Пожалуйста

Бросишь свои пороки и начнёшь бороться с искушением — жизнь не станет длиннее. Просто её течение замедлится. Часы на запястье Макса бешено спешат. Каждая секунда сжата, вибрирует под кожей. Он не будет тем, кто сделает первый шаг. В прошлый раз сдался первым. Но если Шарль сделает движение, Макс никуда не уйдёт. Здесь всё иначе, чем в туалете. Никакого стильного освещения, чтобы всё замаскировать. Шарль нависает над ним мучительно близко, его губы почти, почти касаются губ Макса. Он закрывает глаза, потому что даже если ничего ещё не случилось, несмотря на то, что Шарль просто пересёк черту личного пространства, один вид его может разбить Макса. Потому что когда ты можешь разглядеть каждую веснушку, каждую морщинку на свежеоблизанных губах — это становится слишком. Сопротивляться искушению не значит, что ты проживёшь вечность. Часы продолжают спешить. Быстрее. Он чувствует, как Шарль наклоняется ближе. Его пальцы находят пальцы Макса, который мгновенно вспоминает, какие мягкие у Шарля прикосновения. В этом маленьком движении их пальцев — даже не переплетённых, в этом маленьком, почти невинном жесте — поместились бы страницы трагических лет тоски. По крайней мере, у Макса. Время, кажется, упивается пьяной спешкой. Макс позволяет. Пусть жизнь проносится мимо, ему всё равно. Если у его сердца ограниченное количество ударов, он сжигает их так, будто завтра не наступит. Мастер игры «холодно-горячо». Коснись и уйди. Шарль не набрасывается и не хватает. Он приближается, как медленный прилив, зацикленный на неизбежном, как гравитация, переписывающая свои законы, чтобы добраться до него. Макс перестаёт дышать. Последняя вспышка, последнее колебание — и Шарль наконец сдаётся. В тот момент, когда его губы касаются губ Макса, происходит беззвучный взрыв, который заполняет пространство, которое они занимают. Губы Шарля тёплые и безумно медленные, такие мягкие, что у Макса ломит кости, приоткрывающиеся ровно настолько, чтобы затянуть его внутрь без пощады. Каждое осторожное движение — громкое прикосновение, которое кричит через каждую клетку тела Макса. И боже, сдаться запретному, неправильному, бредовому ощущается ещё лучше. Будто гравитация вспомнила, где дом, и решила затянуть его туда через рот. Его грудь сжимается, но это то давление, о котором Макс забыл, что другие люди могут его одарить. Это не поцелуй, который он контролирует — он не может его контролировать, — это поцелуй, в который он погружается. Каждое нервное окончание потрескивает от узнавания, мышечной памяти, потребности. Не похоти — чего-то более глубокого, более старого, будто его тело уже знало, каково это будет, ещё до того, как это случилось. Этот поцелуй начинается во рту, но тянет жар вниз по позвоночнику. Шарль не останавливается, чтобы насладиться им. Он углубляет его, языком скользя по губе Макса так, будто она уже его, будто у него есть на это полное право. Макс вдыхает в этот поцелуй, и тогда Шарль наконец стонет — низко, разобранно и идеально. Он не осторожен. Он не извиняется. Это обещание: мы делаем это. Снова. Прямо. Сейчас. Пусть время бежит без оглядки. Пусть это случится. Разум Макса — чистая страница. Прямо в тот момент, когда он зажимает губу Макса между своей верхней и нижней губой, Шарль переворачивает сценарий. Маленькая улыбка расползается на его лице, и хотя в тот момент это могло показаться невозможным, сердце Макса ускоряется ещё сильнее. Оно заставляет его дернуться, и, возможно, из-за небольшой травмы от того, как Шарль сбежал в прошлый раз, он инстинктивно тянется вверх, ладонью находя его шею, будто это может удержать его на месте. Его большой палец проводит прямо под челюстью, там, где кожа тёплая, влажная и пульсирует ровно. Где-то в глубине разума он вспоминает, что должен быть зол на него. Но Шарль наклоняется ближе, рукой скользя к бедру Макса, прижимая его к себе с силой, которая удерживает его на месте. Будто он знает. Будто он уже видел этот клубок под поверхностью и всё равно хочет его. Дыхание Макса сбивается. Всего на секунду. Потому что часть его всё ещё гадает: это обо мне? Или о Пьере? О желании послать сигнал? Доказать какую-то мысль тем тихим, жестоким способом, в котором Шарль специалист? Это было бы так в его стиле, не так ли? Макс почти отстраняется. Почти даёт себе тот самый призыв уйти, то правдоподобное оправдание, чтобы всё отменить. Но тут — чёрт с ним. Шарль ускоряет темп их поцелуя, и Макс уверен, что отказываться от этого опыта было бы классифицировано как преступление. Так что он засасывает его в себя. Если Шарль хочет представление, он его получит. Но это не будет каким-то тусклым, забытым беспорядком, как у него с Пьером. Макс помнит ту ночь слишком хорошо, хотя опыт того не заслуживает. Пьер, осторожный и пресный. Слишком медленный, слишком мягкий. Макс чувствовал себя так, будто толкал мёртвый груз в гору. Он не будет ничем, кроме этого. Если Шарль хочет тело, чтобы использовать его как знак препинания в этой странной эмоциональной борьбе за власть, Макс сделает так, что именно он будет писать это грёбаное предложение. Он впивается пальцами в шею Шарля чуть сильнее, не чтобы сделать больно, а чтобы сместить баланс. Маленький приглушённый стон под его прикосновением. Его рот снова находит рот Шарля, на этот раз жёстче, настойчивее. Зубы и язык. Едва заметное давление бёдер. Он может взять инициативу