Вернутся к фанфику
Часть 1
7 апреля 2026, 19:03— And your defect is to hate everybody.
— And yours, — he replied with a smile, — is willfully to misunderstand them.
***
Феликс рос в бедной семье. Из ценных вещей в доме — только мамина поговорка: «Честь и достоинство превыше всего», да дедушкин стеллаж, пахнущий старой бумагой и пылью. Феликс привык не просить лишнего. Даже чай пил без сахара — не потому что не любил сладкое, а потому что сахарница вечно пустовала к концу недели. Феликс никогда не лез за словом в карман. Ещё в средней школе, когда сынок местного чиновника попытался отжать у него очередь в столовой, Феликс молча подвинул поднос и спросил: — Твоя фамилия на нём написана? Больше к нему не лезли. А вот дорогие вещи парень не понимал. Однажды одноклассница хвасталась новой сумочкой за бешеные деньги, и Феликс искренне не мог взять в толк: зачем платить столько, если в неё всё равно помещается только телефон и помада. Книги Феликс любил до дрожи в пальцах. Старый дедушкин стеллаж трещал по швам: томики лежали в два ряда, а сверху — стопками, до самого потолка. Места не хватало катастрофически, но Феликс всё равно приносил с развалов потрёпанные издания, пахнущие чужой жизнью. Русская классика стояла вперемешку с детективами, а под подушкой вечно прятался Достоевский. По вечерам, когда уроки были сделаны, Феликс переключался на японские хорроры. Не ради скримеров — ради того липкого, тягучего страха, который заставлял сидеть с колотящимся сердцем до трёх ночи. В книгах и играх он искал одно и то же: правду о том, что у людей внутри. Феликс учился в местной бесплатной школе. Не то чтобы он мечтал о великом будущем — просто привык делать всё на совесть. Учителя его хвалили, одноклассники списывали, а сам Феликс считал дни до выпуска, как считают оставшиеся патроны в обойме. Март обещал быть таким же серым и предсказуемым, как все предыдущие месяцы. Феликс даже представить не мог, что привычный мир треснет уже через неделю.***
Девятнадцатое марта началось как самый обычный день. Солнце лениво цеплялось за крыши окраинных пятиэтажек, где-то надрывно орала соседская собака, а Феликс стоял у покосившегося забора и ждал Лию. Она вечно опаздывала. Не на полчаса, не на час — ровно на пять минут, будто дразнила саму вселенную. Феликс уже давно перестал злиться. Со временем привык. Ко многому в своей жизни он привык. — Ликс, ну чего ты как неродной стоишь? — раздалось откуда-то сбоку. Лиа вынырнула из-за угла, на ходу поправляя лямку рюкзака, вечно сползающую с худого плеча. Волосы у неё сегодня были собраны в небрежный пучок, из которого уже выбились светлые пряди, а в глазах горел тот самый опасный огонёк, который Феликс научился распознавать ещё в детском саду. Ничего хорошего этот огонёк не сулил. Ликс — так его звала только мама — мягко, почти нараспев, будто гладила по голове одним только голосом. А потом это прозвище подхватила Лиа, и Феликс даже не пытался её остановить. С Лией вообще бесполезно спорить. Она из тех людей, которые входят в твою жизнь без стука, разуваются в прихожей и остаются навсегда. Дома, среди своих, он был Ликсом. Феликсом — только в школе, среди чужих, где приходилось держать спину прямой, а лицо — непроницаемым. — Я тут подумала... — начала Лиа, шагая спиной вперёд по узкому тротуару. Феликс уже знал этот тон. Он означал, что сейчас ему предложат что-то совершенно безумное, а он, как обычно, сначала откажется, а потом всё равно согласится. Потому что Лиа умела уговаривать. Умела смотреть так, что отказать было невозможно. Умела быть той единственной причиной, по которой Феликс до сих пор не задохнулся в этой серой, безнадёжной жизни окраин. — Опять? — Феликс вздохнул, но уголки губ всё равно предательски поползли вверх. Лиа фыркнула, закатила глаза и ткнула пальцем ему в грудь: — Вот вечно ты, Ликс, со мной споришь. Сначала «опять», а потом сам же