проблемы леса

Раздающийся по округе запах росы и мокрой осоки порождает в душе трепетное и хрупкое чувство, словно тонкие крылья бабочки, нежное прикосновение матери или приветственная ласка леса. Лёгкость движений тела так непривычна, когда от последователя изящности и мудрости ожидают должного поведения даже в возрасте семнадцати лет, но совершенно не чужды, а наоборот — неосознанно желанны. Отсутствие чувства страха даёт Изуку возможность, кажется, впервые в своей жизни действовать согласно желаниям тела, потребностям активного организма. Хватаясь за толстую ветвь дерева, Изуку, поражаясь собственным способностям, поднимается вверх, оказываясь в двух метрах от земли. Ноги не скользят по цепкой коре, а руки сами по себе находят опору, как и дальнейшие возможности в достижении высоты. Всего пара движений, как Изуку оказывается сидящим на ветке в шести метрах от земли. Запах зелени окутывает тело, связывая его тонкой, но плотной нитью с сознанием и природой, как если бы это были чужие феромоны. Пролетающие рядом пчёлы, опасно усаживающиеся на мягкую кожу низшего, оставляют после себя след в виде пыльцы. Мягкое прикосновение, терпкий, но отчего-то именно сейчас приятный аромат позволяет Изуку едва ли не воедино слиться с природой. — Не расслабляйся, — говорит кто-то снизу. Изуку усмехается, заранее зная, кому принадлежит этот голос, прежде чем опускает голову, встречаясь взглядом с Кацуки. — Ты на территории волков. — В это время вы ещё спите, почему встал? — Проследить, чтобы драгоценного оленя не сожрали. Пока на вашей территории царит баланс между низшими и высшими, у нас первых так мало, что бросаются на каждого пришедшего, — закатив глаза, отвечает Кацуки. Мягкие лучи солнца, еще не достигшего горизонта полноценно, ласкают оголенные ключицы и грудь высшего. Изуку невольно сглатывает, проходясь своим взглядом, словно капля росы по стеблю осоки, по телу Кацуки. Кажется, еще немного, и у него начнет кружиться голова. — Слезай. — Волки плохо лазят по деревьям, так что здесь мне даже безопаснее, чем на земле. — Увидеть волка на дереве выглядит более гармонично, нежели оленя. Признайся: не можешь слезть? — хмыкает Кацуки, на что Изуку звонко смеется. В качестве доказательства обратного он ловко перехватывает руки на ветке, чтобы повиснуть на ней и приземлиться на ноги с высоты двух метров. Болезненное столкновение мягких ступней с шишками и ветками заставляют Изуку пригнуться и прошипеть, а Кацуки — засмеяться. — Тебе бы только посмеяться, — с детской обидой в голосе замечает Изуку, падая на бёдра и подтягивая к себе ноги, чтобы осмотреть ступни на наличие повреждений. Заметив кровь, Кацуки вздыхает и садится на корточки рядом. — Надо же, — раздается неестественно ворвавшийся в эту рассветную пору голос. — У Кацуки охота оказалась куда более удачливой, нежели у нас, — смеется он, но скорее безобидно, нежели с задевающей насмешкой. — Вы ходили на охоту? — с проскользнувшим удивлением спрашивает Кацуки, поднимаясь на ноги, так и не успев рассмотреть повреждение Изуку (которое от испугу тот спрятал в тканях штанов). — Праздник праздником, а охота по расписанию, — смеется волк, обхватывающий в объятии плечи Кацуки. — Знаешь, кролики такие выносливые, что я ни на секунду не мог остановиться всю ночь. — Мне казалось, что ты больше по лисам, — с отвращением замечает Кацуки, грубо спихивая с себя руку. — Вали в свою хижину и заткни свою дырку, откуда несет столько вони. — Боишься за олененка? — снова смех. — Не переживай, я не люблю копытных. Но вот мой совет: — он смотрит теперь на Изуку. — Будь осторожнее. Волки кровожадны до жути. — Вали уже, — морщась, едва ли не рычит Кацуки, от чего даже Изуку вздрагивает. — А ты, — говорит он, когда неизвестный волк уходит. — Вставай и иди в хижину. — Я ничего не понял, — жалуется Изуку, но повинуется, вставая на ноги и подходя к Бакуго, едва заметно морщась от боли. — Не для твоего это ума, — хмыкает Кацуки, взглядом проходясь по походке с хромотой. — Как же ты, блять, бесишь, — срывается у Кацуки вместе с рыком. Резкость, с которой он хватает Изуку за плечо, грубость, с которой он подхватывает его на руки, так привычны, но всё также тревожны для Изуку, что он невольно сжимается, словно… он попал прямиком в лапы хищника. — Съешь меня на завтрак или обед? — полушутя спрашивает Изуку, хватаясь рукой за плечо Кацуки и приподнимаясь, чтобы обнять его за шею. — Слишком костлявый, чтобы наесться. Будешь полдником, — Изуку на это нервно смеется, но вместо панического страха испытывает щемящую нежность где-то между ребер, которое едва касается отчего-то тоскливого сердца. Изуку прислоняется лбом к виску Кацуки, полной грудью вдыхая слабо исходящие феромоны. — Мне уже опасаться лап твоей матери или ты героически встанешь на мою защиту? — Думаю, что нам обоим стоит ее опасаться, — он тихо смеется, вместе с этим губами приближаясь к щетине Кацуки, оставляя мягкий поцелуй. — Хватит, — выдыхает он с гортанным кряхтением. — У тебя слишком приятный феромон. — Так только ты говоришь, — Кацуки поворачивается боком, чтобы открыть дверь в хижину, направляясь в свою комнату, где обустроился Изуку. — Нужны травы? — Можешь просто побыть со мной, — негромко под нос бубнит Изуку, перебираясь по кровати к стене и подтягивая к себе одеяло, что пропахло феромонами Кацуки. — Я не дуб, чтобы стоять как истукан и не реагировать на тебя, — морщится Кацуки. Изуку тихо хихикает, а после тянет руку к Кацуки, на которую тот морщится еще сильнее и едва ли не плюет в сторону. Однако как существо, имеющее душу, расположенное к ласке от своих сородичей, своего партнера, он поддается этому сладкому соблазну, оказываясь на коленях Изуку в неком трепетном желании, к которому стоит относится с опаской. — Поспи сколько тебе нужно, — шепчет Изуку, на что Кацуки только шумно выдыхает. Напряжение спадает с плеч высшего, когда низший располагает своими феромонами к его, позволяя им окутать себя, свое тело, разум. Изуку вдыхает глубоко, почти жадно, словно нуждается в этом сильнее, чем в кислороде. Еще не заснувший на бедрах Кацуки тихо смеется, и вместе с этим подрагивают его феромоны, волной мурашек проходясь по телу Изуку. — Травы лежат на тумбочке, — зевая, говорит Кацуки, самостоятельно подгибая ногу Изуку. Его голова удобно располагается на бедре низшего, а ноги служат подушкой. — Надеюсь, что никто не врежет мне, пока я буду спать. — Моя мама не настолько жестока. — Зато моя — да. Ей еще только предстоит узнать, что я притащил низшего на территорию, так еще и в наш дом. Наверняка возле нашей хижины соберется целая стая, если почувствует твои феромоны, — зная о нравах волков, Изуку ни на секунду не сомневается в возможности подобного исхода, из-за чего по ногам бегут мурашки. — Не принимай сегодня травы, — негромко просит Изуку. — Хочешь положиться на меня? — смеется Кацуки, поднимаясь на руках и оказываясь лицом возле Изуку, заглядывая в его глаза. — Ты уже сходишь с ума от моих феромонов, — он хмыкает. — Зрачки расширены, дыхание учащенное. — Это не из-за феромон, — бурчит Изуку, отворачивая слегка голову. Словно прикосновение озорной молодой ветки, дыхание Кацуки щекочет кожу, забираясь под свободную ткань, цепляясь за ключицы и падая в ямочку. — Каччан… Мне будет спокойнее, если я буду чувствовать тебя, — зардевшись алыми скулами, словно лесные ягоды, признается Изуку. — Знаешь, вчера я переживал за тебя. — За меня? Что за бред ты... — Когда тебе рассекли маску, — перебивает Изуку и сглатывает, желая избавиться от колющего глотку кома в горле. — Если бы я не вмешался, то, боюсь, ты убил бы его. — Для нас это нормально. — Вы из одной стаи. Это ненормально. — На тебе были мои феромоны, — хмыкает Кацуки. — Я знал, что ты своей тупой головой не подумаешь о собственной безопасности. Мало того, что ты обрек меня на посиделки рядом с собой, так еще и приходилось следить, чтобы к твоей заднице случайно не пристроился какой-нибудь не более умный