в свои руки, раз уж Шарль заставил его сдаться. Посмотрим, как долго Пьер сможет оставаться у него в голове. Он покусывает нижнюю губу Шарля и бормочет, самоуверенно и безрассудно: — Ты захочешь запомнить эту часть. И это вызывает реакцию. Шарль смеётся прямо в поцелуй, низко и восторженно. Такой звук, от которого у Макса живот переворачивается так, что он сразу же это ненавидит. — Оу? — выдыхает Шарль, отстраняясь ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. — Это предупреждение? Макс усмехается, наклоняясь к шее Шарля — чтобы избежать интенсивности этого вызывающего тревогу зрительного контакта, — его пульс колотится. Он ныряет в то самое место, которое, как он помнит, заставляло Шарля дёргаться. — Это обещание, мудак. Это срабатывает. Тот же звук, что и несколько дней назад в туалете, вырывается из горла, которое Макс целует. И вот оно: сценарий выброшен. Момент, когда Макс обязуется доминировать над Шарлем. Начало очень красивой, очень обречённой попытки. Чего он не видит — это выражения лица Шарля. Не жалости. Не жестокости. Едва ли какого-то намёка на грандиозный план. Тихий, честный, знающий блеск, который говорит: «Давай. Попробуй». Макс не замечает этого, потому что он занят тем, что пожирает шею Шарля. Достаточно осторожно, чтобы не оставить физических следов, но, надеюсь, достаточно умело, чтобы оставить след в его памяти. Шарль так хорошо вписывается в его объятия. Одна рука Макса всё ещё на его затылке, другая прижата к его пояснице. Бесстыдно сжимая их бёдра вместе, будто это не два напарника целуются. Макс чувствует эффект от своего языка, скользящего по коже под ухом Шарля, по тому, как тот складывается, по рукам, лежащим на плечах Макса и притягивающим его всё ближе. По тяжёлому дыханию, которое Шарль выпускает на затылок Макса. Поэтому он делает следующий шаг. Скользит рукой чуть ниже, покидая удобное пространство спины Шарля в обмен на наглое сжатие его задницы. Вес тела Шарля смещается, и очередной смешок вырывается из его рта, на этот раз более насыщенный. — Ты не разбрасываешься ложными обещаниями, да? — делится он своим наблюдением, делая из него очередную шпильку. Макс щурится, но не перестаёт двигаться. Он прижимается к нему бедрами с ещё большим намерением теперь, низко и контролируемо. Грудь к груди. Его рука не покидает задницу Шарля, не отступает — потому что он не может. Это означало бы признать, что что-то идёт не так. — Продолжай болтать, — бормочет Макс, — и я начну думать, что ты хочешь сбежать снова. Уверенность Шарля остаётся непоколебимой. — О, я никогда не сбегал. — Тсс. Скажешь тоже. — Рука Макса сжимает футболку Шарля на спине, пытаясь притянуть его ближе, но Шарль сопротивляется ровно настолько, чтобы это было заслуженно. — Если это слишком много для тебя, Шарль, просто дай мне знать. Не хотел бы переступить черту, — говорит Макс тоном, настолько пропитанным сарказмом, что эта хитрая просьба о согласии звучит как вызов. По сути, это правда — всё это веселье и игры до тех пор, пока кто-нибудь не пересечёт черту, и тогда всё летит к чёрту. Забавно, как Макс не замечает, что это происходит с ним в реальном времени. Он оттесняет Шарля на полшага назад, незаметно перемещая их в сторону спальни, которая кажется в миле отсюда. Достаточно, чтобы почувствовать смену равновесия. Рука на заднице Шарля снова притягивает его к себе, крепче. Макс отстраняется совсем чуть-чуть, и, хотя он почти боится этого, он вынужден посмотреть на Шарля. Бесстыдная гордость живёт на лице его напарника. Его тон соответствует непобедимой уверенности. — О, я не тот, кто струсит. Чтобы доказать свою точку зрения, иронично, он делает один шаг назад. Незаметно таща Макса за собой, к спальне. Его глаза, те самые, которых Макс отчаянно пытается избежать, танцуют со всеми возможными огоньками, светящимися в них. — Что ж. Давай проверим эту теорию. — Макс ухмыляется, даже если у него пересохло в горле. Он повторяет движение Шарля и толкает его ещё на шаг, рука смещаясь с шеи на грудь. — Я уверен, ты знаком с системой светофора, — сухо бормочет Макс. Шарль осмеливается провести языком по своим губам. — Конечно. Макс даже не пытается бороться с искушением и понижает голос, наклоняясь так, что его рот почти касается губ Шарля снова. — Отлично. Раз, два, три шага. Каким-то образом руки Шарля добрались до пуговиц на рубашке Макса, и, как его стены, они сдаются одна за другой. — Время, чтобы отступать — кончилось несколько секунд назад, Макс. И вот так Макс остаётся без рубашки. Но он не позволяет такому комментарию просто так исчезнуть. — Время — заткнуться, для тебя было за несколько секунд до этого. Его слова не совсем отражают тот коктейль эмоций, с которым Максу приходится бороться, чтобы расставить предложения в правильном порядке, но Шарлю не нужна эта информация. Макс собирается трахнуть своего соперника на всю жизнь. Это происходит. Это действительно, блядь, происходит. Он не первый гонщик в его постели. Но с Шарлем всё по-другому. Всегда было, всегда будет. Шарль просто хмыкает и не спорит. Медленно проводит рукой вверх по спине Макса, намеренно, костяшками пальцев касаясь каждого позвонка, будто изучает местность на ощупь. И всё бы ничего. Ничего не должно что-то значить. Но Макс чувствует себя странно, не в своей тарелке. Просто... увиденным. Будто Шарль мысленно разбирает его на части, тихо решая, какие