пока не догорела свеча

Вечер в Эрмитаже, вопреки опасениям Анны, начался с тишины. Малая галерея, отведённая для узкого круга Наследника, была залита мягким светом канделябров. Принцесса Мария Гессен-Дармштадская, одетая в нежно-розовое платье, увлечённо рассматривала новое полотно итальянского мастера, делясь впечатлениями со своими фрейлинами. Елизавета Петровна буквально лучилась энергией — придворная жизнь пока казалась ей лишь увлекательной, хоть и опасной игрой. Анна стояла чуть поодаль, у окна, выходящего на погружающуюся в сумерки Неву. На ней было то самое жемчужное платье, которое Лиза заставила её надеть в день первого обеда с Корфом. Оно казалось ей бронёй, напоминанием о доме, о тишине Двугорского. — Вы снова ищете уединения, княжна? — тихий голос Александра Николаевича заставил её вздрогнуть. Наследник подошёл незаметно, оставив Марию подле полотен. В руках у него был раскрытый каталог. — Ваше Высочество, — княжна присела в безупречном реверансе. — Я лишь восхищаюсь тем, как искусно подобраны картины. В Двугорском у нас была лишь небольшая галерея предков, но каждая деталь там дышала покоем. Здесь же… величие подавляет. — Величие часто бывает одиноким, Анна Петровна, — серьёзно ответил Александр, и в его взгляде проскользнуло то самое понимание, которое так злило Владимира. — Именно поэтому я ценю людей, способных видеть за позолотой рам саму суть искусства. Ваш голос — это тоже искусство. Чистое, не испорченное светским притворством. Анна открыла рот, чтобы ответить, но слова застыли у неё на губах. В дверях галереи появился дежурный флигель-адъютант — Владимир Корф. Шагнув в зал, он сразу приметил Анну и стоящего к ней непозволительно близко Наследника. — Ваше Высочество, — Корф склонился в безупречном, но холодном поклоне. —Государь император просил передать, что австрийский посланник прибыл для приватной беседы. Вас ждут в синем кабинете. Александр Николаевич едва заметно нахмурился, чувствуя, как атмосфера доверительности испаряется под этим сухим, хлёстким тоном. — Благодарю, барон. Вы, как всегда, точны до невыносимости. — Наследник повернулся к Анне, мягко улыбнувшись: — Мы не закончили наш спор об итальянцах, княжна. Надеюсь, вы уделите мне время на грядущем рауте у графини Разумовской. Как только Александр отошёл к Марии, чтобы попрощаться, Владимир сделал два шага вперёд, сокращая расстояние между собой и фрейлиной императрицы до критического. От него пахло морозным воздухом и тем самым затаённым, пугающим гневом. — Раут у Разумовской? Блестяще, Анна Петровна, — выговорил он так тихо, что слова были похожи на шелест выползающей змеи. — Вы делаете успехи. От скромной читательницы Шекспира до фаворитки будущего государя — и всё это за какую-то неделю. Анна расправила плечи, встречая его взгляд со всей сталью, на которую была способна. — Вы забываетесь, барон. Наследник проявляет ко мне лишь уважение. Качество, о котором вы, кажется, окончательно позабыли в кавказских окопах. Владимир криво, горько усмехнулся. Он шагнул ещё ближе, так что почти коснулось кружева на её рукаве. — Уважение? Мужчины не смотрят на женщин с уважением, Анна. Они смотрят на них с желанием обладать. И Александр — не исключение, как бы его сердце ни принадлежало цесаревне. Вы играете с огнём, глупая девчонка. И когда вы обожжётесь, я буду тем, кто запрёт перед вами двери. — Почему вы так ненавидите меня? — прошептала она, и в голосе впервые за вечер прорвалась детская, беззащитная обида. — Что я сделала вам тогда, в детстве? Что делаю сейчас? Барон замер. На его скулах заиграли желваки. Безумный порыв требовал схватить её за хрупкие плечи, встряхнуть, заставить замолчать этот чистый, обвиняющий голос. — Вы виновны в том, Анна, — подозрительно тихо ответил он, наклоняясь к самому уху, так что она почувствовала его горячее дыхание, — что ваше смирение лишает меня покоя. Я ненавижу вашу тишину. И клянусь: я разрушу её, чего бы мне это ни стоило. Он резко отстранился, вернул маску светского безразличия и, отвесив холодный поклон, зашагал прочь из галереи. Как только Владимир Корф скрылся в дверях, у Анны ослабли колени, она тяжело прислонилась к раме окна. Слова всё ещё звенели в ушах. Ей отчаянно требовался глоток воздуха. Желая скрыть от посторонних подступающие слёзы, княжна незаметно скользнула за тяжёлую портьеру, надеясь на несколько минут уединения. Она не знала, что в этот самый вечер Лиза уже взяла на себя всю полноту ответственности за их маленькую семью перед лицом высшего света. Елизавета Петровна шла под руку с князем Михаилом Репниным, оставленным наследником для сопровождения свиты принцессы, по соседней зале, чувствуя себя на удивление легко. Миша, одетый в повседневный мундир полка, казался ей в этот момент самой надёжной опорой в холодном Петербурге. — Посмотрите, Лиза, — негромко произнес Михаил, останавливаясь перед полотном в золоченой раме. — Этот пейзаж напоминает мне наши леса. Небо в предзакатный час бывает точно таким же — глубоким и немного тревожным. Лиза тепло улыбнулась, и её голубые глаза блеснули в мягком свете канделябров: — Вы правы, князь. Удивительно, как в этих бесчувственных