волк или того хуже — медведь. — Почему ты рассматриваешь только хищников? — с некоторой обидой спрашивает Изуку. Среди всех хранителей хищники единственные, кто гонится за похотью и удовлетворением. Их нрав бурный, импульсивный, из-за чего зачастую происходят конфликты. — У остальных мозги есть. Хотя, глядя на тебя, я начинаю сомневаться. Не позорил бы хотя бы свой род. — Я… — Изуку поджимает губы. — Я не мог иначе. Ты знаешь. — Именно поэтому пошел крутить своей задницей на середину поля? — Ты настолько беспокоишься за меня? — Ты совсем тупой? Я думал, олени мудры, но… — Так и есть. Но ты забываешь кое-что еще: мы всегда думаем о наших близких, о всех, кто нас окружает. Перед нами в приоритете будет кто угодно, но не мы. Так воспитали меня и всех остальных хранителей. Я ведь не один не принял травы… — он вздыхает. — Значит, всё-таки ты не исключение, и в вашем роду идиоты все. — Хватит. — Ты не отрицаешь, — смеется с гортанным рыком, так характерным для волков, Кацуки, поднимаясь на руках и заглядывая в глаза Изуку. — Не мне тебе объяснять, что могут высшие сделать с низшим, когда тот в настолько уязвимом положении. И не мне тебе рассказывать, как у волков «ценят» низших. — Но ты не такой. — О, Деку, — едва ли не плюет Кацуки, усаживаясь на ноги и подпирая голову рукой, не отрывая от Изуку взгляда. — Я не такой, но я часть этого мира, этой стаи. И даже признавая то, что я хочу тебя защищать, я не всегда могу идти против них. Пораскинь тем, что у тебя еще осталось в голове, и подумай над тем, что ты, озари тебя лес, делаешь, — он скалится и морщится, отворачивая голову. Его кончик носа вздрагивает, улавливая тревожный феромон Изуку, что тот замечает. Он ничего не может сделать. — Прости. — Срать я на твои извинения хотел. Как и на тебя, ясно? — Ага, — сухо принимает Изуку и отодвигается в сторону, чтобы удобно лечь на кровати возле стены. — Я посплю. Если мне станет хуже — приму травы. Спасибо за беспокойство, — как реагирует Кацуки и что предпринимает следом, Изуку уже не видит и не слышит. В его собственной голове проносятся миллионы возможностей, которые упустили высшие, когда Изуку был так уязвим. В его мире все живут в согласии, отвечая добром на добро и избегая злости. Нет дискриминации, «патриархата» со стороны более сильных, нет унижений и презрения. Олени, зайцы, ежи и прочие живут в спокойствии, которое лишь изредка смеют нарушить хранители-хищники вроде приближенных, как Кацуки. Изуку неосознанно притягивает к себе большую часть одеяла, прижимает к носу край, чтобы чувствовать феромон Кацуки ближе. Некая тоска растекается по телу от недавно брошенных слов Кацуки. Изуку знает, что это не так. Но сейчас, как и перед ритуалом, он в уязвимом состоянии. Обида становится путеводителем в его сердце, а тоска — топливом для тревожных размышлений. Изуку старается заглушить боль мыслями о доме, волнением и беспокойством перед встречей с матерью и наставником. Вероятность того, что его накажут за неблагопристойное поведение, крайне высока. В подобных ситуациях наставник часто решает применить временное изгнание, исправительные работы на территории хищников, вместо простого прута или преклонение на камнях. В детстве Изуку указал на этого наставника, исходя из его прошлых учеников, внешнего вида и умения располагать к себе, но теперь он считает дни до того момента, когда перестанет нуждаться в опеке с его стороны. Из-за тревоги Изуку теряет счет времени, контроль над феромонами, а в дальнейшем и сознанием. Оно протекает сквозь каждую клетку тела, касается органов, противно и неприятно сжимая их, а после покидает тело. Сознание, поглощенное тревогой и своеобразным отчаянием, распространяется по округе с невероятной скоростью, влияя на погоду, на окружение. Изуку засыпает, но когда просыпается, не чувствует себя легче: за окном сгустились тучи, откуда вот-вот пойдет дождь, а по кронам высоких деревьев гуляет ветер, сносящий тонкие, уже некрепкие и сухие ветки. Изуку потирает глаза, вместе с этим садясь на кровати. Окно приоткрыто, но даже так листья падают на его ноги, словно лес хочет быть ближе. В ладони скоро оказывается свежий зеленый, слегка влажный листок с неровными краями, еще напитанными жизнью жилками и вытекающим соком из тонкого, совсем молодого стебля. Изуку мягко улыбается, касаясь кончиком пальца каждой зеленой «венки»: такой слабой и хрупкой. — Мне казалось, что вам цветы больше по нраву, — заходя в комнату, говорит Кацуки. В его руках тарелка с чем-то горячим, но Изуку еще не понимает, что. На плечах высшего чья-то шкура: вероятно, волка. — Ешь, — он протягивает тарелку, от содержимого которого Изуку невольно удивляется, что по его лицу весьма очевидно. — Вы едите кашу? — Мелкие — да. Взрослые — нет. — Откуда тогда в этом доме..? — Мясо ты не жрешь, а если тебя хоть чем-то не покормить, то тебя точно ветер сдувать будет. На душе от чего-то становится так легко, что на губах Изуку появляется кривая, но по своей природе такая нежная и детская улыбка, что Кацуки смущается. Всего мгновение, как Изуку находит нужную позицию, прижимаясь к Кацуки с крепким объятием. Тихое, характерное рычание недовольного волка раздается откуда-то из груди Кацуки. И Изуку не видит, но уверен, что тот скалится. — Спасибо, — тихо шепчет он, проводя носом по артерии, касаясь места за ухом и прижимаясь к феромонной железе. — Деку, — с предупреждением отзывает Кацуки. Изуку не останавливает угроза в его тоне: он продолжает опасливо вести носом по одному и тому же месту. Вероятно, у Кацуки шалят нервы, ведь Изуку чувствует, как дёргаются его ноги и руки от желания свершить что-то ужасное, непозволительное. Это давно перестаёт быть похожим на объятия и благодарность: Изуку слишком увлёкся. Однако вместо того, чтобы отстранить, как Кацуки обычно и делает, он убирает тарелку на рядом стоящую тумбу, чтобы притянуть Изуку к себе за талию ближе. — Что должно меня остановить, чтобы я не перегрыз тебе шею? — прозвучавший в этой тишине вопрос с пониженным тоном, таким своеобразным для волков, но таким непривычным для повседневного общения с Кацуки, немного пугает Изуку. Вместе с этим высший проводит языком по пульсирующей артерии на шее низшего, от чего у второго перехватывает дыхание. Ответа не находится, и пока Изуку пытается придумать новый, Кацуки высовывает язык. Кончиком он проходится по шее, касается ходящего ходуном от волнения кадыка, а после медленно приближается к нему, зубами сжимая мягкую кожу. С уст Изуку срывается выдох вперемешку с тихим стоном. Он сжимает плечи Кацуки, кусает собственные губы и жмурится, стыдясь своей реакции и желая как можно скорее скрыть ее. — Иди есть, Деку, — словно ему это даётся очень тяжело, говорит Кацуки, но вместо каких-либо действий Изуку только сильнее прижимается. Он старается взять контроль над феромонами, не позволять им кружить голову высшего, что со временем начинает получаться, судя по реакции Кацуки: он с некоторым облегчением выдыхает и мягче перехватывает Изуку. — Мой отец отправился за твоей матерью. Ещё вчера она попросила сопроводить её. — Ты хочешь, чтобы я ушел? — спрашивает Изуку, перебираясь на свое место, чтобы приняться за кашу. Кацуки не отвечает. Но по нахмуренным бровям, прикушенным губам и легкому румянцу можно понять ответ. — Вечером будут собирать костер, — внезапно говорит Кацуки, отчего-то внимательно следя за тем, как Изуку ест. Изуку знает о традициях Волков, и эта, наверное, одна из самых приятных. Одухотворенный круг последователей собирается возле костра из сухих, мертвых деревьев после бушующей погоды, чтобы отпеть души ушедших защитников — высоких дубов, покинувших этот мир. Предки считали, что каждое дерево — это душа усопшего когда-то человека, что теперь защищает их от дождей, ветра и знойного солнца. Со временем люди стали понимать, что деревья не связаны с душами людей, а независимые создания, которым стоит уделять особое внимание. Из поселения Изуку никто не соблюдает этой традиции, но среди волков, медведей и иногда лисиц часто встречаются любители подобного времяпровождения.  — Я хотел бы сходить, — говорит Изуку, не прекращая есть.  — У вас же нет такого, да? — вздыхает Кацуки. — Да.  Поскольку Изуку проснулся, когда уже начало темнеть, ждать «вечера» пришлось недолго. Он как раз доедает приготовленную Кацуки кашу, как за окном слышится характерный вой волков, сопровождаемый имитированным, совершенно отличным — людским. Кацуки поворачивает голову к окну, словно в этом вое передаются слова. — Эйджиро, — произносит он имя, от которого у Изуку непроизвольно лезет улыбка на лицо. — Что?  — Он хороший. С ним приятно проводить время, — пожимает плечами Изуку. Он не так много с кем знаком из волков, поскольку большинство из них брезгует общением с «добычей». Однако все, кого Изуку знает по имени, приятны в общении. Кацуки кривится, закатывает глаза, но поднимается с кровати.  — Пошли, — он дожидается, когда Изуку встанет, после чего накидывает на его плечо шкуру с себя. — Перебить твои феромоны.  Изуку неловко поправляет края вверенной ему шкуры, которая кажется невыносимо тяжелой, но тяжесть которой хочется нести и испытывать на себе. Чужие феромоны вперемешку с характерным природным запахом ни то волка, ни то леса смешиваются на коже Изуку, затмевая его собственные феромоны и, кажется, даже простой запах тела. Он едва ли не сливается воедино с чужой накидкой. Отвлекает его от этого внезапно падающий взгляд на собственное предплечье. След от вчерашнего ритуала — чистая ткань, используемая для перевязки ран. За сегодняшний день он первый раз обращает на нее внимание. Что странно: она не болит и, кажется, не кровоточит. Регенерация низших слабее высших, оттого и боль длится дольше, но почему же сейчас Изуку чувствует себя прекрасно? Изуку не задается вопросом, куда его ведет Кацуки. Его несильно это волнует. Рядом шествует волк, отчего-то предпочитающий компанию Изуку, нежели своего последователя, а впереди — Кацуки, откуда-то уверенный в том, куда им нужно идти. — Мне казалось, что тебе подобное не нравится.  — Терпеть не могу, — подтверждает Кацуки.  — Почему тогда идем?  — Вопли твоей матери я точно слушать не собираюсь. Тупой скулеж этих волчьих отродий и то получше будут. Возле костра, куда подходят Изуку и Кацуки, уже сидит достаточно большая компания из людей. Изуку точно знает Эйджиро, из-за чего подсаживается к нему ближе, чему тот способствует бурным приветствием и освобождением места.  — Это ты затащил его сюда? — бодро спрашивает Эйджиро, отодвигая ветки и хворост, чтобы оказаться ближе к Изуку. Напряженный взгляд подсаживающегося с другой стороны Кацуки немного тревожит, но само его присутствие успокаивает — он бы точно сказал, если было бы что-то не так.    — Не думаю, что он пришел сюда только из-за меня, — улыбается Изуку, слегка опуская голову под напором руки Эйджиро, что путает его волосы.  — Ну вы вчера и выдали! Только попробуйте мне потом сказать, что не… — Завали свой рот, пока я тебе язык не вырвал. — Давай, скажи мне, Изуку, что между вами ничего нет! — смеется Эйджиро, притягивая к себе Изуку за плечи, бодро трепля его по волосам кулаком.  Это так глупо, но по-детски весело, когда, словно дети, они вдвоем падают на траву, обмениваясь легкими ударами, заигрывающей щекоткой. Никогда ранее Изуку не позволял себе так при всех резвиться на траве с высшим, тем более — с волком. Однако в этом кругу, где находятся только хищники, нет презрения или недовольства. Кажется, рядом даже кто-то подстрекает их действовать более хитро, неразумно.  — Откуда у тебя столько сил, мелочь? — безобидно смеется Эйджиро, оказываясь в цепком захвате Изуку. И когда все переросло в борьбу?  — Ты думал, что низшие только отдыхать умеют? — хихикает Изуку, в отместку трепля Эйджиро по волосам, тем самым вызывая еще более интенсивные попытки выбраться, а также громкий смех.  — Нет! Я думал, что олени только бодаться способны.  — Оо! Тогда мне стоит позвать своего хранителя, чтобы он продемонстрировал свои способности на твоем? — выдыхая весь воздух из легких, спрашивает Изуку, когда Эйджиро перестает сопротивляться и просто падает на него, оказываясь в захвате слегка спадающей с плеч шкуры.  — Боюсь, что у моего волка выдержка выработана не настолько хорошо, как у Кацуки. — Смотри сам его не съешь, — смеется какая-то девушка, внезапно появившаяся позади Изуку. — Вы больше всего места заняли, мелюзга.  — Да ладно, Кейт! Тебе точно места хватит, — смеется Эйджиро, подобно волку потягиваясь на сидящем Изуку. Второму приходится опереться сзади на руки, широко расставив их за спиной.  Слишком пронзительное наблюдение напрягает Изуку, из-за чего его мысли совсем скоро занимаются слежкой, нежели веселящимся Эйджиро. Присутствие Кацуки слишком тяготит. Под его взглядом создается впечатление, что Изуку делает что-то не так. Однако, когда он поворачивает голову к Кацуки, тот мирно попивает что-то из деревянной чашки. Изуку склоняет голову на бок, пытаясь понять, чем тот увлечен, очень вовремя ловя его взгляд и завладевая вниманием. — Что глаза вылупил? — оскалившись, спрашивает Кацуки.  — Ой да ладно тебе, — вмешивается Эйджиро, не давая Изуку возможности ответить. Удивительно, но именно этот человек способен понять Кацуки лучше, чем его понимает Изуку. Именно поэтому он перебивает, именно поэтому находится в их пространстве, не позволяя оставаться наедине — он знает, что иначе они поругаются. Снова.  — Кстати, Деку, — Эйджиро запрокидывает голову назад, из-за чего Изуку, чтобы посмотреть на него, нужно приложить усилия. — Как тебе разрешили тут остаться?  — Ну… — Изуку неловко отводит взгляд, слегка смущаясь. — Мне не разрешали? — неуверенно спрашивает он, чему Эйджиро весьма заметно удивляется, как и пара рядом сидящих парней. — Разве вас не воспитывают «кустами с шипами»? — удивляется какой-то парень на вид несильно старше Изуку.  — Да, так и есть, — отвечает он, повернув голову к говорящему. — Кажется, никто не знает, что я здесь. Возможно, догадываются… — Поругался с кем?  Изуку многозначительно отводит взгляд и пожимает плечами. Этот парень… Кажется, это тот «волк», который хотел потанцевать с ним во время праздника.  — Деку, — раздается неподалеку. Изуку реагирует моментально, поворачивая голову. Кацуки слегка наклоняет голову в сторону, взглядом показывая на место рядом с собой. Не приказ. Предложение. — Там что, уже раздают выпивку? — бодро поднимается с Изуку Эйджиро. Совсем скоро он пропадает, направляясь в небольшую хижину, которую используют, вероятно, для таких мероприятий. Изуку улыбается ему вслед, после чего двигается к Кацуки. — Каччан, ты что, пьешь дурманы? — удивляется Изуку.  — Тебя что-то не устраивает? — хмыкает Кацуки, мотая чашку из стороны в сторону, гоняя жидкость по краям.  — Только интересно, — пожимает плечами Изуку, зевая. Из-за начинающегося периода слияния его всё сильнее тянет в сон. Особенно рядом с Кацуки. Тот как будто специально выделяет феромоны, которые расслабляют, успокаивают. Удивительно, но, несмотря на свое поведение, слова и действия, Кацуки весьма заботлив. Изуку знает об этом. Но не может игнорировать колкие комментарии от него. Рядом с пришедшим Эйджиро садится девушка, на руках которой ребенок около двух лет. Изуку отчего-то не может отвести взгляда, когда становится наблюдателем картины, как отец ребенка укрывает девушку такой же шкурой, какая на плечах Изуку, целует ее в макушку, а потом кривит лицо перед смеющимся ребенком. Отчего-то все происходящее рядом становится незначительным по сравнению с этой семьей. Маленький мальчик не отходит сильно далеко — особенно к костру — он разве что останавливается возле Эйджиро, не вступая в его личные границы, чтобы ответить на чей-то взгляд яркой улыбкой. И Изуку становится одним из тех, кому достаётся возможность улыбнуться этому малышу в ответ. Под влиянием дурманящего напитка волки начинают петь, использовать подручные средства в качестве инструментов для создания ритма для слов, а также нот. Изуку с особым интересом наблюдает, как Эйджиро исполняет традиционную песню с использованием тех способностей, какие они присваивают с рождения: приобретенное рычание, вой — всё это люди смогли познать благодаря наблюдению за хранителями, что всю жизнь считаются наставниками. Эйджиро исполняет последние слова, под конец подставляя к губам ладони, чтобы усилить звук, и издает длительный вой, к которому подтягиваются волки — хранители, находящиеся рядом с последователями. Даже волк Кацуки издает звук, подобный остальным. Однако ненадолго: лежащая между его лап кость гораздо интереснее, нежели представления и «народное единство». — Пошли танцевать! — зовет Эйджиро, протягивая к Изуку руки. Улыбка расползается на губах, когда Изуку сбрасывает вверенную Кацуки шкуру на него, отправляясь с Эйджиро к костру, чтобы присоединиться к хороводу.  