провода перерезать. Это зажигает что-то лихорадочное под его кожей. Поэтому он меняет тактику. Снова целует Шарля — жёстко, открытым ртом, мокро — и толкает его назад, к кровати. Он не спрашивает разрешения. Необузданный энтузиазм Шарля уверяет его, что ему позволено. Макс делает шаг вперёд, и Шарль позволяет себя оттеснять назад. Два шага, три, пока его колени не ударяются о матрас. Он не падает — он садится, спокойно, будто планировал приземлиться здесь с самого начала. Макс следует за ним. Забирается на него сверху, будто это изначально и был план. Он встаёт коленями по обе стороны от него, опускается сверху, глаза сияют обещанием хаоса. Шарль лежит там, руки за головой, спина изогнута, голова слегка откинута в приглашении. Но в этом нет ничего покорного. Он отдыхает. Как король. Как ловушка. И Макс, безрассудный и горящий, и совершенно не желающий этого видеть, ныряет прямо внутрь. Пора завязывать с неряшливостью. Эта часть требует сосредоточенности. Методично он избавляется от футболки Шарля, пытаясь сохранить дыхание ровным. Находит край его ключицы и задаёт темп, как барабанщик, вызывающий на битву: зубы, затем язык, затем дыхание. Двигается в последовательности. Одной рукой он упирается в матрас рядом с рёбрами Шарля, другой скользит вниз по его боку, пальцы задерживаются под поясом джинсов. Шарль выдыхает — тихо, не совсем членораздельный звук, но Макс чувствует его отголосок у своего уха. Он помечает это. Откладывает. Это сработало. Его рот движется ниже, грудь к животу, стаскивая ткань джинсов пальцами. Он отодвигает футболку Шарля в сторону, будто она мешает чему-то священному, язык скользит вниз по центральной линии. Каждый дюйм — намерен. Он здесь не для того, чтобы целоваться как подросток, он здесь, чтобы разобрать на части. Разобрать Шарля, кусочек за кусочком, пока тот не сломает своё спокойствие и не застонет, блять. Макс проводит носом по точке под рёбрами, прижимается открытым ртом к этому месту и кусает. Не сильно, достаточно, чтобы проверить. Дыхание Шарля сбивается. Вот. Наконец. Сдвиг, подёргивание руки, которая до этого слишком удобно лежала на плече Макса. Тихий выдох, непроизвольный, проглоченный слишком поздно, чтобы скрыть. Макс усмехается в кожу. — Ну что ж. Он прижимается языком к тому же месту и лижет медленно, самоуверенно. Затем целует ниже, одна рука наконец добирается до пояса Шарля. — Я же говорил, — бормочет он, с густым голландским акцентом. — Ты захочешь запомнить эту часть. Шарль выдыхает прерывисто, одной рукой едва касаясь волос Макса. — Самоуверенность тебе идёт. Макс опускается на колени между ног Шарля, пальцы уже возятся с его ремнём. — Раз уж мы так любим проверять теории, — говорит он, голос низкий, — посмотрим, как долго эта твоя раздражающая улыбка продержится на твоём грёбаном лице. Шарль приподнимает бровь, даже не думая помогать. — Не смею мешать. Поцелуи, живот, талия, и молния на джинсах Шарля расстёгивается. Макс блуждает повсюду. Структурированно, осторожно, но темп не сбавляет. Человек на задании. Шарль вытягивает руки над головой, вздыхая так, будто уже думает о том, как оценит производительность Макса. Макс смотрит на него на мгновение дольше, чем нужно. Волосы Шарля слегка растрёпаны от более ранних попыток Макса вывести его из равновесия. Он выглядит... безумно. Расслабленным. Будто ждёт записи на массаж. Макс этого не выносит. — Ты мало говоришь, — говорит он, самоуверенный наклон, чтобы доказать свою точку зрения. — Не нравится? Шарль улыбается — изящно, бесит. — Я просто позволяю тебе заниматься своим делом. Макс сжимает челюсть. Он тянется вверх, прижимает ладонь к груди Шарля и толкает его на матрас. На этот раз Шарль подчиняется, руки падают по бокам, как у человека, которому всё это чертовски интересно. Макс забирается на него следом, оседлав его бёдра. На мгновение воцаряется тишина. Никаких язвительных замечаний, никаких самодовольных контратак. Просто Шарль под ним, полураздетый, взгляд спокойный. И Макс, под кайфом от адреналина, твёрдый, полный решимости, абсолютно настроенный не сдаться первым. Он прижимает руки Шарля вверх. Держит их с большей силой, чем применил бы с кем-то другим. И снова Шарль характерно забавляется. Макс наклоняется, проводит по их носам. — Всё ещё позволяешь? Голос Шарля — бархат, но опасный. — Это зависит от обстоятельств. — От каких? — Играешь ли ты всё ещё, — говорит Шарль, изучая лицо Макса, — или наконец готов проиграть. — Что, блять... Макс начинает протестовать, но Шарль обрывает его, слегка приподняв подбородок, и взгляд ещё, такой обезоруживающе спокойный, что это похоже на пощёчину. И всё же в его глазах есть этот почти успокаивающий блеск. По крайней мере, Макс чувствует, как тот на него действует. — Макс, — медленно начинает Шарль, другим тоном, которого Макс раньше у него не слышал. От этого у Макса живот падает. — Сними с меня штаны. Инструкция ясна и проста. Однако она несёт в себе вес, будто он даёт Максу последний выбор: соглашайся или вылезай из машины. Макс не колеблется — слишком далеко зашёл, слишком завёлся. Туманная похоть обосновалась в нём ещё семь поцелуев назад. Он спускается вниз и стаскивает с Шарля джинсы руками, которые стараются не дрожать. Его собственные джинсы внезапно становятся на два размера меньше. Невозможно определить, когда именно он встал колом. Макс получает удовлетворённый