мраморных стенах можно вдруг почувствовать тепло родной земли. Из-за массивной мраморной статуи, плавно шурша шелком, вышла группа фрейлин. Ольга Казанцева, одетая в атласное платье цвета грозового неба, выглядела безупречно. Она сощурилась, заметив Лизу и Михаила. — Ах, князь Репнин, — протянула Казанцева, изящно захлопывая веер. — Мы с дамами гадали, кто же сегодня сопровождает нашу… «неуемную» княжну. Вижу, ваше благородство не знает границ — вы готовы тратить вечер на рассказы о глухой деревне, когда здесь представлены сокровища всей Европы. Лиза почувствовала, как пальцы Михаила на её локте чуть напряглись, но кавалергардская выправка и ледяной самоконтроль не подвели его. — Сокровища Европы прекрасны, Ольга Дмитриевна, но они мертвы. В то время как живая душа и искренний разговор — редкость куда большая в этих коридорах. Ольга недовольно прищурилась, в глазах промелькнула затаённая злоба. Она сделала полшага к Лизе, смерив её пренебрежительным взглядом: — Искренность часто путают с провинциальной простотой. Елизавета Петровна, принцесса Мария интересовалась, готовы ли вы к завтрашнему благотворительному базару. Там не будет места вашим… деревенским порывам. Потребуются выдержка и такт, которыми славятся старые петербургские роды. Намек ясен? Гордость, присущая роду Долгоруких, не позволила Лизе смолчать. Она решительно выпрямилась и сделала шаг навстречу сопернице, крепче перехватив руку Михаила. — Благодарю за заботу, Ольга. Но мой род — Долгорукие. Нам ли не знать о такте, гордости и чести? Что же касается моих «порывов», то принцесса Мария ценит в людях живое сердце, а не умение безупречно молчать, когда сказать совершенно нечего. Надеюсь, на завтрашнем базаре ваше мастерство… стоять и просто украшать собой залу… найдет достойное применение. Ольга резко вдохнула, краска гнева залила её шею. Она уже открыла рот для очередной хлёсткой колкости, но слова застряли у неё в горле — со стороны парадной лестницы в зал вошли вернувшийся Наследник и принцесса Мария Гессен-Дармштадская. Заметив Лизу, принцесса искренне просияла и устремилась к любимой фрейлине. — Лиза! Михаил Александрович! — радостный голос Марии эхом разнёсся по зале. — Мы как раз искали вас. Александр сказал, что в этом зале находится уникальное собрание голландских мастеров, и я настояла, чтобы именно вы, Лиза, составили нам компанию. У вас такое удивительное чувство цвета! Казанцева и её свита были вынуждены поспешно склониться в глубоких реверансах, пока Александр Николаевич дружески кивал Михаилу и галантно улыбался Лизе. План Ольги рухнул. Она отступила в тень массивной мраморной колонны, едва сдерживая дрожь ярости. Эта выскочка уже затмевала её, чья семья годами выстраивала связи при дворе. «Посмотрим, как запоёт твоё живое сердце, Лизонька, когда твоя ненаглядная сестрица пойдёт по миру», — мысленно сквозь зубы выговорила Казанцева, до боли сжимая веер. Она резко развернулась и быстрыми шагами направилась прочь из галереи. Ольга знала, куда идти. В кулуарах дворца, ближе к выходу на Дворцовую набережную, находилась небольшая курительная комната. Именно туда несколько минут назад направился Владимир Корф. Казанцева решила, что уязвленное самолюбие барона — идеальное оружие для её целей. Она бесшумно приоткрыла тяжёлую дверь. Корф стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Широкие плечи были напряжены. — Барон, вы выглядите так, будто готовы вызвать на дуэль саму грозу, — негромко произнесла она, закрывая за собой дверь. — Я ведь вижу вас насквозь. Вы сгораете от ревности. Владимир резко вскинул голову и обернулся. Ледяной взгляд, в котором горел опасный огонь, мгновенно пригвоздил Казанцеву к месту. — Уйдите, Ольга Николаевна, — оборвал он её. — Я не в том расположении духа, чтобы выслушивать светские сплетни. Советую вам поберечь свой язычок. — Не нужно на меня рычать, Владимир, — Казанцева изящно присела на край кресла, хитро прищурившись. — Я предлагаю вам сделку. Через два дня раут у графини Разумовской. Там будет большой сад с уединёнными беседками. Я устрою так, что Анна окажется в одной из них совершенно одна в десять часов вечера. Александр Николаевич обязательно пойдёт искать её — я позабочусь об этом. Но что, если вместо Наследника в этой беседке её найдёт весь свет? И не просто найдёт, а в ваших объятиях? Скандал будет такой, что её с позором вышлют из столицы в двадцать четыре часа. И она останется только вашей. Безраздельно. Владимир замер. Лицо его медленно каменело, а глаза сузились. Вместо ожидаемого согласия Ольга увидела на его губах презрительную усмешку. — Вы отвратительны, — тихо, но с сокрушительной силой произнес барон. — Вы судите обо всех по своей собственной мелкой, завистливой душонке. Он сделал ещё один шаг, нависая над ней: — Если с головы Анны или Лизы на этом рауте упадёт хоть один волос по вашей вине — я забуду, что вы женщина. И поверьте, моего гнева вам не пережить. Честь имею. Дверь за бароном захлопнулась с оглушительным стуком. Ольга осталась одна, тяжело дыша от гнева. Корф оказался слишком благороден для её грязной игры. Что ж, это лишь означало, что ей придётся