первый бежишь приключения искать. Она развернулась и зашагала спиной вперёд, продолжая что-то увлечённо рассказывать и размахивать руками. Феликс смотрел на неё и думал, что вот так — с ней — даже эти облезлые пятиэтажки кажутся не такими уж убогими. Даже серое мартовское небо — не таким давящим. Даже жизнь — не такой беспросветной. Они шли по улочкам, знакомым с детства до каждой трещины в асфальте. Лиа дразнила его за отросшие светлые корни, кривлялась, изображала их учительницу по литературе, и Феликс смеялся — искренне, в голос, забыв обо всём на свете. Он ещё не знал, что эта прогулка — последняя нормальная в его жизни. А потом мир раскололся надвое. Сначала был звук. Рёв мотора, разрывающий тишину окраин, такой чужеродный, такой неправильный здесь, где машины проезжали раз в полчаса и то, если кто-то из соседей напивался и путал педали. Лиа не успела обернуться. Она всё ещё шла спиной вперёд, мягко улыбалась и что-то говорила — Феликс потом до боли пытался вспомнить, что именно, но память стёрла эти слова, оставив только её лицо, освещённое тусклым мартовским солнцем. Чёрный Porsche вылетел из-за поворота, как пуля из ствола. Феликс не разбирался в машинах — откуда бы? — но эту он узнал по эмблеме, которую видел только в телефоне, когда Лиа в шутку показывала ему «тачки мечты». Спортивный, хищный, блестящий корпус — он был здесь чужим, совсем инородным. Как дорогой гроб посреди помойки. — Лиа! Феликс закричал раньше, чем осознал, что делает. Рванулся вперёд, выбросил руку, попытался схватить её за край куртки, за рукав, за что угодно. Пальцы скользнули по ткани и схватили воздух. Удар. Звук, с которым человеческое тело встречается с металлом на скорости, не похож ни на что. Глухой, мокрый, страшный. Феликс потом будет просыпаться от этого звука в холодном поту, будет слышать его в тишине, в шуме дождя, в чужих шагах. Лию подбросило, как тряпичную куклу. Она перелетела через капот, ударилась о лобовое стекло — по нему побежала паутина трещин — и рухнула на асфальт в нескольких метрах от машины. Пучок на голове развалился окончательно, светлые волосы разметались по грязной дороге. Феликс застыл. Всего на секунду. На одну бесконечную, вязкую, как кошмарный сон, секунду. А потом ноги сами понесли его к ней. Он упал на колени прямо в холодную лужу, даже не почувствовал, как вода пропитывает джинсы. Руки дрожали, когда он потянулся к её лицу. — Лиа, — но голос сорвался на хриплый шёпот. — Лиа, открой глаза. Лиа, пожалуйста. Лиа! Она не отвечала, сколько бы Феликс её не звал. Из уголка губ потекла тонкая струйка крови, слишком яркая на бледной коже. Ресницы дрогнули, но глаза не открылись. Грудь вздымалась еле заметно — ещё дышит, она ещё жива. Феликс поднял голову и посмотрел на машину. Porsche стоял посреди дороги. Двигатель урчал, как сытый зверь. Сквозь тонированные стёкла невозможно было разглядеть, кто сидит внутри. Мужчина? Женщина? Парень? Девушка? Феликс вглядывался до рези в глазах, но видел только собственное отражение — бледное, перекошенное ужасом, с трясущимися губами. Прошла минута, две. Да нет же, кажется, целая вечность. Водитель не выходил. Просто сидел там, в своём чёртовом кожаном салоне с климат-контролем, и смотрел. Феликс чувствовал этот взгляд кожей — холодный, оценивающий. Как смотрят на раздавленную кошку. Как смотрят на вещь, которая внезапно оказалась не в том месте. — Выходи! — заорал Феликс, срывая голос. — Выходи, тварь! Он попытался встать, но ноги не слушались. Колени подогнулись, и он снова рухнул рядом с Лией, едва не задев её голову. Из глаз текли горячие слёзы. А потом Porsche взревел. Взвизгнули шины, оставляя на асфальте чёрные следы. Машина дёрнулась, резко вывернула руль, объехала распластанное тело Лии в каких-то жалких сантиметрах и рванула прочь. Из-под колёс поднялось облако серой пыли и мелкого гравия. Феликс зажмурился, закашлялся, прикрыл