Присутствие отличного от всех последователя, да к тому же «добычи», никого не напрягает. Кроме самого Изуку. Как бы он того не хотел, но его движения, пусть и идентичны в своей форме, отличаются от движений волков своей грациозностью, плавностью и некоторой сквозящей эластичностью. Волки резки, словно одним их движением из танца можно разрезать толстую ветвь дерева, почему Изуку весьма ощутимо вырывается из их общества. Однако совсем скоро под влиянием смеха Эйджиро все сомнения перестают иметь всякий смысл, почему Изуку может забыться на некоторое время. Он не знает традиционных танцев волков, но никто не смеется над его попытками повторить чьи-то движения. Всё как раз наоборот! Посторонние и, возможно, не знающие его волки подходят, чтобы показать правильное исполнение того или иного движения. От доброты и отзывчивости этих последователей самых жестоких, по мнению многих, детей леса, отчего-то возникает трепет в груди. Изуку не может перестать улыбаться. Не может остановиться. Руки Эйджиро направляют его в нужное русло, течение людей. Вероятно, если бы это был кто-то другой, то Изуку напрягся. Но Эйджиро — один из самых ярких представителей волков, кто располагает широтой своей души и сердца. Увидеть спустя несколько танцев в толпе людей пробивающегося Кацуки весьма неожиданно и даже пугающе. На протяжении всего этого времени Изуку чувствует на себе взгляд, такой пронзительный и провоцирующий, что хочется танцевать еще более изящно, делать еще более гибкие и эластичные движения, чтобы именно этот человек обратил все свое внимание на него одного. И, видимо, у Изуку получилось. — Чувак, сколько ты выпил, раз решил сюда выйти? — смеется разогретый Эйджиро. Ему хватает мгновения, чтобы утянуть в танец Кацуки. Как ему удается перехватывать его руки так, чтобы он не вырывался, как ему удается заставить Кацуки двигаться так, как он хочет, загадка для Изуку, вызывающая восторг и восхищение.  Пока он обменивается движениями с какой-то волчицей, возрастом младше него самого, Кацуки перекидывается короткими фразами с Эйджиро. Изуку видит оскал на губах Кацуки, видит его недовольство, а потом сталкивается с его взглядом. Вместо страха, он испытывает волнение, которое вызывает улыбку на лице, на которую Кацуки слегка хмурится.  Танцы возле костра — неотъемлемая часть практически каждого праздника или простого вечера. Отчего-то за столько лет никому не надоели громкая музыка, идентичные движения и запах горящего сухого дерева. Вместе с музыкой раздается треск ломающейся коры, взрыв маленьких искр, выбивающихся из общего пламени. Языки костра касаются каждого, кто находится рядом, но никто не кричит в агонии от боли, потому что это пламя имеет лишь одну цель — согреть. Не только тело, но и душу, сердце, чтобы в памяти навсегда осталось это мгновение единства друг с другом, тепла и трепета где-то глубоко за чувствами, перебивающими его. Музыка сменяется с одной на другую, как и люди вокруг. Изуку танцевал бы вечность, не обращая внимания на лица тех, кто рядом, если бы перед ним не оказался весьма грубый на прикосновения и движения парень, почти мужчина. Изуку даже собирается возмутиться, когда грубые пальцы врезаются в его талию с такой силой, что могут остаться синяки, пока не поднимает взгляда и не сталкивается с пламенем, хранящимся в этих яро-красных глазах, словно нагретый янтарь. На краях черных зрачков хранится блеск, от которого по спине Изуку бегут мурашки. Этот взгляд похож на взгляд хищника, последний раз смотрящего в глаза своей добычи, словно перед наслаждением вкуса ее плоти и крови. Изуку содрогается и чувствует, как у него немеют ноги. Кацуки делает одно резкое движение, от которого сводит скулы Изуку, прежде чем поддаться странному влиянию окружения и утянуть Изуку в парный танец. Сердце бьётся так, словно наслаждается жизнью в последнее мгновенье перед смертью, когда одна рука волка оказывается на талии, а другая — переплетается с пальцами Изуку. Привкус хвороста, холодных лучей солнца и отчего-то мокрой травы пробиваются сквозь все оставшиеся запахи, сквозь гарь костра, сквозь чужие феромоны, сквозь запах леса — феромоны Кацуки. Сильные по природе своей, они завоевывают внимание Изуку, вынуждая его позабыть обо всем, что происходит в округе. Внезапно его самого накрывают собственные чувства, формирующие прочную оболочку из феромон, способных точно так же захватить внимание Кацуки. Они оказываются в эпицентре, ведомые играющей музыкой, способной контролировать их движения, манипулировать их сознанием. В нотах проскальзывает отчего-то странно интимная связь, которую расслышать можно только рядом с кем-то, словно нужен кто-то, способный своим присутствием объяснить и показать всё сокрытое. Грубость в движениях Кацуки пропадает под воздействием изящности движений Изуку, и совсем скоро их кружащийся по кругу танец превращается в кружащийся по ветру лепесток, только недавно сорвавшегося с дерева. Словно они и есть продолжение ветки, словно они и есть истинные дети леса, что способны прочувствовать сквозь почву его чувства и желания. Словно они его корни, соединяющиеся между собой сложной системой, что и ведет их в столь дивном направлении. Словно хищник, вцепившийся в свою добычу зубами и когтями, но еще не убивший ее, Кацуки ведет Изуку в танце, которого тот никогда не танцевал до этого момента. Взгляд Кацуки уверенный, словно все, что он делает, ничего не стоит и не имеет никакого значения. Для Изуку же этот момент становится едва ли не судьбоносным, как он думает. И все потому, что именно сейчас, когда грубые пальцы Кацуки стараются сжимать его талию так, чтобы не навредить, Изуку осознает в полной мере, как сильно погряз в чувствах к этому человеку. Музыка не успевает закончиться, люди вокруг еще кружатся в танце, но, словно более не имея сил сдерживаться и терпеть, Кацуки прижимает к своему телу Изуку настолько плотно, что невозможно вдохнуть, чтобы прильнуть губами к его. Внезапно остановившись, он хватает лицо Изуку в ладони, отчего-то сильнее надавливая большими пальцами именно на скулы, где рассыпался осенний сухой листок веснушками. Изуку чувствует, как пылает. Чувствует, как сгорает. В этом, как он думает, виноват костер, однако, когда ладонь Кацуки внезапно оказывается на его шее, причина разгоряченного тела становится очевиднее. Кацуки надавливает на феромонную железу, из-за чего Изуку едва ли не вскрикивает. Боль, пронзающая весь позвоночник, пугает его, и он вырывается из поцелуя, желая вырваться и из цепких рук, но проигрывает в объятьях Кацуки. Феромоны внезапно становятся успокаивающими, даже убаюкивающими, почему Изуку только сильнее хочет прижаться к этому твердому от напряжения телу. — Ты же понимаешь, чем это может сулить? — спрашивает Эйджиро у Кацуки. Изуку, кажется, только сейчас приходит в себя после танца — когда оказывается сидящим на траве, укутанный в шкуру волка и прижимающийся к боку Кацуки. Так… унизительно.  — И чем же?  — Ты знаешь об их правилах не меньше меня, Кацуки. — Этих правил придерживаются уже более ста лет, пора что-то менять. — Брат, я рад за тебя, правда. Рад, что ты наконец смог разобраться в чувствах, но… — Завали пасть, мне надоело слушать этот скулеж.  — Хватит, — подает голос Изуку, наконец принимая сидячую позицию, складывая ноги в колене и запрокидывая ступни на сгибе. — Вы обсуждаете мою жизнь так, словно я в ней играю последнюю роль и каждое решение зависит далеко не от меня. Не знаю, что произошло, но с последствиями я могу разобраться сам… — О, что произошло? — смеется Эйджиро. — Твоя мама очень ясно дала понять, что натравит всех копытных, если Кацуки хоть на сантиметр подойдет к тебе после этого дня.  — Что? — не понимает Изуку, поворачивая голову к Кацуки, словно то, что говорит Эйджиро, может оказаться шуткой. Но Кацуки молчит. — Каччан, я ничего не помню. Только теперь Изуку замечает, что празднество стихло: не потому, что кто-то его испортил, а потому, что время подходит к концу. По другую сторону костра от них стоит группа людей, среди которых Изуку безошибочно распознает своего наставника, маму и Мицуки. Ком страха пронзает горло, отрезая пути кислороду, из-за чего кровь стынет в жилах, а конечности немеют. Паника и тревога овладевают им, но, несмотря на это, он поднимается на ноги, уверенно направляясь к смотрящей на него матери. Было бы глупо надеяться, что Кацуки не последует за ним. Изуку слышит позади себя, как недовольно рычит его хранитель, слышит, как напрягаются мышцы Кацуки, словно издавая характерный треск. Изуку сглатывает. Наставник поворачивается к нему лишь вполоборота, оценивающим взглядом проходясь по его внешнему виду. — И почему я должен отчитываться перед вожаком хищников за то, что ты, будучи грациозным оленем, не можешь сдержать свои гормоны? — его посох, по легендам передающийся из поколения в поколение как символ мудрости и ее источник, кажется угрожающе близок. Сколько в этот раз он ударит Изуку по спине? — Приношу свои искренние извинения за предоставленные неудобства детям леса этой его части, — слетает с уст Изуку давно заученная фраза, которая сопровождается изящным поклоном: одну ногу стоит выставить слегка вперед, а после следует согнуть спину в пояснице, позволяя опоре перетечь на заднюю ногу. Изуку придерживает одной рукой шубу волка у сердца, словно это часть фирменного поклона оленей.  — Мы только рады тебе, Изуку. Ты не предоставил никаких проблем, — отзывается мужчина, слегка касающийся плеч Изуку и тянущий его вверх. — Не стоит, — он с соболезнованием поджимает губы, прежде чем прощается с наставником Изуку и его матерью.  — И почему каждый раз я должен краснеть за тебя? — сквозь зубы шипит наставник.  — Он не предоставил проблем. Или вы оглохли от своей мудрости? — скривившись, спрашивает Кацуки, стоящий позади Изуку, словно возвышающаяся стена, не позволяющая себя пробить. — Кто позволил щенку раскрывать пасть? — хмыкает наставник. Глубокий вдох, от которого Изуку не смог удержаться, разделяют, кажется, все. Взрыв позади Изуку проносится с молниеносной скоростью. Невозможно вовремя заметить, когда наставник оказывается прижат к ближайшему дереву, а на его шее угрожающе оказывается чья-то рука. — Кого ты щенком назвал, плешивое насекомое без права на существование даже в болотах этого леса? — Кацуки! — окликает его Мицуки, но не успевает она и Изуку подойти, как посох наставника оказывается между рёбер Кацуки, выбивая из лёгких весь воздух, а самого волка отталкивая на расстояние вытянутой руки. — Неужели волчонок решил, что сможет управиться против Старшего при помощи своих маленьких клычков? — наставник Изуку хмыкает, покручивая в ладони посох, и после едва ли не вбивает его в землю, вместе с этим переводя взгляд на подошедшего к Кацуки Изуку. — Каччан, ты как? — почти шепотом спрашивает он, ладонями хватаясь за плечи парня, словно удерживая его от падения на землю. Кацуки не ожидал подобного, почему прийти в себя ему требуется время. Легкие разрываются от нехватки кислорода, а сбивчивое дыхание только еще больше затрудняет доступ к воздуху. Грубо Кацуки отталкивает Изуку от себя, чем вызывает усмешку у наставника. — Изуку, мальчик мой, тебе не стоит водиться с такими невежественными волками, — он протягивает руку, слегка наклонившись вперед, как если бы это был последователь оленя. Был бы это кто-то посторонний — Изуку скривился бы. Но раз это наставник…  — Я не могу, — признается он, с опаской поглядывая на протянутую руку наставника. Пальцами он нервно сжимает края шкуры, вдыхая остатки волчьего запаха и феромон Кацуки. — Что значит «не можешь»? — удивляется наставник, убирая руку и выпрямляясь. — Не говори мне, что такому, как ты, феромоны вскружили голову. Неужели это и стало причиной твоего несоответствующего поведения во время ритуала? — он вскидывает свои выразительные брови в удивлении и словно осенившей его догадке. — Я не собирался говорить об этом на чужой территории, в присутствии волков и чужой энергии, но раз уж ты сопротивляешься… — наставник вздыхает. — О чём вы? — не понимает Изуку, в страхе переводя взгляд на свою мать, трясущуюся подобно осиновому листу. — Наставник? — ужас, прослеживающийся в голосе Изуку, приводит Кацуки в чувства. Он оказывается рядом с ним в считанные секунды, принимая устойчивую позицию для нападения: слегка согнутые ноги в коленях, верхняя часть тела направлена вперёд, а руки расположены так, что жизненно важные органы находятся в защите. — Изуку, ты знаешь правила, — жуткая улыбка омрачает лицо и без того неприятного на внешность наставника, когда его взгляд насмехается над угрожающим Кацуки. Словно волк не предоставляет никаких неудобств. — Если представитель хранителей леса, мудрецов, грациозных и священных существ не способен контролировать свое поведение из-за своей вторичной и менее значимой сущности, то требуется вмешательство — извлечение феромонных желез, — спокойствие, с которым наставник произносит подобные слова, пугает Изуку сильнее сказанного. Он делает шаг назад, крепче сжимая на груди шкуру волка, данную ему Кацуки, не отводя взгляда от наставника. Уверенность в его лице и словах не дают ни капли сомнений. — Только через мой труп, — скалится Кацуки. — А убить меня будет сложно. Лес наградил меня с рождения той еще живучестью, — хранитель Кацуки становится возле Изуку: шерсть на его холке встает дыбом. — Мне не нужно тебя убивать, чтобы устранить угрозу, — наставник говорит с неизменным выражением лица. — Лес на моей стороне, и потому не тебе тягаться со мной. Изуку знает, на что способен его наставник, ведь нога в ногу они идут уже более десяти лет. Каждое его слово, каждое изменение в лице, каждое движение — Изуку знает значение всего. Угрозы от этого человека не просто пустые слова, почему сейчас по его спине бегут мурашки, а тело двигается быстрее, нежели мозг успевает осознать. Он оказывается рядом с наставником довольно быстро, хватаясь за его шест одной рукой, тем самым выражая свою покорность, готовность принять наказание и следовать за ним.  Задняя часть шеи пылает, и Изуку всеми силами старается сдержать в себе этот порыв, феромон, вызванный в попытке воззвать к высшему за помощью, защитой. Пот стекает по спине, последователь оленя практически не дышит, находясь в напряжении, когда наставник приближается практически вплотную, чтобы широкую ладонь уложить на заднюю часть шеи — феромонные железы. Изуку чувствует, как чужие коготки проходятся по сокровенному месту, по закону леса которого не может касаться никто, кроме истинного. — Неужели каждый раз мне придется вылавливать тебя в этом месте? — каждый ноготок по очереди проходится по коже. — С самого детства нашего олененка тянет к волкам. Изуку, не думаешь, что твои предпочтения противоречат природе? — губы наставника оказываются прямо возле уха, а когти почти впиваются в мягкую кожу.  Вой.  