к спасению, тлело в груди. Вид собственного лица в отражении зеркал, нездоровая погоня за мыслями в голове. Ощущение, нечто давящего прозрения наступало на пятки, а Ренгоку, сам того не осознавая, бежал. Прятался за меткой, о которой ничего не знал, коротал выдуманный себе срок и даже..не врал, нет. Не приблежал себя к главному источнику необъяснимых и так хорошо известных каждому охотнику признаков.
Этой ночью он уснул. Уснул, так просто сморенный усталостью и поглащающим по частям безумием. И впервые, за последние дни в больнице, всерьез провалился в хороший сон.
***
Его звали.
Всë, чем горели импульсы., всë, чем движели мышцы и разгорались внутренности, было приковано к одному образу и мысли. Откликнуться. Каждая клетка в теле, будто чужая, подчинялась и сгорала в попытке воспротивиться.
"Очнись!"
Пульсом в висках застучало странное эхо.
"Не поддавайся, Кедзюро!"
Голос, заглушивший волю поддасться бреду и хлеставший ливнем дождь. Грязь, чавкающую под босыми ступнями. Он словно вытягивал разум из пелены, приводил в себя, чтобы Кеджуро смог осознать - глаза его не были закрыты. Именно оба глаза.
И что шёл он отнюдь не во сне, а наяву. Только тогда мечник вдруг ощутил, что был промокшим насквозь., взмокшую кожу кусал ледяной ветер, ныли от ссадин и боли голые пятки. Ноги рефлекторно вели свинцовой поступью по мокрой земле, следуя неизвестному ориентиру. Остановиться вышло не сразу, вышло, пошатываясь, рухнуть на колени от резкого прелива головокружения. Всё шумело, неслось с бешенной скоростью, мешая подступившие воспоминания и картинку вокруг. Вот опушка, уводящая в тьму чащи леса. Что-то привело его сюда, а что-то остановило на самой гране между её просветом и чернеющим морем древесных крон.
Вернее, кто-то. Вполне конкретный образ восставал из мертвых, цеплясь, давая понять - их связь куда ближе, чем столпу того хотелось. В воспаленном сознании разом без штурма сдавались последние оплоты прежних убеждений. Во всех красках всплывал рассвет на железных путях, то, как Аказа..язык у Кеджуро не поворачивался сказать "поцеловал". Клеймил собственной плотью и кровью.
Проносился услышанный на гране смерти грохот фейерверков, пламенно-проклянающий взгляд. Приказ выжить от того, кто убивал без раскаянья.
"Так живи же, Кедзюро!"
Всë это время в нем говорила его, демоническая кровь. Тело восстанавливалось благодаря тому грязному бессмертию, с которым род Ренгоку боролся испокон веков. А столп позволял этому развиваться, не предавал значения той цене, что возвращала его к жизни.
"Твое предложение, Аказа, я приму только если позволишь мне отрубить тебе голову!"
Он сам себе подписал приговор теми словами. Ужасным, почти добивающим служило то, что при всëм отвращении к себе, желудок грыз дикий голод. Будто клубок разъяренных змей жеглял его изнутри, велел не слушать Аказу и...и сделать что?
Во рту скопилась слюна. Мужчина поспешил со всей дури удариться головой о землю., до шума в ушах и подступивших слез. Всë снова зарябило., он попытался утереть влагу и пот с лица, но то не помогло.Что-то мешало, было инородно раздражающим.
Руки сорвали повязку с левого глаза так, будто само ее существование организм непереносимо отторгал. Всё это время Кеджуро старался не глядеть туда, разве был смысл, когда уверен, что глазница пуста?
Теперь, что-то на уровне инстинкта твердило ему об обратном. Он проморгался, пытаясь сглотнуть подступившую горечь. Изображение плыло, искажалось с левой стороны, но при этом вновь преобрело целостность, даже излишнюю четкость в сумраке. По хребту прошлись мурашки. Столп по инерции дернулся к поясу на бедре, но там его ждала непривычная пустота. Катана - его продолжение, его гордость, с которой он никогда не расставался, не висела успокаивающим грузом в ножнах.
На нем из одежды то был одет лишь комплект черной истребительской формы на заклепках и ремне.
Под шквалом погоды и ненависти к себе, столп пламени желал испепелить всё здесь и сейчас. Чувства ухнули куда-то вниз, остатки надежды дрожали в ладонях, царапая себя до синюшных следов на запястях. Сердце, бешенно отплясывавшее под ребрами, с каждой вибрацией ритма на порядок сбивалось и холодело. Давало осознать: Ренгоку прибывал на распутье, и не столь своей, сколько множества других жизний тех, кем он дорожил. Так продолжаться просто не могло., не позволит он себе жить дальше, зная, что однажды потеряет контроль и станет таким же монстром.
-Что..что мне делать..?!