лицо рукавом. Когда пыль осела, Porsche уже исчез за поворотом. Только эхо мотора ещё звенело в ушах да чёрные полосы на асфальте напоминали о том, что это не сон. Не кошмар и не чужая история из новостей. Феликс опустил взгляд на Лию. Её кровь смешалась с грязной водой в луже. Он стянул с себя худи, дрожащими руками подложил ей под голову, попытался нащупать пульс на шее — пальцы скользили, не слушались, но он всё равно нашёл. Очень слабый, неровный. Но живой. — Держись, — прошептал он, гладя её по спутанным волосам. — Держись, слышишь? Я сейчас вызову скорую. Я... Где-то наверху хлопнула форточка. Женский голос закричал: — Господи, вызовите скорую! Девочку сбили! Залаяли собаки и загудели голоса. Окраина тихо просыпалась, выползала из своих нор, чтобы поглазеть на чужую беду. А Феликс сидел на холодном асфальте, держал Лию за руку и смотрел на то место, где только что стоял чёрный Porsche. Он не запомнил номера, не смог разглядеть лица. Не понял, кто это был. Но он запомнил другое. Едва уловимый запах, почти стёртый ветром, но всё ещё висящий в воздухе. Дорогой парфюм, смешанный с выхлопными газами. Запах, который не водится на окраинах. И ещё — звук. Короткий, резкий, как пощёчина. Скрип дворников, водитель включил их, чтобы смахнуть с лобового стекла кровь Лии, прежде чем уехать.***
Феликс не помнил, как оказался в больнице. В памяти остались только вспышки — рваные, бессвязные, как старый фильм с перебитой плёнкой. Красные и синие огни скорой, разрывающие серость окраин. Чьи-то руки, которые оттаскивали его от Лии, а он кричал и вырывался, потому что нельзя её оставлять, нельзя, она же одна, она же без него. Выкатывали носилки и белая простыня, которая слишком быстро пропиталась красным. Равнодушный голос фельдшера, доходил словно из толща воды: — Пульс слабый, готовьте реанимацию. И снова сирена — уже удаляющаяся, увозящая от него Лию в неизвестность. Как он добрался до больницы? Кто его вёз? Звонил ли он родителям, или это соседи всё сделали? Феликс не помнил. Только холод, да и дрожь в пальцах, которую невозможно унять. Только запах — больничный, въедливый, пропитанный хлоркой и чужой болью. Он сидел на жёстком пластиковом стуле в коридоре хирургического отделения и смотрел на закрытую дверь операционной. Совсем белая, глухая, без таблички и номера. За ней — Лиа. С трубками, проводами, чужими руками в перчатках. Феликс гнал от себя эти мысли, но они возвращались, как прилив, накатывали, душили, не давали дышать. Родители Лии появились в коридоре спустя полчаса. Феликс услышал их раньше, чем увидел: быстрые шаги, сбитое дыхание, а потом голос госпожи Чхве — высокий, срывающийся на крик: — Где она? Где моя девочка? Господин Чхве шёл следом, придерживая жену за локоть. Высокий, сутулый, с вечно уставшим лицом — он работал на двух работах и дома бывал редко, но сейчас в его глазах плескался такой ужас, какого Феликс никогда раньше не видел. Обычно спокойный, даже флегматичный, сейчас он выглядел так, будто готов разнести больницу голыми руками, лишь бы добраться до дочери. Госпожа Чхве заметила Феликса и замерла на полушаге. Её лицо — круглое, обычно румяное и приветливое — сейчас было белым как больничные стены. Она перевела взгляд с него на закрытую дверь операционной, потом снова на него. Губы задрожали. — Феликс... ты был с ней? Он смог только кивнуть. Голос не слушался. — Что случилось? Феликс открыл рот и не смог произнести ни слова. В горле стоял ком размером с кулак. Он снова видел чёрный Porsche, снова слышал удар, снова чувствовал, как пальцы хватают пустоту вместо её куртки. Слёзы потекли по щекам сами собой — молча, без всхлипов, просто горячая вода. Госпожа Чхве не стала допрашивать. Она просто опустилась на соседний стул, взяла его холодную ладонь в свои тёплые, дрожащие руки, молча разделяя одну боль на двоих. Феликс чуть вздрогнул от чужих действий, но