кивок. Шарль приподнимается на локтях. — Хорошо. Теперь свои. Макс скатывается с него и делает, как велено. Поспешно, немного неловко, пытаясь покончить с этой частью как можно быстрее. Терпит неудачу, скрывая своё нетерпение. Вскоре он возвращается в ту же позу, только Шарль снова приподнялся на локтях. Продолжение. Его лицо теперь почти касается груди Макса, который всё ещё сидит высоко на коленях, над Шарлем. У дьявольски зелёных глаз снова этот блеск, и будто Шарль только что проснулся и вспомнил, чем они на самом деле занимаются. Медленно он прижимается маленьким поцелуем к животу Макса, затем почти непристойно проводит по нему языком, будто там уже есть следы спермы, размазанные по его прессу. И только от одной этой мысли Макс действительно надеется, молится, что скоро так и будет. Руки Шарля легко лежат на бёдрах Макса, но под ними чувствуется хватка. Пока он не отрывает взгляда от языка Шарля и его возбуждённого лица, он пропускает момент, когда Шарль подносит руку к члену Макса. Это, конечно, происходит до тех пор, пока он не чувствует прикосновение — электрическое, даже несмотря на то, что оно происходит через слой ткани его грёбаных боксёров. Сначала палец проводит по нему вверх и вниз, а затем вся ладонь сжимает его, сжимает, мягко, но как-то безжалостно. Где-то по пути Макс снова закрыл глаза, чтобы сделать прикосновение громче. Это ощущение — язык Шарля, проводящий по коже чуть выше его пояса, в сочетании с мягкими сжатиями — сбивает его равновесие так, как это делает американские горки. Он знал, чего ожидать, но забыл, насколько сильным может быть чувство, когда тебя держат. — Макс, — мягкий шёпот, полный предвкушения, возвращает его. Неохотно Макс открывает глаза. — Да? — Сними это, пожалуйста. Носки тоже, мы не варвары, — безжалостно говорит Шарль, оставаясь неподвижным, чуть выше его пресса, дразняще потягивая край боксёров. Если бы не тон, который мог бы уничтожить Макса, это определённо был бы искрящийся, дерзкий взгляд. — Ты сделаешь это для меня? В том, чтобы снимать с Шарля носки, есть что-то ужасающе грязное. При нормальных обстоятельствах он бы отпустил пару шуток о скрытой фетишистской природе своего напарника. Но он не может выдавить из себя ни слова. В глубине сознания Макс более чем осознаёт, что Шарль испытывает его на что-то, что его тянут в определённом направлении. Но мозг Макса не хочет сейчас заниматься тяжёлой работой мышления, поэтому он подчиняется течению. Он мычит в знак согласия, встаёт и делает наименьшее количество движений, чтобы раздеться догола. Перед Шарлем Леклером. Это посылает небольшой сигнал его дремлющему мозгу, который, к сожалению для всех, немного пробуждается. Он замирает где-то в процессе, когда снова устраивается вокруг Шарля, — но это длится не больше двух секунд, потому что Шарль, должно быть, заметил это. Его руки ведут его, ободряющим взглядом и облаком спокойствия и контроля, которое, кажется, следует за ним повсюду. — Вот так, — комментирует Шарль, снова устроив Макса в той же позе. Его руки блуждают вверх и вниз по груди, любуясь ею без намерения это скрывать. Макс чувствует головокружение и ничего не сделал бы, чтобы это исправить. — Не двигайся, — шепчет Шарль, голос низкий и предупреждающий, будто даёт совет, которому, как он знает, не последуют, и сопровождает это прикосновением к заднице Макса, прежде чем впивается пальцами в плоть. Ухмылка, которую создаёт на лице Шарля удивлённый вздох Макса, должна быть где-то зарегистрирована. Либо в полиции, либо в музее. Макс не знает. Как бы он смог спокойно жить, когда его живот падает, даже если он полон всевозможных бабочек, летающих повсюду. Как бы он смог, когда Шарль высовывает язык, прежде чем спуститься вниз, к члену Макса. Когда наконец — блядь, наконец-то — Макс узнаёт, каково это, когда рот Шарля обхватывает его член. И Боже мой. Это нужно изучать. Никто не предполагает, что минет может изменить жизнь. Но именно этот, возможно, самый близкий к этому вариант. Сначала только язык. Лизание головки, скольжение под крайнюю плоть, затем круги вокруг, почти засовывая его в рот. Требуется вся сила, которая есть у Макса сейчас, чтобы убедить себя, что тепло, разливающееся по нему, как огонь, связано с тем, что Шарль — его соперник, и всё это ново. Это не из-за того, как его язык двигается без колебаний или — ахх. В игру вступает другое ощущение — когда Шарль обхватывает губами член Макса и двигается вверх и вниз. Макс смутно припоминает, что у него были мысли, которые имели смысл. Звук, вероятно, сорвался с его губ, в то время как его глаза закатились за закрытые веки. Ничто, кроме члена Макса, не способно воспринимать какую-либо информацию о внешнем мире. Шарль двигается медленно сначала, игриво покусывая кончик время от времени. Внезапно он ускоряется, и, вероятно, именно это заставляет Макса полностью потерять контроль. В разгар этого у Шарля каким-то образом хватает смелости потянуться к руке Макса и положить её себе в волосы. Макс тянет по чистому инстинкту, ему больше некуда направлять ту приливную волну, нарастающую под кожей. Его бёдра дёргаются, дыхание сбивается, и на короткий, ужасный момент он думает, что может кончить прямо здесь и сейчас только от давления своих пальцев, сжимающих густые, мягкие волосы Шарля. Грёбаная наглость — Шарль направляет его руку так, будто это нормально. Будто всё в