действовать тоньше и найти тех, кто не обременён понятиями о чести. Заговор против сестёр Долгоруких оставался в силе — он просто становился более скрытным. Казанцева направилась к выходу, на ходу подзывая преданного лакея, чтобы отправить записку другому человеку, способному уязвить Долгоруких. В это же самое время Анна медленно отпустила тяжелую бархатную портьеру у окна Малой галереи. Её дыхание постепенно выравнивалось, но жестокие слова Владимира всё ещё звенели в её ушах. Княжна сделала несколько шагов по пустому переходу, собираясь вернуться к Лизе, как вдруг заметила Андрея. Её брат быстро шёл по коридору, его мундир был слегка помят, а на лице читалась глубокая тревога. — Аня! Наконец-то я тебя нашёл, — Андрей подбежал к ней. — На тебе лица нет. Здесь был Корф? Мне сказали, что его видели у залы Наследника перед тем, как он уехал. Анна вздохнула, сильнее сжимая пальцами ткань платья. — Он… он ушёл, Андрей. Сказал, что я играю с огнём. Зачем вы снова спорили? Михаил проговорился Лизе, что Владимир сам не свой после Кавказа. Андрей мрачно нахмурился. — Владимир переходит все границы, Аня. Его чувства становятся опасны. Но я обещаю тебе: на рауте у Разумовской я не отступлю ни на шаг ни от тебя, ни от Лизы. Корф больше не посмеет угрожать нашей семье.

***

Гроза, терзавшая Петербург, к полуночи превратилась в нудный, бесконечный ливень. В городском имении Корфов на Фонтанке царила мрачная, гнетущая тишина. В огромном кабинете барона горела лишь одна свеча. Владимир стоял у камина, оставшись в одной рубашке с расстёгнутым воротом. На полу валялся графин из-под коньяка, а в руке он сжимал стакан. Алкоголь не приносил забвения. Перед глазами с пугающей отчётливостью стоял взгляд, которым будущий император смотрел на Анну. Это не было дежурным светским ухаживанием. — Фаворитка… — хрипло выплюнул он в пустую темноту кабинета. Ярость душила его. Лиза блистала при дворе в качестве фрейлины, но Анна всегда была другой — глубокой, настоящей. И теперь этот позолоченный Петербург пытался превратить её в очередную светскую игрушку. Стоило Наследнику поманить её вниманием, и она уже принимает приглашения на рауты. «Ты ведь сгоришь в этом пламени, Анна. Александр поиграет твоей чистотой, втянет твой род в грандиозный скандал и отступит. А светские гиены разорвут твою репутацию в клочья». Но сильнее злости его уничтожала собственная безумная ревность. Мысль о том, что чужие руки могут коснуться её хрупких плеч, заставляла его кровь закипать. — Не бывать этому, — тихо, но со зловещей уверенностью произнёс Корф. — Я не отдам тебя ему, Анна. Даже если мне придётся пойти против воли самого Государя. Раут у Разумовской должен был состояться через два дня, и Корф знал, что этот бал станет для них точкой невозврата. Владимир сел за стол и в сотый раз обмакнул гусиное перо в чернильнице. Ему нужно было написать ей. Написать до того, как наступит этот проклятый раут у Разумовской. Он вытащил новый чистый лист. Скрип пера в тишине кабинета казался оглушительным. «Анна! Сумасшествие, которое овладело мной, не поддается никакому разумному объяснению. Но ещё большему безумию вы предаетесь сами, принимая знаки внимания от Наследника. Опомнитесь, княжна...» Владимир замер. Слово «княжна» резануло ему глаза. Он помнил её совсем другой — той чистой, хрупкой девочкой, которая росла в соседнем имении, чья душа всегда оставалась для него неразгаданной тайной. Корф с глухим рычанием скомкал бумагу и швырнул её в темноту угла. — Фальшь. Всё фальшь, — прохрипел он, хватаясь за голову. Он не умел писать светские записки. Муштра и война выжгли из него способность изящно лгать на бумаге. Он взял следующий лист и начал писать быстро, почти не отрывая пера, оставляя на белой поверхности рваные, летящие буквы. Это была чистая, необузданная правда. «Я ненавижу то, как вы смотрите на Александра. Я ненавижу то, что вы позволяете ему приближаться к себе. Вы — Долгорукая. Ваш род не заслужил позора быть прихотью Наследника. Одумайтесь, Анна! Если вы сделаете к нему хотя бы шаг — я клянусь, я растопчу правила света. Я устрою скандал, который навсегда закроет для вас двери Петербурга. Пусть вы будете ненавидеть меня, но вы останетесь чисты». Он перечитал написанное. Строчки косили, чернила местами легли жирными, уродливыми кляксами. Попытка защитить обернулась глупой, топорной угрозой. Корф с глухим рычанием рванул лист надвое, затем ещё раз и ещё, пока клочки бумаги не посыпались на пол, как хлопья грязного снега. — Она не послушает, — прохрипел он, глядя на свои испачканные чернилами пальцы. Решит, что я снова издеваюсь. Владимир швырнул обрубок пера на стол и вытащил последний лист. Больше никаких длинных тирад. Лицо его превратилось в ледяную маску, а рука, на удивление, перестала дрожать. «На рауте у Разумовской держитесь подле брата. Сад этого дома хранит слишком много тайн, а светские львы бывают опаснее кавказских хищников. Не ищите встреч с Александром. Это моя последняя просьба к вам. В. К.» Владимир аккуратно сложил лист, залил край сургучом и припечатал фамильным перстнем. Письмо должно было быть доставлено до того, как она проснется.