не отстранился. Через несколько минут в коридор вошли его родители. Мать сразу подошла к госпоже Чхве, обняла её молча, без лишних слов — просто прижала к себе и замерла. Две женщины, которых связывали годы соседства, совместные чаепития на крохотных кухнях и дети, выросшие вместе. Отец остановился рядом с господином Чхве, положил руку ему на плечо. Мужчины не обнимались, не говорили громких слов, но в этом жесте было больше поддержки, чем в любых речах. А Феликс всё смотрел на дверь. Мать села рядом и погладила его по плечу. Тепло, медленно, как это делала в детстве. — Феликс, прошу тебя, не вини себя. Ты ничем не можешь здесь помочь. Сейчас всё на воле господа. Он вытер слёзы рукавом худи, но ткань уже промокла насквозь — холодная, липкая, противная. — Мама, я не смог её спасти. — Он уронил голову на свои руки, — Она там одна, совсем одна. — Голос был сиплым, чужим. Горло саднило после того, как он кричал на водителя. Отец опустился на стул напротив. Грузно, устало, уперев локти в колени. Больничный свет состарил его лицо на десять лет, сделал морщины глубже, а седину заметнее. Он вдохнул спёртый воздух хлорки и лекарств. Затем сказал негромко, обращаясь к матери: — Чеен, оставь его. На его глазах Лию сбили. Пусть плачет. Феликс уткнулся лицом в мамино плечо и зарыдал. Взахлёб, по-детски, некрасиво. Плечи тряслись, из горла вырывались рваные всхлипы, пальцы вцепились в её рукав мёртвой хваткой. — Мама, она без меня. Я так не хочу, не хочу. — шептал он. — Я должен ей помочь, мама. Мать поцеловала его в белокурую макушку — туда, где уже отросли корни, над которыми Лиа смеялась этим утром. Всего несколько часов назад. — Мальчик мой. — её голос дрогнул. — С ней всё будет хорошо. Она бережно стёрла слёзы с его щёк большим пальцем. Кожа у неё была тёплая, шершавая от многолетней работы по дому. — Она сильная, ты же знаешь. Она выкарабкается. Обязательно. Госпожа Чхве, всё ещё сидевшая рядом, молча кивнула. Две матери смотрели друг на друга поверх головы Феликса и верили. Потому что больше им ничего не оставалось. За дверью операционной было тихо.***
Лиа и правда оказалась сильной. Операция длилась несколько часов, врачи выходили из операционной с серыми от усталости лицами и говорили скупые фразы про стабильно тяжёлое состояние и критические сутки. Госпожа Чхве плакала, уткнувшись мужу в плечо, а господин Чхве стоял неподвижно, и только желваки ходили под кожей. Но Лиа выкарабкалась. Медленно, по миллиметру, цепляясь за жизнь с тем же упрямством, с каким она когда-то втягивала Феликса в бесконечные авантюры. Сначала пришла в себя. Потом задышала без аппарата. И только потом смогла слабо улыбнуться матери, которая не отходила от кровати. Каждый день после школы Феликс приезжал в больницу. Маршрут выучил до автоматизма: автобусная остановка у старого гастронома, поворот на светофоре, серое облупившееся здание. Сорок минут дороги, и все эти сорок минут он смотрел в окно и молчал. В палате пахло лекарствами и чем-то сладковатым, неестественным. Лиа лежала на высокой кровати, укрытая тонким больничным одеялом: гипс на ноге, бинты на рёбрах, синяки, медленно менявшие цвет с багрового на желтоватый. Феликс садился на скрипучий стул и просто был рядом. Не говорил громких слов, не спрашивал про аварию. Просто сидел, листал что-то в телефоне, иногда читал вслух новости или смешные комментарии из соцсетей. Лиа слушала и иногда улыбалась краешком губ. Это было всё, что он мог ей дать, — своё присутствие. Эта девчонка на памяти Феликса разделила с ним всю его жизнь. Всё, что у него было: детство, дворовые игры, первые синяки и первые победы, страх перед будущим и редкие моменты счастья. Она была единственным человеком, рядом с которым можно было не притворяться. Не держать спину прямой. Не прятать усталость за вежливой улыбкой. Через неделю после аварии местная частная академия — школа для богатеньких детишек, попасть в которую обычному парню с окраин было так же нереально, как долететь до Луны на метле, — выставила официальное заявление. Пять грантовых мест, полное покрытие обучения. Отбор по результатам тестирования.***