порядке. — Господи, боже блять, — стонет Макс, закусывая внутреннюю сторону щеки, чтобы оставаться в реальности. Эффект длится едва ли секунду. Давление невыносимо. Его член напряжён, слишком напряжён, будто если Шарль продолжит в том же духе, Макса нельзя будет привлечь к ответственности. Он сгорит изнутри. Будто кто-то поджёг каждое нервное окончание и приказал им стрелять одновременно. Шарль опускается ниже, заглатывает глубже, издаёт приглушённое мычание, посылающее повторную дрожь вниз по позвоночнику Макса. Держит бёдра Макса, направляя его внутрь и наружу. Ноги Макса подрагивают, и он толкается в рот, который возносит его на небеса. Его бёдра трясутся сейчас, и ему даже не стыдно. Ему будет стыдно потом. Прямо сейчас он слишком занят тем, что вцепился в Шарля, будто тот последняя, блядь, опора на Земле, а Макс свисает с края. Он осмеливается посмотреть вниз. И это ошибка. Потому что Шарль уже смотрит на него снизу вверх. Эти чёртовы глаза полуприкрыты и самодовольны, зрачки расширены, щёки красные, рот широко раскрыт и блестит от слюны, владея этим. Владея им. И снова. И снова. Снова. Макс вот-вот кончит. Шарль, должно быть, чувствует это по подёргиванию члена, засунутого ему в рот. И с улыбкой — в этот момент он отстраняется. Макс моргает несколько секунд, навёрстывая упущенный кислород. Пытается собраться с мыслями. Ждёт, что бы там ни приготовил Шарль, потому что этот человек, вероятно, может сделать что угодно, и Макс взорвётся. За исключением — конечно — за исключением того, что он облизывает губы в нарастающую усмешку и садится. Давая понять, что он закончил сосать. Всё. Нет. Всё? Макс едва сдерживается, чтобы не закричать: «НЕТ!» Прежде чем он успевает вспомнить, как считать до трёх, Шарль уже сидит, высоко поднявшись, опираясь на руки, которые всего несколько ударов сердца назад держали Макса в слишком многих местах одновременно. Растерянный Макс качает головой в неверии. Он что-то сделал не так? Его грудь тяжело вздымается, член всё ещё пульсирует в открытом протесте, мокрый, раскрасневшийся и умоляющий о разрядке, — но Шарль просто сидит. Выглядит собранным. Слегка раскрасневшимся, конечно, но ни в коем случае не таким разобранным, каким чувствует себя Макс. Он поднимает руку, чтобы убрать волосы со лба, будто он на подиуме, а не на принимающем конце того, как Макс едва не рассыпался у него во рту. Очевидно беззаботный и пребывающий в обычном, нормальном, хорошем настроении. Макс смотрит на него, приоткрыв рот, наполовину готовый спорить. Наполовину готовый умолять. С яростью, ползущей вниз по позвоночнику, Макс напоминает себе, что мужчина под ним — это Шарль, который, вероятно, настроен сделать всё как можно более запутанным. Только Шарль способен сделать секс классным и раздражающим одновременно. — Шарль, я не фанат «возбудим, но не дадим», — констатирует он прямо. С какой стати им вообще быть? Если кончить — это как выиграть в сексе, то блять, захуя кому вообще выбирать путь через три пизды и в канаву? Краткое воспоминание об одной из неудачных случайных связей Макса всплывает в памяти. Кто-то умудрился довести его до такого состояния, что это превратилось в чистую ярость, и двери хлопнули без прощания. Если так продолжится и дальше, Макс с радостью покажет, на что способен. Он знает, как исполнять «спектакль окончен» от Гагариной. Шарль вытирает остатки слюны с подбородка. И умудряется сделать это движение сексуальным. — Конечно, — провозглашает он, давая понять, что не единой клеткой в своём теле не верит в это. Он бросает взгляд на член Макса, сочащийся предэякулятом. По чистому инстинкту и уж точно не от стыда быть так откровенно рассматриваемым, рука Макса тянется, чтобы прикрыть его. Он пытается обыграть это как то, что он дрочит себе, что, если честно, он и так заслужил. Шарль не двигается. Ладно. Ладно. Если Шарль думает, что ситуация под его контролем, если он хочет растянуть это ради своего извращённого удовольствия, то Макс просто вернёт себе инициативу. Потому что он не какая-то мягкая, податливая штучка, с которой можно играть и которую можно совать в рот Шарлю, когда ему вздумается. Он не Пьер, который откидывается и делает всё легким. И он пришёл сюда не для того, чтобы разыгрывать чью-то фантазию, кроме своей собственной. Подавляя нарастающий гнев, он смотрит на Шарля, чтобы оценить ситуацию более рационально и менее гормонально. Шарль всё ещё приподнялся на локтях, как какой-то дьявол, загорающий на отдыхе. Всё ещё не голый, в отличие от Макса. Его грудь раскраснелась, рот красный, челюсть блестит от остатков почти-оргазма Макса. Его глаза остры, но нечитаемы — в равной степени любопытны и забавны. И спокойны. Так чертовски спокоен, что у Макса кровь начинает зудеть. Макс медленно вдыхает через нос. Ладно. Хорошо. Если Шарль хочет медленного развития, он его получит. На условиях Макса. Он меняет позу, надеясь, что это поможет, — садится выше, прижимает ладони к рёбрам Шарля, будто сбрасывает игру. — Хорошо, поиграем в долгую, — бормочет Макс, наклоняясь, чтобы провести зубами по краю челюсти Шарля. — Ты ведь этого хочешь? Шарль кусает нижнюю губу — можно подумать, пытается сдержать смех. Это не «да», не «нет». Просто звук. Удовольствие. Макс принимает осознанное решение, насколько ему позволяет его эрекция не замечать этого. Это бесит. Итак, он двигается быстро. Оставляет дорожку коротких