***

Раннее петербургское утро едва пробивалось сквозь плотные портьеры фрейлинских покоев в Зимнем дворец. Старая горничная протянула фрейлине императрицы запечатанный тёмным сургучом конверт, шепнув, что посыльный от барона Корфа велел передать его лично в руки. — Что это, Аня? — со стороны постели раздался сонный, но мгновенно ставший встревоженным голос Лизы. Лиза приподнялась на локтях, откидывая одеяло. Золотистые волосы сестры-двойняшки в утреннем полумраке растрепались, и сейчас, без светского лоска и фрейлинского шифра, их сходство проступало особенно отчетливо. Две капли чистой воды, две сестры, связанные одной кровью и одной судьбой. Лиза быстро соскользнула с кровати и подошла к сестре, накинув на плечи пуховую шаль. Она заглянула через плечо Анны, и её брови сердито взлетели вверх. — Снова Корф? Отдай его мне. Я сама швырну это послание в лицо Андрею, пусть он наконец призовёт своего друга к ответу! — Погоди, Лиза, — тихо попросила Анна. — Давай сначала прочтём. Анна сломала сургуч и развернула лист. Строгие, рваные буквы барона, написанные явно в спешке и глубоком волнении, обожгли ей глаза. Лиза читала вместе с ней, и по мере того, как её взгляд скользил по лаконичным строчкам, лицо фрейлины принцессы каменело. «...Сад этого дома хранит слишком много тайн... Это моя последняя просьба к вам. В. К.» — Какая неслыханная дерзость! — княжна резко отступила. — Он смеет указывать тебе, княжне Долгорукой, с кем общаться! Он просто боится, Аня. Боится, что Наследник разглядит в тебе то, чего сам Владимир в своей слепой ярости никогда не был достоин! Анна бережно сложила письмо обратно, чувствуя, как внутри разрастается странная тревога. Лиза видела в этих строках лишь баронскую спесь. Но княжна, знавшая Владимира с самого детства, уловила за сухим тоном то, чего её сестра заметить не могла, — подлинный, удушающий страх за неё. — Лиза, он пишет это не ради оскорбления, — Анна повернулась к сестре. — В саду Разумовских что-то готовит Казанцева. Я видела её взгляд вчера. К тому же, Владимир Иванович — друг твоего детства. — Друг детства? — Лиза горько усмехнулась. — Он был им, Аня, пока не уехал на этот проклятый Кавказ. Оттуда вернулся чужой, ожесточённый человек. Каждое его слово — как удар хлыста! — Он адъютант Государя, Лиза, — тихо, но веско напомнила Анна, заглядывая сестре в глаза. — На его плечах ответственность за каждый шаг перед Зимним дворцом. Он видит изнанку этого света, которую мы из своего Двугорского даже представить себе не могли. Если Владимир пишет такие слова… если он, переступая через свою гордость, предостерегает нас — значит, опасность близко. Он знает, как легко разрушить репутацию фрейлины при дворе. Он ведь пытается уберечь тебя. И меня. — Уберечь? — Лиза резко повернулась, её золотистые локоны взметнулись. — Или подчинить? Анна, ты слишком добра к нему. Ты всегда искала оправдание его резкости, ещё там, в усадьбе, когда он ломал твои игрушки и крал твои книги. Он адъютант Императора, верно. Он вхож в тайны двора. Но его ревность к Наследнику — это не забота о нашей чести. Это его личный, эгоистичный гнев! Он взбешён тем, что Александр Николаевич выделил тебя из всех петербургских красавиц. Анна опустила глаза, и румянец стыда и смятения едва заметно тронул её бледные щеки. Слова Лизы попали в самую цель, обнажив ту правду, в которой Анна боялась признаться даже самой себе в тишине опочивальни. — Я не ищу