Сломленный, больше походящий на животный вопль потонул в шуме ливня и собственном отчаянии. Никто из его призраков так и не ответил ему. Лишь непривычный лед растекался по венам. Хотелось выгнать всю эту чернь одним запалом., техникой испепелившей бы без остатка и его, и притаившуюся в нем скверну.
Вот и корпус дернулся, в голове стало пустынно, как вдруг..
Почему-то именно сейчас вспомнился ему образ отца. Хмурый, источающий строгость и равнодушие - таким его помнил Сенджуро. Кеджуро же помнил время, когда видел его другим: моложе, не лишенным строгости, но с присущем задором и отцовской участностью. Идеал в детских глазах. И, как бы Кеджуро не пытался проявить хоть каплю неуважения к выбору Шинжуро бросить пост столпа и детей, не мог. Для него тот был по-прежнему тем, кого он уважал и кому не перечил. Даже будучи в отставке и запое он не забывал о том, кто он. Гордился своим родом, родом Ренгоку.
Мечника охватил нестерпимый стыд. Что бы сказал отец, узнав обо всём?
"Ничего бы он не сказал. Для него бы стало несмываемым позором узнать, что его сын в демона обращается.
Убил бы на месте."
Последний наследник, столп пламени - даже новость о нем как о самоубийце навсегда заставит отца стыдиться его героизма., что и говорить об участи корпуса, когда его верные товарищи вдруг узнают, что один из них и оказался тварью, с которыми они боролись.
"Отец, а что происходит с теми истребителями, которых обратили в демоны?" - о, он хорошо помнил, как задал этот вопрос в детстве. Когда только узнал об о'ни, о своем предназначении в семье Ренгоку. Шинжуро этот интерес тогда не оценил. Смерил его тяжелым взглядом и без сомнений и мягкости к детскому сердцу отрезал:
"То же самое, что и с остальными. Трусы и слабаки, решившиеся на это добровольно, должны быть убиты. Те, что сохранили в себе хоть подобие чести..
Совершают сеппуку с применением кайсяку.*"
***
То, как Ренгоку добрался обратно в пометье Бабочки, он помнил смутно. Возвращался по собственным следам боязливо, опасаясь попасться кому-то на глаза в таком виде. К моменту, когда он с внутреннего двора заявился в палату за катаной, уже приближался рассвет. В больничном помещении царил настоящий бардак: по дощатому полу цепочкой грязи тянулись отпечатки его ног, бамбуковые сëдзë были наполовину открыты в сад и заметно разбиты по краям.
Хашира поежился: это он сумел такое натворить?
Ему нужно было поторопиться.
Он вытянул из под хлипкой кровати тесемку с вещами, которую передал Сенжуро на днях. Накинул обувь.
Из аккуратно сложенной стопки вещей на него выглядывали полы пламенного хаори. Он замер, буравя ткань взглядом., тело вновь желало ощутить фантомный жар. Надеть так и не смог: не подобало одежде его предков носиться на демоне.
Впрочем, с собой взять следовало., как минимум, чтобы отдать Сенджуро(под каким предлогом он пока старался не думать).
Не сразу решился и взять в руки меч., потянувшись к нему медленно, точно в тот же миг мечника проклянут все его жизненные принципы, которые он собирался разрушить. Прокляла только совесть.
Уже уходя, он вдруг опомнился, что всë это время был без повязки. "Теперь в ней нет необходимости" - шептало на подкорке. Но расстаться с ней означало полностью отринуть то человеческое увечье, слабость, не свойственную бессмертию. И принять то, что скрывалось под тканью.
Грякнул выдвижной ящик прикроватной тумбы. Сверкнуло миниатюрное кругленькое зеркальце с ручкой., простое, но добротное даже годы спустя. Когда-то им пользавалась Рука. Ренгоку же имел при себе предмет из практичности.
Взгляд потонул в зеркале. Полу прикрытое веко в отражении оставляло надежду на бред, на то, что он всерьёз поврежден не только телом, но и рассудком. Однако, и без особых ухищрений было заметно характерную белёсость склеры, скрытую под ресницами.
Больше Кеджуро не медлил. Повязал сорванный с груди бинт поверх левой глазницы, зафиксировав на голове. Сунул за пазуху маленькое зеркальце и подарок Тенгена., отчего-то та вещица грела опустевшее сердце. И поспешил навсегда покинуть поместье Бабочки.
Дорогой направился через лес: нервировало поднявшееся на небосвод солнце и близость к местным деревням. В нынешнем состояни пугала даже сама возможность контакта с безоружными людьми.
Спина прямая, как стрела, походка шевствовала привычно бодрая, устремленная. Кеджуро сам невольно поражался внутренней стойкости в выборе, на который себя обрекал. И правильности своего пути. В месте, куда он направлялся, демону был путь заказан. Оставалась вера - раз обращение еще не окончено, его просьбу о помощи не бросят на ветер. Ояката-сама никогда еще не отказывал тем, кто в нем нуждался.