поцелуев на идеальной груди Шарля, вниз до бёдер. Несколькими быстрыми движениями снимает последний предмет одежды и наконец видит, как выглядит Шарль, когда он полностью голый. Как и ожидалось. Его осчастливили телом, подогнанным под личный вкус Макса. Опять же, незаконно. У Макса рот наполняется слюной при виде твёрдого члена, и даже если он хочет продолжать играть в какую-то игру за власть, он действительно хочет попробовать его на вкус так же, как Шарль попробовал его. Подпитываемый желанием, которое быстро перерастает в голод, Макс наклоняется. Он едва успевает коснуться губами тонкой кожи, как Шарль говорит. — Макс. Нет. Это неприкрытая команда. Макс замирает. Не потому, что боится, а потому что не понимает правил. В тот момент, когда Шарль отстраняется, в него с грохотом врывается дюжина вопросов. Не так ли он понял момент? Переступил черту? Провалил какой-то невысказанный тест? Он ненавидит саму мысль, что мог сделать что-то не так, но ещё больше ненавидит то, что это имеет значение. Он глотает и ждёт. Шарль не спешит с объяснениями. Он тянется вниз и проводит рукой по волосам Макса, будто успокаивая домашнее животное, а не мужчину с распутывающимся по секундам достоинством. — Это нужно заслужить. Шарль произносит это как очевидный факт. Разрывая мозг Макса пополам, потому что язык Шарля был повсюду на нём. Не прошло и минуты с этого. Мужчина, удобно лежащий на спине, склоняет голову, будто внезапно благословлён неумирающим любопытством к самому сложному вопросу жизни. — Ты постоянно говоришь: «иди на хер», — спрашивает он театрально. И именно в этот момент Макса прорывает. — Какого хре... Настроение смещается на несколько кругов назад. Обратно к перебранке. — Макс, — громко размышляет Шарль, — помнишь, что я сказал, прежде чем сэкономил тебе время и поцеловал первым сегодня? — говорит он так, будто это философский вопрос. — Чего? — спрашивает Макс, нахмурившись, скорее сбитый с толку, чем забывчивый. По его скромному мнению, сейчас происходит слишком много побочных квестов с разговорами.Он просто хочет тоже отсосать ему. Это слишком много для вашего высочества?! Шарль выглядит не затронутым реакцией Макса. — Будь хорошим мальчиком и используй свой гениальный мозг. — Шарль — я клянусь... Макс хватает Шарля за бёдра обеими руками, но Шарль стряхивает их легким движением запястий, оставаясь на спине, усмехаясь ему сверху так, будто он выиграл очередной раунд, даже не вставая. — Что, собираешься сказать, что трахнешь меня? Макс наклоняется вперёд, будто собирается схватить Шарля за горло. Шарль просто приподнимает подбородок, улыбаясь, бросая вызов. — Да, ты своло... — Нет, Макс. Тебе нужно быть милым со мной, если хочешь это сделать. Тишина. Он серьёзно? У Макса нет словарного запаса, достаточно богатого, чтобы покрыть то, насколько он взбешён. — Макс. Скажи «пожалуйста». — Пошёл ты. Он хватает ноги Шарля и обхватывает ими свою талию. Качает бёдрами вперёд, давясь так, будто это будет убедительно. Это не так. Шарль качает головой. — Без манер — никак. — Ты такой... Шарль слегка хлопает его по щеке двумя пальцами. — Неправильно. Попробуй ещё раз. — Я сейчас... — Ты не сделаешь, пока не попросишь меня вежливо. — Пошёл ты! Шарль приподнимает брови. Он не — он не может — тьфу — нет. Похоть пересиливает гордость. История древняя, как мир. Глубокий вдох и закрытые глаза. — Пожалуйста. Макс ненавидит себя почти сразу. Каждая буква жжёт язык. Но каким-то образом этот кайф всё компенсирует. — Громче, для зрителей в заднем ряду, — шутит Шарль, и в этот момент Макс перестаёт позволять этому дерьму продолжаться. — Ты позволишь мне принять участие, или у тебя ещё заготовки на три листа текста? — Конечно, mon chéri, — он снова откидывается с церемонностью человека, вручающего ключи от своей самой дорогой машины. — Твоя очередь. Прежде чем Макс решает, какой именно взгляд выбрать, Шарль снова говорит, на это приземляющим тоном. — У тебя есть смазка? Макс кивает. — Иди возьми. Макс идёт и берёт. Со дна своей дорожной сумки. Сам процесс копания в ней, стоя на коленях полуголым рядом со своим чемоданом, как какой-то возбуждённый, нетерпеливый подросток, должен быть унизительным. Но всё, что он чувствует, — это адреналин. И всё ещё чувствует взгляд Шарля на своей спине. — Начни с одного пальца. Я не ожидал всего этого, — приказывает Шарль, и Максу кажется, что в это трудно поверить. Он открывает колпачок и смазывает пальцы с большей уверенностью, чем чувствует. Часть его всё ещё хочет дать отпор, громко заявить, что это был не его план, — но он держит рот на замке. Если Шарль хочет собранности, Макс может быть собранным. Он устраивается между ног Шарля, быстро стреляя глазами вверх, чтобы проверить, реально ли это всё ещё. Это так, к сожалению или к счастью. Слишком реально. Шарль смотрит на него так, что не оставляет сомнений. Терпеливо. Спокойно. Несомненно, веселясь. Макс выдыхает через нос и прижимает руку к бедру Шарля. — Дай знать, если что-то будет не так, — говорит он серьёзным тоном. Шарль медленно улыбается. — Не волнуйся. Скажу. Макс наносит немного больше смазки, чем необходимо, может быть, от нервов, может быть, просто чтобы выиграть время. Затем он скользит пальцем вниз, проводя мимо места, куда, как он знает, должен попасть, сердце колотится достаточно сильно, чтобы он слышал это. Он обводит кружок раз. Просто чтобы