Пролог

Воздух под высокими стрельчатыми сводами казался не просто густым — он обладал физической плотностью, наваливаясь на плечи удушливым, почти приторным ароматом цветущих белых лилий. К этой сладкой тяжести примешивался обволакивающий запах плавящегося пчелиного воска от сотен зажженных свечей, чей жар ощущался даже сквозь плотную ткань парадного костюма. Мамору стоял у алтаря, чувствуя, как накрахмаленный воротник безжалостно впивается в шею, заставляя держать спину в неестественно ровном, болезненном напряжении. Тихая, многоголосая мелодия органа не просто звучала — она вибрировала где-то глубоко в каменных плитах пола, передаваясь через подошвы туфель мелкой дрожью, отчего всё происходящее вокруг казалось зыбким, словно мираж над раскаленным асфальтом. Шаги. Легкое, почти невесомое шуршание многослойного шелка по жесткому ворсу ковровой дорожки. Звук, похожий на шепот морской пены о камни. Она приближалась убийственно медленно. Взгляд Мамору скользил по изящным линиям белоснежного платья, цепляясь за сложные переплетения тончайшего кружева на рукавах, за мелкую, выдающую с головой дрожь лепестков в крошечном букете, который её побелевшие от напряжения пальцы сжимали с отчаянной силой. Но её лицо... Лицо оставалось тайной. Полуденный свет, пробивавшийся сквозь массивную розетку витража под самым потолком, падал под таким невероятным углом, что стирал черты, превращая тонкую фигуру под густой пеленой фаты в ослепительный, режущий глаза силуэт из чистого сияния. Горло пересохло. Мамору сделал неверный шаг навстречу и, словно сквозь толщу воды, протянул руку. Невеста ответила на жест, неуверенно вкладывая свою ладонь в его. Её пальцы обжигали лихорадочным теплом, они были слегка влажными от волнения и бились в его руке, как пойманная птица. Он сжал её ладонь — осторожно, боясь причинить боль, но с той твердостью, в которой она сейчас так нуждалась, чувствуя успокаивающую мягкость знакомой кожи. Губы Мамору приоткрылись, легкие набрали воздух, чтобы произнести слова клятвы, чтобы выдохнуть её имя. Свободной рукой он потянулся к жесткому краю расшитой фаты… Внезапно золотистые пылинки в лучах витража замерли. Свет вспыхнул ослепительно-белым, выжигая сетчатку. Торжественная мелодия органа захрипела, исказилась и свернулась в назойливый, сверлящий череп вибрирующий гул, а пульсирующее тепло её руки рассыпалось ледяным пеплом, заставляя пальцы сжать абсолютную пустоту. Мамору резко распахнул глаза. Воздух со свистом, похожим на стон, втянулся сквозь судорожно стиснутые зубы. Сердце колотилось так яростно, что отдавалось тупой болью где-то у основания горла, перекрывая кислород. Вместо благословенной прохлады тысячелетних каменных стен в легкие ворвался резкий, стерильно-химический запах: едкая взвесь лака для волос, горьковатый аромат свежей типографской краски от лежащих на столе глянцевых журналов и терпкий дух новой кожаной обивки. Ослепительный божественный свет витража сжался до банальной светодиодной панели на потолке тесной гримерной. Мамору обнаружил себя полусидящим-полулежащим на немилосердно жестком диване. Его правая рука мертвой хваткой вцепилась в лацкан собственного безупречного пиджака, до хруста измяв дорогую ткань. — Решил проспать собственную свадьбу, Ари? — раздался сверху сухой голос. В этой безупречно ровной интонации сквозило нечто до рези в ушах знакомое. Мамору с силой зажмурился, смаргивая прилипшие к ресницам остатки кошмара, и запрокинул голову. Над ним, скрестив руки на груди подобно монументальной статуе, возвышался Футаро Уэсуги. Строгий темный костюм шафера сидел на нем так, словно был второй кожей. Ни единой складки, ни единой пылинки. Впрочем, этот идеальный внешний вид лишь подчеркивал то, что Футаро всем своим существом излучал привычное, с годами отточенное до совершенства снисходительное раздражение. — Вставай, — Уэсуги едва заметно дернул подбородком в сторону закрытой двери. — А то она убьет тебя прямо у алтаря. И, клянусь всеми существующими богами и учебниками, я даже не попытаюсь тебя защитить. Мамору издал долгий, прерывистый выдох, который больше походил на хрип. Он медленно провел раскрытой ладонью по лицу, словно сдирая невидимую маску напряжения. Кожа на лбу была неприятно липкой, покрытой тонкой пленкой холодной испарины. — Приснится же дрянь… — пробормотал он сорвавшимся шепотом. Спуская затекшие ноги с дивана, он