Поместье Убуясики - территория совершенно секретная., не разглашалось о ее местонахождении даже самим столпам. Каждый из них оказывался на закрытых собраниях внутри поместья лишь по исключительной важности и делам корпуса. Добраться туда в том числе задача не из легких., нужно было прибыть на труднодоступную гору, окруженную глицинией, к северу от поместья Шинобу. Это являлось лишь отправной точкой.
Кеджуро торопился на встречу с главой и ей же страшился., то была та нервная спешка, присущая тем, у кого не было времени и, в еще большем остатке, иного решения. Путь без привалов или остановок на отдых пронёсся на чистом адреналине: у горного подножия он оказался меньше, чем за наступивший на горизонте закат дня. Запах глициний дал знать о себе раньше, чем раскинувшийся сад открылся глазу. Могучие деревья - безликие стражи на пути к поместью, завораживающие своей красой, теперь еще и вселяли в мечника дикую настороженность. Не ужас, ничего из тех присутствующих отвращений у демонах при виде нежно-сиреневых бутонов, но отличительную тревогу.
"Пока что", - уверенно подсказывало подсознание. И гнало вперед, не оставляя сомнений в дальнейших действиях.
Жжение, сравнимое с тем, что проникало под кожу при попадании солнечных лучей, участилось, когда он оказался в самом центре глициниевой рощи. Четыре наиболее крупных дерева плотными лианами окружали вход на гору, заходить за черту которой ему не имелось дозволения. Все предыдущие разы, столп наведывался в это место лишь по воле главы, когда его ждали. И не знал, как его неожиданное появление расценится домом Убуясики, примут ли его.
Ренгоку пригляделся., пока он терзался сомнениями, в просвете, межь ветвей вдали, показалась хрупкая низкая фигура в цветастом кимоно.
Амане Убуясики. Жена главы корпуса.
Она была первой, кто принимала гостей и провожала в покои мужа. Раньше, когда здоровье еще позволяло, господин встречал столпов лично., теперь же таковые обязанности все чаще ложились на еë плечи.
-Госпожа Убуясики. -Столп пламени низко поклонился представшей пред ним женщине, чьи черные глаза безошибочно заглядывали в самую душу. Она с тем же почтением ответила поклоном и молчаливым приветствием. Не задалась вопросами, лишь понимающе кивком указала следовать за ней.
Сад глициний оборвался так же резко, как пропало и все вокруг, стоило мечнику ступить за полог ветвей. Широкая площадка из мелких камней захрустела под ногами., безоблачное небо растелилось над головой. Словно и не было ни горы, ни крова густой растительности.
Амане повела его не туда, где обычно проводились собрания столпов.
Это было куда более высокое и величественное здание с резными ставнями. Внутренний двор отделялся от остальной территории ухоженной запрудой и ведущем внутрь мостиком. Дом их семьи, личные покои. Никогда прежде хашира не оказывался здесь.
Женщина, проводя его до комнаты мужа, поспешила все также молчаливо скрыться, вежливо откланясь. Двери были открыты, его уже дожидались, и тихий выразительный тон из помещения немедля об этом оповестил:
-Проходи, Кеджуро.
Ренгоку вошел.
Убуясики сидел на тонком татами,* за письменным столом. По углам мягким дымом струились душистые палочки благовоний, веял стойкий аромат целебных трав.
-Господин Ояката-сама. -Мужчина почтительно склонился перед главой, отмечая про себя, что с последнего собрания проклятие того заметно ухудшилось. Шрамовидные узоры почти полностью скрыли бледное лицо, лиловые глаза тускнели быстрее прежнего.
-Здравствуй, Кеджуро, -Все так же ласково протянул он, с легкой улыбкой откладывая пергамент в сторону. -Рад, что тебе уже намного лучше.
Дыхание перехватило лишь на миг., на краткое секундное помешательство в котором стали бы оголимы его страх и разбитость. Он попытался смягчить выражение эмоций, замялся, не ответил.
-Что привело тебя ко мне?
И тут же добавил мягко: -Можешь присесть.
Но ни один мускул не поспешил дернуться., в горле пересохло от предстоящей речи, а ладони сжались в кулаки. Взгляд приклеился к полу, чтобы донести последнюю волю, отделяющую его задуманного:
-Просьба за которой я к вам пришел, в условии решающей битвы с демонами, настоящая наглость и предательство.
Я осмелюсь просить вас о том, что станет непростительным, совершенным неуважением, но более мне обратиться не к кому.
Голос не дал слабины, он опустился на колени.
-Вы единственный, кто имеет право избавить мой род и корпус охотников от того позора, который будет навлечен моим именем.
И на выдохе, не глядя господину в глаза, произнес:
-Я прошу вас, Ояката-сама, отстранить меня, Кеджуро Ренгоку, от должности и обязанностей столпа пламени!
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!