протестировать. Шарль не дёргается. Не напрягается. Макс вводит палец. Осторожно. Наверное, слишком осторожно. Никаких резких движений, никаких ошибок, чтобы его снова не остановили. Шарль дышит медленно и ровно, а сердце Макса делает противоположное. Каждая секунда похожа на тест, к которому он не готовился, но не может позволить себе провалить. — Глубже, — шепчет Шарль, тон всё ещё плавный, но более твёрдый. Он немного двигает бёдрами, приветствуя это. — Ах, да. Макс подчиняется. И что-то в этом есть — в том, что ему точно говорят, что делать, в том, что он делает это правильно, — заставляет его живот скручивать наилучшим, наихудшим образом. Он зашёл слишком далеко, чтобы даже утруждать себя вопросом. Ему не нужно ждать следующей инструкции слишком долго. — Ещё один. И с дрожью, пробегающей вниз по позвоночнику Макса, он вводит второй палец. Шарль сначала чувствует себя жёстким под его прикосновением, но мышцы, кажется, расслабляются с каждым маленьким кружком, который делает Макс. Он смотрит на лицо Шарля с заворожённым любопытством. Как его рот приоткрывается, как нос двигается с каждым вдохом, как его шея напрягается и вытягивается. Это как смотреть прямо на солнце. Макс двигает пальцами без особых раздумий, меняя тактику в зависимости от реакций Шарля. Ему требуется всё его терпение, чтобы удержать другую руку от преждевременной дрочки. Вместо этого он использует руку, чтобы держать бедро Шарля приподнятым. После нескольких повторяющихся движений туда-обратно они обмениваются понимающим взглядом, и Шарль дарит ему маленький кивок. Итак, Макс вводит третий палец. Шарль напрягается, дыхание перехватывает, но он не говорит ни «стоп», ни даже «подожди». Просто издаёт низкий звук — наполовину одобрение, наполовину вызов, — и Макс чувствует его, как жар под кожей. Он пронзает его, приземляясь где-то между гордостью и паникой во всём теле. Он продолжает. Медленно, осторожно, намеренно. Он знает это. Он может сделать это правильно. И он должен сделать это правильно, потому что если его снова остановят, это просто сломает его окончательно. Он меняет положение руки и угол запястья, и Шарль издаёт ещё один дышащий звук. Тонкий, но достаточно громкий, чтобы дать Максу знать, что он нашёл кое-что, к чему стоит вернуться. Макс сглатывает. Звук, который издаёт Шарль, может убить его. Он не отчаянный, не нуждающийся. Он приглашающий. Уверенный, довольный, будто Макс открыл что-то ценное, что Шарль, как он знал, есть. Это не должно заставлять член Макса пульсировать. Но это так. — Ты в порядке? — спрашивает Макс, голос слегка срывается на краях. Шарль кивает, но держит глаза закрытыми, голос едва громче шёпота. — Да. У тебя отлично получается. Его руки цепляются за руки Макса, на этот раз для опоры, а не для руководства или инструкций. Это освежает. К этому моменту Макс знает, что это то, чем нужно дорожить, пока это длится. Серия приглушённых вздохов вырывается из Шарля, прежде чем его глаза закатываются. Грудь Макса сжимается от восторга, и часть этого даже проступает на его лице. Макс кайфует от этого зрелища. Он наслаждается возможностью смотреть на Шарля без зазрения совести. Редко, но оттого лучше. Это оживляет что-то давно погребённое и забытое. Он не в том состоянии, чтобы дать этому название. Но Шарль говорит, и это разрезает пелену, как насильственное пробуждение. — Макс, — говорит он тихо, но чётко. — Давай. Я хочу, чтобы ты был внутри меня. Макс замирает. На мгновение всё останавливается. Его пальцы застывают, дыхание застревает где-то между грудью и горлом. Потому что хотеть этого — одно дело, он хотел этого с тех пор, как признался себе в этом. Но слышать это? Быть о чём-то попрошенным? Это совсем другое. Шарль открывает глаза, едва-едва. Но они не умоляют. Они бросают вызов. — Ты готов, — говорит он прямо, будто констатирует то, что Макс ещё до конца не осознал. — Я тоже. Макс кивает. Сначала глупо. Затем резче. Будто что-то в нём только что щёлкнуло. Он медленно убирает пальцы, наблюдая, как Шарль вздрагивает от их отсутствия, от смены температуры и напряжения. Никто из них не говорит ни слова. Чудеса случаются. Макс ругается себе под нос и начинает двигаться — сначала медленно, размеренно. Всё ещё боится ошибиться. Всё ещё отчаянно хочет сделать всё правильно. Но Шарль встречает каждый толчок чем-то новым — выгибанием, вздохом, рукой, сжимающейся у него на спине. Будто защитная стеклянная пластина соскользнула с его лица, и он наконец может его видеть. Когда он входит полностью, это ломает все его сенсорные восприятия. Он толкается и забывает, кем он должен быть. В ту секунду, когда он внутри, всё перестаёт быть контролируемым и становится выживанием. И Макс осознаёт в головокружительном, медленном порыве: это не просто полу-дружественный секс. Звёзды танцуют перед его глазами. Это свободное падение. Он зашёл слишком далеко. Бесполезно сопротивляться теперь. Руки Макса слепо хватаются за бедра Шарля, складывая их. Будто если он не ухватится, то может просто раствориться. — Господи, — выдыхает он, лбом утыкаясь в плечо Шарля. Его тело двигается само собой, очень легко находя ритм, подходящий им обоим. Это совершенно другой язык, на котором они говорят. Естественный, данный им при рождении, а не приобретённый, и, похоже, на этом языке они легко находят общий язык. На мгновение он просто пассажир, пытающийся понять, как