встреч с Александром, ты же знаешь, — едва слышно произнесла Анна. — Но и враждовать с Владимиром я не могу. К тому же, я правда не знаю, поеду ли я на бал. Если Императрице я понадоблюсь, а меня не будет… Её Величество Александра Фёдоровна в последнее время так слаба здоровьем. Мне спокойнее здесь, на подворье, в тишине. — Ты боишься встретить там Владимира, — проницательно и очень тихо сказала Лиза, обнимая её. — Боишься, что его присутствие разрушит твоё мнимое спокойствие. Но ты забываешь, что Петербург не прощает уединения. Наследник Александр Николаевич лично интересовался твоим приходом. Если ты останешься, Казанцева преподнесёт твоё отсутствие в самом дурном свете. Анна сделала шаг к сестре, и взгляд её вдруг стал отчаянным: — Зачем ты сталкиваешь меня с Александром? Ты хочешь, чтобы он заинтересовался мной? Пожалуйста, не нужно. Лиза вздрогнула, ей на секунду стало нестерпимо стыдно. Ослеплённая своим фрейлинским триумфом, она видела в Наследнике престола щит от нападок Корфа и сплетен Казанцевой, но не подумала о том, как сильно Анна боится стать игрушкой в чужих руках. — Аня, прости меня, — Лиза порывисто схватила сестру за руки, и её гордый голос сорвался на шёпот. — Я видит Бог, я желаю тебе только добра. Я думала, что внимание Наследника возвысит тебя над всеми этими светскими гиенами. Что Корф… что Владимир наконец отступит, увидев, кто твой покровитель. Я не хотела ранить тебя, клянусь. — Покровитель? Это грязно, Лиза! — Анна отпрянула, на её щеках вспыхнул багровый румянец. — Лучше пусть Владимир истязает меня, он делает это с детства, я привыкла к его жестокости. — Он мучается, Аня, — тихо, словно боясь спугнуть эту минуту абсолютной искренности, произнесла Лиза. — И из-за этих мучений он готов растоптать тебя. — И я узнаю, от чего и почему! — Анна прижала руки к груди, её дыхание было прерывистым, а в глазах блестели невыплаканные слёзы. — Ведь он мучает лишь меня. Ни Ольгу, ни тебя, ни кого-либо ещё в этом Петербурге. Только меня. Если я могу стать для него излечением, Лиза… Я им стану. Пусть через боль, пусть через его кавказскую ярость, но я не брошу его в этой темноте. Она перевела дух, и взгляд её, устремлённый на сестру, стал умоляющим и строгим одновременно: — Но Александр?! Лиза, подумай сама, он может быть мне лишь другом. И ты, как фрейлина Марии, должна думать совершенно о другом! Ты обязана помочь принцессе завладеть его любовью накрепко. Она одна в чужой стране, Лиза. Ей невыносимо тяжело здесь, в России, среди этих интриг и холода. Как ты можешь помыслить о том, чтобы толкнуть Наследника ко мне, зная, как страдает Мария? Лиза опустила голову. Пока она пыталась играть в светские шахматы, защищая семью, её сестра видела саму суть вещей: и израненную, эгоистичную душу барона, и одиночество принцессы Марии Александровны. — Ты права, Аня, — глухо отозвалась Лиза, делая шаг назад и поправляя сползающую с плеч шаль. — Я… я кругом виновата перед тобой. И перед Марией. Этот блеск Петербурга словно ослепил меня на мгновение. Я больше не посмею говорить о Наследнике в таком тоне. Она посмотрела на сложенное письмо Корфа, которое Анна всё ещё крепко сжимала в руке, и тихо вздохнула: — Если твоё сердце велит тебе остаться во дворце и искать ответы на загадки Владимира — пусть будет так. Но обещай мне, что ты будешь осторожна. Корф сейчас — это пороховой погреб. И я боюсь, что его излечение может стоить тебе слишком дорого.