чувствовал, как спазм, сковавший мышцы спины и плеч, нехотя отступает, оставляя после себя тупую ломоту. Он с усилием поднялся, одернул измятый пиджак и подошел к высокому зеркалу, заключенному в тяжелую раму. На мгновение ему показалось, что из амальгамы на него смотрит чужак. Повзрослевший, широкоплечий парень с жесткой линией челюсти, растрепанными, влажными у корней черными волосами и усталыми, воспаленными от недосыпа, но лихорадочно блестящими ореховыми глазами. Мамору потянулся к воротнику рубашки, привычным, доведенным до автоматизма движением поправляя узел галстука. Прохладный тяжелый шелк, скользнувший сквозь пальцы, окончательно вернул его в реальность. Но, продолжая вглядываться в собственное отражение, он вдруг провалился в прошлое. Туда, где не было ни индивидуально сшитых костюмов, ни торжественных многолюдных церемоний, пахнущих лаком и цветами. За барабанной перепонкой отчетливо вспыхнули призраки былого: невыносимый, взрывающий мозг гвалт пятерых абсолютно разных девчонок, деливших с ним один огромный пентхаус. Хлипкая, скрипучая ширма, нелепо разделяющая пространство на два враждующих лагеря. Возмущенные высокие крики из-за брошенной вещи, едкий дым и удушливый запах безнадежно подгоревших на сковородке макарон. И ритмичный, убаюкивающий стук клавиш старенького ноутбука, разбивающий глухую ночную тишину. Он вспомнил самый первый день. Тот пропитанный недоверием воздух. Их первые взгляды, столкнувшиеся подобно клинкам: полные настороженности, взаимного отторжения, брошенные исподлобья, словно у загнанных в угол волчат. Вспомнил, как она рефлекторно куталась в бесформенную, объемную одежду, натягивая рукава на самые пальцы, будто выстраивая между ними тканевую броню от одного только его присутствия. Как ее тщательно подобранные, пропитанные ядом колкие слова били под дых, точнее любых снайперских выстрелов, оставляя невидимые кровоподтеки на его гордости. Губы Мамору дрогнули. Мышцы лица расслабились, и на измученной физиономии расцвела слабая, но поразительно теплая, искренняя улыбка. «Если бы мне, тому семнадцатилетнему придурку, вечно сутулящемуся перед мерцающим монитором с красными от недосыпа глазами, кто-то сказал, что вся эта нелепая история закончится здесь… В этой самой душной комнате, за десять минут до того, как я произнесу клятву верности… я бы рассмеялся этому сумасшедшему прямо в лицо. А потом выставил бы за дверь», — пронеслась в голове ясная, лишенная страха мысль. Он расправил плечи, чувствуя, как уходит последняя тяжесть. Бум. Бум. Бум. Три коротких, но властных удара костяшками пальцев по тяжелой дубовой двери заставили воздух в комнате вздрогнуть. Сквозь массивную древесину отчетливо пробился приглушенный, тягучий звук струнного квартета, вытягивающего первые ноты торжественной прелюдии. Гости заняли свои места. Футаро чуть приподнял левую руку, бросив короткий, выверенный взгляд на циферблат наручных часов. Затем он медленно поднял голову и встретился глазами с другом. В его взгляде больше не было снисхождения — только абсолютная, тяжелая серьезность. — Время пришло, — голос Уэсуги звучал непривычно тихо. — Нас ждут. Шафер плавно сунул руку во внутренний карман идеально скроенного пиджака. Пальцы извлекли на свет небольшую квадратную коробочку, туго обтянутую темно-синим матовым бархатом. Футаро молча, без лишних церемоний, протянул её жениху. Мамору принял коробочку. Она легла в ладонь неожиданным свинцовым грузом. В этот момент она таила в себе вес не просто двух гладких ободков золота. В ней сфокусировалась гравитация всего их будущего — каждого еще не прожитого дня, каждой грядущей радости и ссоры. Он стиснул бархатные грани с такой силой, что костяшки пальцев моментально побелели. Грудь приподнялась. Мамору сделал последний, отчаянно глубокий вдох, наполняя легкие воздухом реальности, выталкивая из крови мутный осадок предсвадебного мандража, и прямо посмотрел на Футаро. Стеклянная лихорадка в ореховых глазах исчезла без следа, сменившись непоколебимой ясностью. Мамору уверенно, коротко кивнул. Футаро развернулся и толкнул от себя массивную створку. В образовавшуюся щель немедленно хлынул поток яркого света, гул сотен перешептывающихся голосов, шелест ткани и торжественный плач скрипок. Они синхронно шагнули за порог, навстречу этому сияющему хаосу. Тяжелая дубовая дверь с мягким, но окончательным щелчком захлопнулась за их спинами.