воспринять это ощущение. Внизу дьявол во всей своей красе берёт его таким, каким он был создан только для этого. Макс толкается, Шарль вздыхает. Макс отражает это, а Шарль дрожит под его коротким поцелуем в шею. Он запер его руками с каждой стороны, и это ощущается как привилегия. Макс чувствует, как Шарль вибрирует под его прикосновением. — Чёрт возьми, Макс. Он наклоняется, мягко покусывая уголок рта Шарля. Держит ритм устойчиво, смакуя каждое движение. Все нервные окончания в его члене кричат от удовольствия. Не глядя, его рука тянется погладить Шарля, пальцы сжимаются туго, поглаживая в такт каждому толчку бёдер. И всё же, когда он снова катит бёдрами, устойчиво, медленно теперь, чтобы сменить ритм, контролируемо, Шарль шумно выдыхает, и Макс слышит это. Чувствует. — У тебя хорошо получается. — Глубокий вздох. — Так хорошо. Я не ожидал этого. Слова не должны иметь значения. Макс слышал похвалу и раньше. Но здесь это чувствуется как правда, вытащенная из кого-то слишком гордого, чтобы льстить. Она приземляется глубоко в его животе, вызывая головокружение. — Продолжай в том же духе, и я скажу, когда ускориться. Макс хватает одно запястье Шарля и снова прижимает к матрасу, просто чтобы почувствовать, что он что-то контролирует, что угодно. На этот раз Шарль позволяет ему, возможно, слишком вымотанный, чтобы чувствовать, насколько отчаянным становится Макс. И всё же его улыбка углубляется, будто это мило. Макс хочет встряхнуть его. Хочет вытащить реакцию, которая не выглядит постановочной. Будто Макс устраивает истерику своими бёдрами. И, может быть, это именно то, что это такое: Макс Ферстаппен, мировой эксперт по истерикам, теперь делает это голым и полностью возбуждённым. Чтобы нарушить шаблон, может быть, из злобы или подпитываемый тем фактом, что это он со своим членом в заднице, сам взбунтовался. — Нет, — выдыхает он между тяжёлыми вдохами. — Это не какой-то ресторан, где ты заказываешь всё, что хочешь, — объявляет Макс и увеличивает скорость. Намного. Матрас скрипит от внезапной смены силы. «Быстрый толчок» едва ли опишет это. Он продолжает и продолжает, и продолжает, и... И наконец Шарль ломается. Полный турбо-буст для сбитого с толку эго Макса. Его тело полностью рушится под ним. И всё же каждая мышца напрягается. Его руки, теперь свободные, сжимают простыни. Челюсть сжата в почти болезненной гримасе. Это опьяняет самым удовлетворительным образом. Звуки, которые теперь доносятся из горла Шарля, вероятно, вызовут тревогу, если кто-то пройдёт мимо комнаты. Это, вероятно, сбило бы Макса с толку, если бы он не был так очарован. Это он виноват. Макс — тот, кто заставляет Шарля звучать так. Ему хочется закупорить это в бутылку. Переслушивать. Доказать, что это случилось. Что он не просто вообразил Шарля таким. Голым, разобранным, выкрикивающим его имя, как евангелие. Где-то на кровати раздаётся смутный звук звонящего телефона, но он не идёт ни в какое сравнение с громкостью Шарля. Макс хочет проглотить его в поцелуе, но он так сильно пыхтит, что это больше похоже на битву тяжёлых вздохов и стонов. Его голова снова начинает кружиться. Так же, как несколько мгновений назад, когда рот Шарля был вокруг него. Шарль начинает разваливаться. Макс чувствует это до того, как видит. То, как бёдра Шарля сжимаются вокруг его талии, как его пальцы перестают сжимать простыни и начинают вцепляться в спину Макса, будто боятся, что их затянет под воду. Дрожь, которая начинается в животе и распространяется наружу. Всё это громко, сокрушительно ясно. — Чёрт, Шарль, подожди... — Макс запинается, дыхание сбивается. Его толчки на мгновение замирают. Но слишком поздно. Шарль издаёт приглушённый стон, бёдра дёргаются раз, другой — и затем он кончает, горячо между ними, заливая живот Макса. Всё его тело выгибается, напрягается, как струна, голова откинута назад на подушку. Это не грациозно. Это реально. Макс не может отвести взгляд. Он почти хочет остановиться. Просто удержать его там. Оставить его таким — разрушенным, тяжело дышащим, разобранным. Но Шарль не позволяет ему. Где-то между повторными толчками он тянется вверх и хватает Макса за затылок, притягивает его к себе в поцелуй, который больше похож на дыхание, чем на губы, больше на давление, чем на форму. Это грязно, от него характерно пахнет. — Продолжай, — шепчет Шарль ему в губы. — Я хочу чувствовать, как ты кончаешь. Он входит в него раз, другой. Никакой техники не осталось, просто сбивчивые, судорожные толчки, пустой инстинкт — и кончает со стоном, вырвавшимся прямо из груди, уткнувшись лицом в кожу Шарля. Бесконтрольно. Менее чем элегантно. Это ошеломляюще, жестоко, идеально. Его тело сводит судорогой, а затем рушится, грудь тяжело вздымается на груди Шарля, оба скользкие, разбитые и цепляющиеся друг за друга, молча. А затем — ничего, кроме бесконечного покалывания, разливающегося по каждой вене. Руки Шарля всё ещё у него на спине, теперь слегка поглаживая, рассеянно. И Макс гадает, ошеломлённый и пьяный от этого, не сломали ли они что-то между собой. Или создали что-то, что нельзя игнорировать. Это слишком сложная мысль, учитывая обстоятельства. Он усмехается, выпуская последнее дыхание чистого голода. Макс поддался искушению и каким-то образом получил возможность жить дольше. Это нечестно. По отношению к кому угодно, кто сейчас не Макс и не Шарль. Рай или ад, трудно отличить. Пиздец.