***

Залы особняка графини Разумовской тонули в блеске. Раут был в самом разгаре. Наследник Александр Николаевич уже прибыл и неспешно прохаживался под руку с принцессой Марией, однако его взгляд то и дело рассеянно скользил по дверям. Владимир Корф появился ближе к десяти часам вечера. Дежурство при императоре закончилось раньше положенного, и неведомая сила притащила его сюда. Ледяной, лихорадочно блестящий взгляд барона мгновенно принялся осматривать залу. Он искал жемчужное платье. Искал ту самую фигуру с золотисто-белыми волосами. — Володя! Ну наконец-то ты добрался, — Репнин первым заметил друга. Андрей подошёл следом. — Привет, Корф, — Андрей пожал ему руку, всматриваясь в осунувшееся лицо. — Ты выглядишь так, будто всю ночь не спал. Владимир проигнорировал замечания друзей и снова оглядел залу. Анны нигде не было. Вместо неё у колонны стояла Лиза в роскошном изумрудном платье. Не обращая внимания на удивление друзей, барон решительным шагом направился прямо к ней, а Миша и Долгорукий пошли следом, готовые в любой момент удержать его от неосторожного шага. Ольга Казанцева, наблюдавшая за этим неподалеку, хищно прищурилась. — Княжна Елизавета Петровна, — Владимир отвесил резкий поклон. — Позвольте узнать, где ваша сестра? Почему её нет на рауте? Лиза медленно повернулась и смерила Корфа обвиняющим взглядом: — Моя сестра осталась во дворце, Владимир. Её Величество Александра Фёдоровна слаба здоровьем, и Анна сочла своим долгом остаться подле неё. Ей гораздо спокойнее там, в тишине дворцовых покоев, наедине с книгами. Настоящее благородство не нуждается в светском шуме. И, признаться, она очень не хотела ехать сюда из-за Вас. Владимир замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Слова княжны ударили по его самолюбию, но одновременно принесли дикое, сумасшедшее облегчение — Анна не пришла к Александру. Она выбрала долг. И всё же внутри барона ядовито кольнуло от осознания, что она сбежала именно от него, предпочтя душные комнаты дворца встрече с его тёмной стороной. Убедившись, что Анны на рауте действительно нет, Владимир пробыл у Разумовской едва ли больше часа. Весь этот час он мрачно простоял у колонны, игнорируя призывные взгляды светских красавиц. Ледяное безразличие заставило фрейлин во главе с разочарованной Казанцевой шептаться за веерами, строя нелепые догадки. Сделав вид, что смертельно устал, Владимир сухо попрощался с Андреем и Мишей и покинул особняк. Но поехал он не на Фонтанку. В одиннадцатом часу вечера он уже входил через боковой адъютантский вход в Зимний дворец. Ему доложили, что императрице сегодня чтицы не требовались — Александра Фёдоровна проводила вечер вместе с государем, что означало, что Анна осталась совершенно одна. Корф быстрыми, бесшумными шагами шёл по бесконечным, тонущим в полумраке анфиладам, пока не толкнул тяжёлую дверь императорской библиотеки. В огромном зале со сводчатыми потолками стояла мёртвая тишина. Единственным источником света был бронзовый подсвечник на дальнем столе у окна, выходящего на тёмную Неву. Княжна сидела в глубоком кресле, поджав под себя ноги. Перед ней лежала раскрытая книга, но она не читала. Её тонкие пальцы рассеянно поглаживали сургучную печать на письме, которое Владимир прислал ей утром. Скрип паркета заставил её вздрогнуть. Анна резко вскинула голову и замерла, широко распахнув глаза. На пороге стоял Владимир. В парадном мундире, со слегка растрёпанными после быстрой езды волосами, он казался опасным вихрем в этом царстве тишины. Его взгляд мгновенно опустился к её рукам, заметив утреннее послание. — Вы не на балу, барон? — тихо, стараясь унять дрожь в голосе, спросила княжна. Она медленно опустила ноги на паркет и выпрямилась, пряча письмо в складки платья. — Лиза сказала, что вы обязаны там быть. Весь свет… и дамы… верно, уже обыскались вас. Владимир остановился у самого края стола, глядя на неё сверху вниз с изнуряющим душу обожанием. — К чёрту свет, Анна. И к чёрту дам, — выдохнул он, и голос его прозвучал как признание. — Вы думали, что сможете спрятаться от меня здесь? Среди пожелтевших книг? Анна поднялась и отступила на шаг назад, упираясь ладонями в край стола. Сердце в груди колотилось так часто, что ей не хватало воздуха. Огонёк свечи между ними дрогнул, выхватив тонкие черты её лица. — Я не прячусь, Владимир Иванович. Я осталась там, где мой долг. Но зачем приехали вы? Вы ведь написали, что это ваша последняя просьба. Зачем вы снова истязаете меня своим гневом? — Потому что я схожу с ума, Анна, — Корф шагнул ещё ближе, и его рука тяжело опустилась на стол, перекрывая ей путь к отступлению. — Я уехал с раута, потому что без тебя этот зал показался мне склепом. Скажи мне… почему ты не поехала? Из-за моего письма? Из-за Александра? Ответь мне! — Почему вы постоянно пытаетесь меня оскорбить? — тихо, с глубокой обидой спросила княжна. В её голосе больше не было защиты — только бесконечная усталость. — Почему, Владимир, вы думаете, что я легко могу стать столь доступной для Наследника? Она подняла на него огромные голубые глаза, в которых дрожали отблески огонька. В них не было