Феликс сидел на скрипучем больничном стуле, закинув ноги на край кровати. В палате было тихо, только капельница мерно отсчитывала секунды да где-то в коридоре шаркали тапками медсёстры. За окном серело мартовское небо, и свет падал на бледное лицо Лии, делая его почти прозрачным. Феликс читал ей новости. Всякую ерунду, лишь бы нарушить эту вязкую больничную тишину: про открытие нового торгового центра на другом конце города, про сбежавшего из зоопарка енота, про скандал с местным депутатом. Лиа слушала молча, иногда хмыкала или закатывала глаза, и Феликс ловил эти крошечные признаки жизни с жадностью утопающего. Он листал ленту дальше, почти на автомате, и вдруг пальцы замерли. Взгляд зацепился за заголовок, который никак не вязался с реальностью. Феликс перечитал ещё раз и ещё. Лиа заметила, как изменилось его лицо. — Ликс? Ты чего застыл? Он не ответил, просто смотрел в экран и молчал так долго, что Лиа уже хотела запустить в него подушкой. Потом поднял глаза и сказал глухо: — Не думаешь, что это странно? Лиа приподняла бровь в ожидании продолжения. — Богачи вдруг решили отсыпать нам пять местечек в своём раю. Прямо сейчас, через неделю после того, как тебя... Он осёкся, не смог договорить. Отвёл взгляд и уставился в стену, где облупилась краска. — Мне кажется, кто-то из мажоров замешан в твоей аварии. И это не просто совпадение. Лиа вздохнула. Осторожно, чтобы не потревожить рёбра, повернула голову к нему. — Ликс, не накручивай. Она говорила тихо, но твёрдо. Так, как говорят с детьми, которые придумали себе монстра под кроватью и теперь боятся свесить ноги. — Тебе лучше получить этот грант. Я серьёзно. Ты обязан выйти из этой... — она обвела глазами палату, будто та могла вместить все окраины разом, — Из этой жизни. Лиа попыталась улыбнуться. Уголки губ дрогнули, но глаза выдали. В них плескалась такая боль, что у Феликса заныло где-то под рёбрами. Не та боль, что от переломов и ушибов. А та, что появляется, когда любимый человек упрямо не видит собственной ценности. — Без тебя никуда не хочу, — сказал он понуро. Даже не сказал — выдохнул. И улыбнулся, но она вышла жалкой, кривой, лишь одними губами. Лиа закатила глаза, протянула руку и принялась теребить край его кофты — старая привычка, ещё с детского сада. Когда-то она так же теребила рукав его куртки, уговаривая залезть в соседский сад за яблоками. — Встану на ноги и вприпрыжку побегу в эту твою школу, — заявила она с той непробиваемой уверенностью, которая всегда бесила и восхищала его одновременно. — А ты пока разведай обстановку. И не смей там без меня веселиться, понял? Феликс посмотрел на её бледное лицо. На синяки, которые медленно желтели на скулах. На гипс, исписанный дурацкими пожеланиями от одноклассников. И внутри что-то переключилось. Страх и пустота, которые душили его всю неделю, вдруг сменились другим. Чем-то холодным и острым. — Ладно, — сказал он медленно. — Я обещаю тебе. Я найду этого подонка. Лиа хмыкнула и отпустила его кофту. — Всё, иди учись, бездарь. А то без гранта даже подонков искать негде будет. Феликс встал, неловко потоптался у кровати, будто хотел сказать что-то ещё, но не находил слов. Потом послал ей воздушный поцелуй — глупо, по-детски, как они делали ещё в средней школе. — Люблю тебя. И вышел в коридор, пока Лиа не успела заметить, как снова заблестели глаза. Ему определённо стоило подумать о гранте. О школе мажоров и о том, как вообще выжить в мире, где на него будут смотреть как на грязь под ногтями. Но сейчас он просто шёл по больничному коридору и считал шаги до выхода. На уроках он, конечно, уже опоздал.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!