светского притворства — только правда. — С первого дня, как мы встретились в гостиной моего дома, вы только и делаете, что указываете мне на мои несовершенства, — продолжала девушка, и дыхание её прервалось на мгновение. — Я устала. Вы выросли, Владимир. Вы больше не тот несносный мальчишка, что с упоением портил мои игрушки. Мы взрослые люди, наши судьбы… — Наши судьбы всегда будут связаны, Анна. Его голос сорвался, лицо исказилось, являя перед ней ту самую измученную душу, которую он так тщательно прятал. Не дожидаясь ответа, Владимир Корф — гордый адъютант Императора, не преклонявший головы ни перед кем, кроме Государя, — медленно опустился перед ней на колени прямо на прохладный паркет библиотеки. Руки сжали край её платья. Анна испуганно ахнула, отступая назад, насколько это было возможно. — Что вы делаете? — в панике прошептала она, оглядываясь на тонущие в темноте двери . — Нас могут увидеть, прошу вас… Встаньте, Владимир! — А что делать мне? — спросил он, поднимая на неё взгляд, полный такой отчаянной боли, что у княжны перехватило дыхание. В этом хриплом вопросе было всё: бессонные ночи, безумная скачка в грозу, раздирающая грудь ревность и та кавказская тьма, от которой он не мог излечиться в одиночку. Он стоял перед ней на коленях, поверженный собственной одержимостью, и впервые в жизни не требовал, а просил о пощаде. — Почему вы не поехали на раут, Анна? Голос барона, обычно хлёсткий и властный, сейчас звучал тихо, почти умоляюще. Княжна посмотрела на него сверху вниз. — Вы же знаете, что я не люблю весь этот блеск. Я не хочу быть птицей в клетке, когда я уже в ней. А вы… Вы только добавляете мне сложностей. Встаньте, прошу вас! Если нас увидят, моя репутация будет разрушена, а вы… вы… Анна запнулась, не в силах выговорить страшное слово, которое означало крах для него. Суровые законы Зимнего дворца не прощали адъютантам подобных вольностей, тем более с фрейлинами. Один неверный взгляд свидетеля — и Владимира ждал не просто скандал, а трибунал или ссылка, а княжну - позор. — Пусть рушится, — глухо отозвался Корф, не шевелясь. Он перехватил её холодные ладони, прижимая их к горячим губам сквозь ткань перчаток. — Пусть Государь лишит меня мундира, пусть Андрей вызовет меня на дуэль. Мне всё равно. Если бы ты знала, какая стужа сковывает меня каждый раз, когда я вижу тебя в этих коридорах… и как этот проклятый огонь сжирает меня изнутри, когда тебя. Анна замерла, чувствуя его горячее дыхание. Ей казалось, что само время остановилось. Её собственное пророчество, сказанное утром Лизе, сбывалось. Тихий, едва различимый шорох со стороны галереи заставил их обоих насторожиться. Владимир резко поднялся на ноги, а Анна отступила, её сердце пропустило удар. Уходить он не собирался.. — Я не понимаю… — прошептала княжна, пытаясь отвернуться и скрыться в спасительной тени. Однако барон не позволил ей сбежать. Одним стремительным шагом он перекрыл ей путь, мягко, но непреклонно заперев её в узком простенке между прохладным подоконником и резным деревом. — Чего вы не понимаете, Анна? — выдохнул он прямо в губы, — Того, что вы — моё единственное желание? Я думаю о вас каждую минуту, каждую ночь… только о вас. Его ладони легли на её талию, и сжал её крепко, словно заявляя права перед всем миром, перед Наследником и перед её собственным страхом. В этом жесте было столько страсти и одновременно отчаянной нежности, что у Анны закружилась голова. Княжна смотрела на его осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, и её губы задрожали, стирая холодность, гордость и утренние откровения Лизе столкнулись с этой пугающей близостью. Между ними больше не было условностей — только сумасшедший стук двух сердец. Владимир медленно наклонился, и его губы осторожно коснулись её губ — тёплых, манящих, заставивших забыть обо всём на свете. Анна ответила почти сразу, робко, поддаваясь какому-то древнему, неосознанному порыву, словно этот поцелуй был единственно верным исходом их многолетней войны. Но секундная нежность быстро сгорела. Сдерживаемая годами страсть Корфа вырвалась наружу, и осторожное прикосновение сменилось требовательным, глубоким голодом. Владимир больше не хотел держать себя в руках. Он чувствовал, как Анна сильнее вцепляется пальцами в жесткое сукно его мундира, как сбивается её дыхание, превращаясь в тихий, прерывистый вздох, и эта её капитуляция окончательно лишала его разума. Отрезвление пришло внезапно, ледяной волной. Осознание того, где они находятся и что произошло, вернуло Анну к реальности. Княжна резко отпрянула, вырвалась из его рук и сделала несколько быстрых, неровных шагов, скрываясь в густой тени залы. Между ними снова была дистанция, но воздух в библиотеке казался настолько удушливым, что дышать было невозможно. — Что вы делаете? Зачем? — сдавленным голосом спросила она. Долгорукая прижала ладонь к груди. Она смотрела на Владимира так, словно он только что совершил самое страшное святотатство в её жизни. — Как можно… — тихо добавила, и этот едва слышный упрёк прозвучал в тишине как приговор их внезапной слабости. — Вы говорили мне… Вы говорили... что мужчины не уважают женщин. Что они смотрят на нас только как на объект обладания. Княжна сделала ещё шаг назад, и в огромных глазах отразилась глубокая, невыносимая обида. — Вы тоже? — голос её сорвался на шёпот, полный горького упрёка. — Вы тоже меня не уважаете, Владимир? Ваше признание… Вы хотите мной обладать, как послушной вещью? Посадить в клетку и любоваться, когда вам вздумается? Барон замер, пальцы, всё ещё хранившие тепло, сжались в кулаки. Собственные ядовитые речи, брошенные им в порыве ревности, вернулись безжалостной тирадой. Он ведь действительно так думал. Судил весь этот лживый, лицемерный свет по себе, зная, какие тёмные желания бушуют внутри него самого. Но услышать это из её уст было выше его сил. — Как вещью?.. Корф сделал резкий шаг вперёд, но вовремя остановился, не смея больше нарушать ту дистанцию, которую она между ними проложила. Его грудь тяжело вздымалась, а взгляд казался почти безумным. — Если бы это была просто прихоть, я не сбегал бы с раута под шушуканье света! И не стоял бы сейчас перед вами, как мальчишка! — Это были не мои слова. Это были ваши слова, Владимир. Анна сделала ещё один шаг назад, пока не прижалась спиной к прохладному дереву шкафа. Она отчаянно пыталась сохранить остатки былой стойкости, но силы покидали её. — Вы с первых минут изматывали меня, говорили жестокие вещи, сказали, что роль фаворитки… — Она сглотнула, и эта секундная пауза показалась мужчине оглушительной. — А теперь? Теперь вы целуете меня, вы сидите на коленях у моих ног, вы компрометируете меня. За что? Скажите, Владимир, что я вам сделала? Прошу вас, за что вы ненавидите меня? Она потянулась к нему всё ещё дрожащими пальцами, и в этом жесте было столько первозданной искренности, что у Корфа перехватило дыхание. — Я готова излечить вашу душу и сердце ценой своей, — выдохнула Анна. — Но, пожалуйста, ответьте. Барон замер. Снова эта её святость. Снова эта жертвенная праведность, которая всегда, с самого детства, заставляла его чувствовать себя самым последним грешником на земле. Она стояла перед ним, готовая погубить репутацию, готовя себя на заклание ради его безумства. И эта её готовность принять удар, её милосердие злили едва ли не сильнее, чем ухаживания цесаревича. Потому что он не хотел быть для неё очередным сирым и убогим, которого нужно спасать. Он хотел быть мужчиной, которого любят вопреки всему. — Вы готовы излечить меня? — мужчина горько усмехнулся, и этот звук эхом отозвался под высокими сводами. Он сделал шаг вперёд, снова неумолимо сокращая расстояние между ними, нависая над ней. — Отдав свою душу мне, человеку, который вас изматывает? С чего такие царские подарки? В его взгляде княжна вновь увидела тот самый пугающий гнев, который горел в нём на Марсовом поле. Корф был взбешён. — Неужели вы думаете, что мне нужна ваша жалость? Что барон Корф приполз во дворец, чтобы вы пролили над ним слёзы и отпустили ему грехи, как полковой священник? Вы хотите быть святой, Анна? Хотите принести себя в жертву, чтобы потом с чистой совестью страдать? Долгорукая отпрянула, сильнее вжимаясь спиной в полки. Она ведь открыла ему самое сокровенное, свою готовность разделить его муку, а он снова топтал её искренность своими циничными подозрениями. — Я не ищу роли мученицы, Владимир! — Её голос сорвался, руки опустились и сжали ткань платья. — Я лишь пытаюсь понять, почему вы уничтожаете нас обоих! — Я не уничтожаю, я требую правды! Вы готовы погубить душу ради меня, но при этом сбегаете едва я приближаюсь. Так ответьте же наконец не княжна и фрейлина, а как женщина: если я — ваше худшее истязание, почему вы сейчас не позовёте стражу? Почему вы ответили на мой поцелуй, Анна? — Я не… оставьте, Владимир, — она сделала слабую попытку оттолкнуть его. — Просто оставьте меня в покое, раз вам не нужна моя жертва. — Не нужна, — хлёстко отрезал он. — Потому что я не позволю вам причислить себя к лику святых. А если вы хотите таковой стать, езжайте на Кавказ, выходите замуж, и когда ваш муж погибнет, станьте великомученицей! Эти жестокие, несправедливые слова переполнили чашу терпения. Анна разозлилась так, как не злилась ещё никогда в жизни. Вся её покорность и смирение в одно мгновение сгорели, уступая место чистой, обжигающей ярости. Она резко, со всей силы, на которую была способна, упёрлась ладонями в его грудь и рванулась вперёд, заставляя барона отступить на шаг назад. Её глаза вспыхнули опасным, карающим огнём. — Да как вы смеете?! — в полный голос, не боясь больше быть услышанной, воскликнула княжна. — Вы жестокий, слепой эгоист! Вы изранены своей собственной гордыней и судите о людях по той грязи, что носите в себе. Я искренне, видит Бог, искренне хотела помочь вам, а вы способны лишь топтать и уничтожать всё живое вокруг себя! Больше вы не посмеете коснуться меня. Никогда! Слышите меня, барон Корф?! Никогда! С этими словами, не дожидаясь его ответа и не глядя на него, Анна бросилась бежать прочь. Стук её туфелек эхом разнёсся под высокими сводами, и пока тяжёлая дверь не захлопнулась за ней, оставив Корфа в удушливом одиночестве подле гаснущей свечи.