Изуку в мелком ужасе от услышанного поворачивает голову в бок, мельком замечая, как Кацуки, совершенно не свойственно для самого себя, прикладывает к губам ладони, издавая протяжный волчий вой. Изуку никогда не слышал подобного. Кажется, что природа в теле Кацуки сливается с его сознанием, его организмом, в действительности отдавая не только повадки хранителя, последователя которым тот является, но и становясь с ним единым целым. Такого результата Изуку добивался в течение нескольких лет. Неужели Кацуки тоже..? — Прежде чем что-то делать, следует подумать, в каком положении ты находишься, — с улыбкой произносит наставник, когда его когти проходятся по мягкой коже Изуку, оставляя после себя кровавый след. Не успевает он осознать пронзающую боль, как его мать издает протяжный крик ужаса. Изуку видит, как Мицуки — мама Кацуки — удерживает ее от падения, от необдуманных действий, когда Изуку падает на колени, хватаясь за заднюю часть шеи. — Кацуки, что ты творишь? — шикает Мицуки, с тем же ужасом, что и мать Изуку, смотря на его шею. Феромонные железы повреждены, но не уничтожены. Привычная для Изуку боль пронзает все его тело, все его нутро, словно что-то, необходимое для его жизни, его существования, отмирает.  — Я чувствую запах крови, — знакомый голос слышится сбоку от Кацуки. Двое хранителей в виде волков набрасываются на наставника Изуку. Тот, вероятно, ожидал нападения от людей. Он уворачивается от пасти животных, но теряет бдительность. Изуку не может видеть, ослепленный жгучей болью, словно острие камня проходится по одному и тому же месту, создавая рану глубже. Попытки предотвратить распространение феромонов затрудняют его положение. Концентрации на то, чтобы стоять, не хватает сил. Изуку роняет голову на землю. Как он думает. Очень вовремя кто-то мягкий оказывается совсем рядом. Стоит на мгновение приоткрыть глаза, как Изуку замечает уже родной — настолько привычный — шрам на лапе волка.  Изуку заваливается на бок, выставляя очень вовремя руку, предотвращая позорное падение. Он садится на землю так, чтобы иметь возможность поднять взгляд. Свирепые, жестокие и кровожадные хищники — волки. Один волк не может сделать против сильного противника практически ничего, но сейчас, когда Кацуки созвал свою стаю, их мощь значительно возросла. Настолько, что хранители сгустились вокруг Изуку и внезапно появившихся рядом родителей — Мицуки и Инко. Поднимать к ним голову больно, а те тем временем не спешат подходить — хранитель Кацуки своим утробным рычанием и оскалом дает понять, что не подпустит никого к низшему.  Кровь ощутимо стекает по коже, скатываясь по спине и впитываясь в рубашку. Горячая жидкость на охладевшем от стресса теле кажется огненной, но этот мнимый ожог не становится чем-то более неприятным и раздирающим не только тело, но и сознание, как боль от кровоточащих следов, оставленных когтями наставника. У низших регенерация, как и свертывание крови, по показаниям ниже, нежели у высших или простых. Незначительно, но сейчас весьма ощутимо, когда Изуку хватается за заднюю часть шеи, не имея мысли, как остановить кровь, как предотвратить боль, которая становится только сильнее от прикосновений. Изуку слышит лишь собственное дыхание, над которым пытается взять хоть какой-то контроль. В попытке отвлечься от пронзающей боли, способной лишить его сознания, Изуку смотрит на волков. Именно на них. Последователи этих жестоких хранителей перенимают все повадки: загнать жертву в круг, закружить, а потом… Изуку редко участвует в охотах — есть мясо он не в силах, а видеть, как убивают детей леса, тем более. Но сейчас, когда он отчетливо и ясно видит каждое движение Кацуки, силой прорывающегося сквозь магический барьер к наставнику, Изуку отчего-то испытывает приятное волнение. В глазах мутнеет, и последнее, что удается Изуку увидеть, — это рассекающие щеку Кацуки когти наставника. Словно проваливаясь в осеннюю мягкую листву деревьев, падает Изуку в своем сне. Отсутствие ощущения самого себя как целого, как живого организма, почему-то не вызывает тревожности. Словно эта начальная форма порождает что-то большее, нежели жизнь в оболочке. Словно только сейчас всецело возможно ощутить полноценную свободу. Слишком резко Изуку возвращается в мир, где у него есть оболочка, роль, место и сознание. Он сильно кашляет, едва ли не выплевывая всё то, что только что вернулось в тело, когда ощущает всю ту же пронзающую боль в шее. От неожиданности он болезненно стонет, сжимаясь пополам на предоставленной койке, желая хоть как-то облегчить боль, но ничего не помогает. Находясь в цикле слияния, чувства обостряются, а феромоны, так стремящиеся наружу, предоставляют куда больше боли. — Не дёргайся, — шёпот вперемешку с рычанием, так похожим на угрозу, вынуждает Изуку замереть, а по спине пробежаться болезненным мурашкам. Близость Кацуки позади слишком ощутима. Между ними едва может просочиться ветерок, когда Кацуки только сильнее прижимается к спине. Изуку не понимает зачем. Не понимает, пока кончик чужого языка не касается горящих ран. Тихое шипение от приходящегося по эпицентру холода заставляет насторожиться Кацуки позади. Изуку ощущает этот тревожный феромон, когда чужая рука касается его предплечья.  — Ты же любишь меня, Деку? — шепчет Кацуки, заставая Изуку врасплох: он еще даже не успел понять, где находится. Робкое кивание заставляет того, кто позади, тихо посмеяться. — Я — твое лекарство, — снова этот шепот, от которого по спине бегут мурашки. — Я — твоя погибель, Деку. Ты попал прямо в мои лапы. — Каччан, — вздыхает Изуку, поджимая губы. — Мне правда становится легче.  — Истинные, благословлённые лесом, примерно так друг на друга и влияют, — его язык снова касается самых болезненных точек, лишая их прежней агонии. — Я хищник, — снова то же рычание. — Не имею предпочтений, как у комаров, но твоя кровь — воплощение твоего феромона, — его голос демонстрирует то желание, первородную дикость, где невозможно разглядеть грань между хранителем и последователем. Изуку сглатывает, закрывает глаза, прежде чем чужие губы плотно прилегают к его оголённому плечу. Когда его успели раздеть? — Я убил его. Своими когтями, с силой хранителя, в здравом сознании, — от этих слов Изуку ощутимо вздрагивает, ощущая нарастающую угрозу. Сейчас он, как никогда прежде, ощущает исходящую от Кацуки опасность. Хищник, предпочитающий мясо, кровь, прямо сейчас находится у Изуку за спиной. Он вылизывает раны от крови, на грани того, чтобы напасть. Изуку сглатывает, когда чужой феромон собственнически охватывает его тело. Подчиняя себе, своему разуму. Как бы Изуку не сопротивлялся, у него попросту не хватит сил. Именно поэтому совсем скоро он снова оказывается в небытие.  — Как долго ты не чувствуешь феромон? — спрашивает некто, когда сознание возвращается к Изуку. Он не видит, но чувствует, что рядом с ним кто-то сидит. По весу, занимаемому месту и даже по уже воплотившейся в голове позе Изуку может понять, что рядом с ним находится Кацуки.  — Редко. Он контролирует их и во время периода слияния, и просто так. Как мне известно, это плохо влияет на организм низших. Как минимум, если они не проводят период слияния с высшим. — Нужно его спровоцировать.  — Сейчас нельзя, — снова это утробное рычание, присущее волкам. — Его железы повреждены. Слава лесу, что не уничтожены. Изуку тяжело вздыхает, когда целитель с рекомендациями, какие известны ему, покидает хижину. Он переворачивается к Кацуки на бедра, прижимаясь к его ноге. Его тело пробирает мелкая дрожь то ли страха, то ли наступающего осознания происходящего. Боль отступила, но воспоминания нанесенного ранения хранятся в памяти. Обрушившиеся в миг они на голову Изуку заставляют его морщиться, сжиматься, едва ли не цепляться пальцами за волосы, когда Кацуки предотвращает подобную попытку, положив свою ладонь поверх кудрей. — Мне опять тебя вырубить? — хмыкает он.  — Нет, — сквозь зубы шепчет Изуку. — Никогда так не делай.  — Если бы не сделал, то спровоцировал бы период слияния. Ты не в том состоянии, чтобы иметь возможность контролировать свои феромоны.  — Где я?  — Где ты еще можешь быть, если не у меня в хижине? — Изуку не видит, но почему-то уверен в том, что Кацуки от раздражения морщится. — Твоя мать здесь же с моей.  — Где мой хранитель? — сглатывает Изуку. Тревога не покидает его. Что-то случилось. Что-то должно было случиться. Словно все происходящее до только те события, которые должны были привести к чему-то ужасному.  — Живой.  — Ты не договариваешь, — словно в душу врываются иголки ежа, тревога разъедает Изуку. Он сильнее сжимает пальцы на ткани штанов Кацуки, плотнее прижимаясь к нему.  — Хранитель твоего наставника попытался напасть на него. На удивление, твой дружок умеет пользоваться тем, что у него на голове, так что всё обошлось испугом и парой царапин. — Ты убил наставника, — подобно вердикту, вынесенному на собрании высших хранителей, говорит Изуку, получая вздох, подтверждающий его слова. — Я не злюсь.  — Мне плевать, если ты забыл.  — Возможно, но я все равно хочу, чтобы ты знал об этом.  Изуку не покидает хижины Кацуки, даже если его весьма сильно соблазняют прогулки по чужой территории, общение с волками у костра, танцы и прочие развлечения. Начинается сезон охоты, что значит: Кацуки практически никогда нет рядом. По правилам Изуку должен давно вернуться на свою территорию, где его братья готовятся к зиме. Однако чем дальше он от Кацуки, тем болезненнее становится на душе, словно что-то тянет, что-то воет, требует, чтобы Изуку бежал обратно. Объяснять это Кацуки невозможно, потому Изуку предпочитает ссылаться на боль в шее. Благодаря лечебным травам повреждение заживает достаточно быстро, чтобы Кацуки начал задаваться вопросом: почему Изуку еще здесь? Пока в один день не возвращается в хижину, заставая феромон низшего: он плотный, почему дышать практически невозможно, возбуждающий и соблазняющий. Среди волков практически нет низших, из-за чего Кацуки осознает случившееся только после того, как его инстинкты становятся выше здравого смысла. Он застывает перед лежаком, не отводя своего взгляда хищника от еще не до конца зажившей шеи, от источника этого феромона, сводящего его с ума. Со всеми ли низшими так? Или только на Изуку у него может быть подобная реакция? Реакция, когда во рту становится одновременно слишком много слюней и сухо, реакция, когда тело пронзает миллионы маленьких иголок, а корни леса прибивают к земле, заставляя затвердевать подобно древу.  — Каччан… Я… Я не знаю… Я пытался контролировать… — инстинктивно Кацуки чувствует этот страх. Он возникает в те моменты, когда со стаей волков они загоняют оленя или зайца в тупик, подходя к нему все ближе. Этот ужас в глазах, этот страх перед близкой смертью завораживает, провоцирует, заводит. — Каччан… — надрывающийся шепот, от которого внутри шевелятся листья дерева, словно от легкого ветерка. Кацуки сглатывает, когда все-таки решается опуститься на сотканное из мягких и жестких тканей, предназначенных для ночного укрытия, гнездо, которое низшие, как Кацуки знает, делают для собственного спокойствия. — Не трясись, — морщится Кацуки, чувствуя отвращение. Отвращение к самому себе за то, что он чувствует это возбуждение, когда перед его глазами беззащитное существо, излучающее страх. Да, он хищник. Но разве может он настолько не уважать низших, когда их превозносят подобно божествам, так как могут нести потомство с невероятными способностями. — Я не хотел… — Деку, заткнись, — прослеживающаяся угроза в голосе Кацуки заставляет Изуку вздрогнуть, сжаться еще сильнее, а от напряжения перестать дрожать. Кацуки этого и добивается. Ему как раз это и нужно.  Он удобно укладывает локоть под голову Изуку, притягивая его к своей груди, перед этим удобно уложившись рядом. Чужое тепло разливается по телу подобно дурману из ягод. Кацуки никогда прежде не чувствовал этого расслабления. Словно ранее напряжение, которого он никогда прежде не замечал, наконец спало, и пришло то самое осознание, что не было той свободы в душе и теле, как сейчас, когда низший, так давно желанный, находится в безопасности, под крылом защиты. Изуку постепенно расслабляется, позволяя своему телу следовать инстинктам, заложенным в крови: его поясница стремительнее прижимается к Кацуки, ягодицами нащупывая то, к чему прикасаться не следует. Тихое рычание всего лишь предупреждение, которое для добычи является сигналом бегства, но для такого глупого Изуку это подобно искре в сухой листве. Распространяющиеся внезапно феромоны заставляют Кацуки сильнее сжимать Изуку в руках, не позволяя ему отстраняться. — Я ненавижу это тело, — тихо шепчет Изуку, сжимая надавливающее на шею предплечье Кацуки, словно желая отстранить, но не находя для этого сил. — Чего хочешь ты? — шепот Кацуки заставляет Изуку задрожать от предвкушения: он закрывает глаза, позволяя предплечью прижаться к шее сильнее, затрудняя доступ к кислороду.  — Забыться.  Подобно первому ростку после беспощадных заморозков и снегов, Изуку расцветает в грубых и безжалостных руках Кацуки. От каждого нового прикосновения распускается лепесток, которого ранее Кацуки разглядеть не мог. Кажется, что всего лишь одно движение в области живота, а Изуку уже раскрывается навстречу солнцу, демонстрируя свою изящность. Даже во время периода слияния его грация оставляет за собой след, завораживая Кацуки подобно добыче, перед тем как сбежать. Инстинктивно высший хватается за своего низшего сильнее, притягивая его ближе, проникая пальцами в него глубже, пока его сознание и тело сливаются воедино, лишаясь самостоятельности и обретая ту животную страсть, от которой феромоны становятся гуще, резче и явнее. Словно Изуку сдерживает их до сих пор, с каждой секундой проигрывая перед руками Кацуки, отчего-то знающих, как доставить удовольствие низшему. Подчиняющие низшего феромоны высшего на восприятие грубее, но отчего-то притягательнее для такого нежного создания, как последователь оленя. Грациозное, изящное существо, годами являющееся символом благословения и благодетели, в это мгновение извивается в руках хищника перед своей смертью, позволяя грубым рукам касаться самых уязвимых мест, позволяя проникать внутрь, позволяя вкушать собственную кровь. Зубы хищника проникают глубоко под кожу, оставляя после себя тупую и жгучую боль. Капли крови проступают на плече Изуку, когда он вскрикивает, быстро дышит и едва ли не скулит от боли, пока достигающее пика удовольствие не заставляет его дрожать от экстаза. Словно вкусив впервые плод с дерева, что так долго казался ядовитым, Изуку проникается этим новым чувством. Ранее ему не удавалось ублажать себя из-за обязанностей последователя не просто парнокопытного, травоядного, но и оленя, на которого равняются даже хищники. Сознание Изуку становится невесомым, он перестает осознавать себя в реальности, подобно сну проваливаясь в недры блаженства, позволяя неведомому чувству одурманить его. Погружаясь все глубже в это состояние, Изуку неосознанно отдает власть над своим телом хищнику, способному в одночасье растерзать его, о чем никто никогда не узнает, а в дальнейшем Кацуки в любом случае останется безнаказанным. Предвкушение чего-то более опасного и запретного пробуждает в Изуку что-то, что срывает ему голову, словно он раскрывает в себе то неизвестное никому ранее с той стороны, что почему-то делает его свободным. Кацуки чувствует это странное, ему самому далеко непонятное чувство в чужих феромонах, позволяя себе уподобиться ему и погрузиться в этот экстаз.  Его собственный период слияния прошел несколькими неделями ранее, и провел он его наедине с собой. Вероятность возбуждения успокоившихся инстинктов минимальна, но не когда под сильными руками находится на вид очень хрупкое тело Изуку. Желание сломать, подчинить и присвоить себе невероятно сильно, почему движения становятся не только грубыми, но и быстрыми. Объединение двух тел воедино всегда затруднительный, болезненный процесс, чего не изменить даже во время периода слияния. И это первый раз. Изуку становится марионеткой в руках Кацуки, когда тот оказывается внутри него, желая стать единым целым. Вскрик от боли заглушается резко прижавшейся ладонью к губам, предотвращающей громкие звуки.  — Ты знаешь, что это больно, — фыркает Кацуки, выдыхая возле уха Изуку, испуская все напряжение, всю тяжесть, которые приходиться удерживать в себе, дабы не сорваться. Мгновение, когда он может позволить себе расслабиться, это когда феромоны Изуку дрожат, меняются в настроении, почему животная сущность Кацуки теряется, позволяя ему вздохнуть.  — Когда просил, то понимал на что идешь.  Ладонь становится влажной, но не от слюней — от слёз. Кацуки хмурится, прижимаясь грудью к спине Изуку сильнее. Прикосновение дыхания к феромонной железе заставляет низшего дрожать, а противоречивым звукам срываться с губ. Наслаждение становится страхом — это неведомая ранее степь пугает, особенно в тот момент, когда боль пронзает всё тело. — Заткнись, пока никто не сбежался сюда. — Каччан… — вырывающийся стон боли с придыханием провоцирует Кацуки проникнуть глубже, а ладонь прижаться к губам Изуку сильнее. Низший беспомощно извивается в надежде вырваться из цепких лап высшего. Страх — тягостное чувство, порождающее куда больше фантазий: Изуку уже представляет, как по его бедрам стекает кровь, а зубы Кацуки безжалостно впиваются в артерию. — Я не причиню тебе вреда, идиот, — шипит Кацуки под влиянием феромонов Изуку. Его язык облизывает повреждённую несколько дней назад площадь феромонных желёз, ощущая на кончике привкус крови. — Успокойся. На удивление Изуку, стоит прозвучать этим словам, как тревога исчезает, а напряжение сменяется наслаждением, удовольствием. Позволить кому-то едва ли не истязать себя, превозмогая возможности тела и подчиняя себе разум, тяжкий труд для того, кому всю жизнь говорили опасаться хищников и высших. Кацуки же и хищник, и высший, способный в любую секунду разорвать Изуку на части. Однако он упускает эту возможность, нежностью и лаской, которые поневоле проскальзывают в его грубых прикосновениях, зачаровывая Изуку, доводя его вскоре до того, что он теряет контроль. Сознание возвращается к низшему, когда он обнаруживает себя в окружении одной большой шкуры и волка. Морщась от солнечного света, словно лучи способны щекотать, Изуку приподнимается на локте, внезапно обнаруживая тяжесть в теле, которое несвойственно уживается с странной расслабленностью. Свобода слишком ощутима, почему Изуку не может осознать до конца, благодаря чему ему становится легче дышать. — Где Каччан? — тихо спрашивает он, когда встречается взглядом с хранителем высшего. Волк фыркает, укладывая на лапы голову и выглядывая из-под ресниц на Изуку. Ответ неясен, но от этого хуже не становится: Изуку ложится обратно, чтобы обнять хищника и настойчиво потрепать его по голове. Рычание подобно резвому волчонку заполняет собой всю комнату, отделявшую от других тонкой стенкой из прутьев. Вероятно, в хижине есть кто-то еще. Но это мало волнует Изуку, когда на душе ему так радостно, а в сердце так тепло. Волк облизывает щеки низшего, когда тот начинает чесать его бока и вынуждать задние лапы дергаться от некоторого удовольствия. — Хватит издеваться над ним, — с усмешкой, давно знакомой Изуку через Кацуки, врывается в пространство Мицуки. Изуку и правда моментально останавливается, точно как и волк, внезапно вставший на его защиту. — Все в порядке, — успокаивает его Изуку, уже мягко поглаживая взъерошенную шерсть на боку, благодаря чему хранитель Кацуки недовольно принимает перемирие, усаживаясь близ низшего. — Ишь чего удумал, зверюга, — кривится Мицуки. — Не на того рычишь, — бросает она напоследок волку, прежде чем посмотреть на взволнованного и словно ожидающего приговора Изуку. — Чего ты так уставился? Есть я тебя не собираюсь, просто пришла проверить, как ты. — Да? Но… — Я не лезу в дела Кацуки с тех пор, как он вырос из волчонка в волка, — отмахивается она, не позволяя Изуку закончить. — Мы всегда знали, что всё этим и закончится, — она многозначительно обводит лежачее место Изуку, замедляя свой взгляд на шкуре Кацуки. — Он на охоте, но приготовил кашу. Будешь? — Изуку кивает. Когда Изуку собирается подняться с постели, Мицуки морщится и машет в его сторону рукой, приговаривая: «Тебе еще восстанавливаться и восстанавливаться». О чем идет речь, Изуку понимает не сразу. Да и спустя время до него не дошел смысл фразы. Он лишь усаживается поудобнее, заглядывая в окно, чтобы рассмотреть снующих последователей волков по территории. День приближается к концу, что значит: волки возвращаются с охоты с добычей. Изуку видит, как рослые мужчины с улыбками на лице таскают туши пойманных зверей. По телу бегут мурашки. Где хранитель Изуку? Впервые за все годы они разлучаются на такой промежуток времени. Изуку знает, что его хранитель не даст себя в обиду. Знает, что в случае чего сбежит с вражеской территории. Но семя тревоги уже посеяно в сердце, и потому невозможно внять толк тому, что Изуку не первый раз разлучается с хранителем, когда приходит на территорию волков. Да, не на такой срок. Но и хранитель давно не олененок. — Очнулся, — проговаривает внезапно Кацуки, ставя чашку с кашей возле Изуку. Низший вздрагивает от неожиданности, взглядом оглядывая Кацуки и, внезапно для самого себя, находя на нем повреждения: небольшие ранки, вероятно, полученные от веток, но все равно вызывающие нервный трепет у Изуку. — Ешь быстрее. Пойдешь со мной. — Куда? — Ешь, — настойчиво повторяет Кацуки, из-за чего у Изуку не остается выбора. — Если я не верну тебя твоей матери, то она станет свирепее волков, — подает вдруг голос Кацуки, когда в чашке почти не остается еды. — Когда мне уйти? — негромко, с нескрываемым разочарованием, спрашивает Изуку. — Ты правда этого хочешь? — с неверием и легкой насмешкой спрашивает Кацуки, сталкивая с поджатыми губами. — Мне здесь не место. Ты сам говорил, что низших среди вас мало. Получается, что я на этих территориях самая настоящая добыча. — Ого, это что так на тебя повлияло, что ты начал думать? — Каччан, — вздыхает с легкой улыбкой Изуку. — Прежде я хочу узнать у тебя правду. Что ты чувствуешь ко мне? — Можешь забыть, что я сказал ранее: с мышлением у тебя проблемы, — вздыхает и стонет Кацуки, откидываясь назад, невольно падая на ноги Изуку. — После всего ты серьезно будешь спрашиваешь у меня об этом? — У нас принято быть искренними со своими партнерами. Как я могу быть уверен в твоей честности, если даже собственные чувства ты признать не можешь? — мягкая улыбка касается губ Изуку, когда Кацуки, подобно волчонку, взирает на него снизу вверх. Растерянность и непонимание в глазах Кацуки, которых прежде Изуку никогда не видел. — Я не требую от тебя большего. — Ты знаешь, как нас воспитывают. — Поэтому задаю этот вопрос тебе только сейчас. После всего, что случилось. После всего, что ты сделал. Изуку ничего не остается, кроме как смириться. Молча он поедает кашу, пока его мысли занимает его положение, дальнейшие действия и... смерть наставника. Всему этому, кажется, рано или поздно суждено было произойти, но отчего-то Изуку дрожит то ли от страха, то ли от предвкушения неизвестного. И пока он погружен в свои мысли, Кацуки не может отвести от него взгляда. Несколько секунд требуется, чтобы Изуку в конце концов обратил на него внимание и с недоумением посмотрел на него. — Твои феромоны изменились, — нахмурившись, говорит он. — Нам нужно к лекарю. Предчувствие чего-то ужасного, в своем роде пугающего, не дает Изуку покоя, пока он следует за Кацуки к хижине, отведенной для больных, раненых. Местный лекарь, голос которого Изуку мог услышать, пока был в отключке, тщательно обследует Изуку. Его пальцы, едва касаясь чужой кожи, словно не желая того, но вынужденные делать свою работу, проходятся по давно зажившим глубоким ранам, после которых остаются только уродливые шрамы. Изуку никогда не думал о них. Не думал до тех пор, пока лекарь не сказал: — У тебя такая тонкая кожа, но ты смог пережить всё это, — он вздыхает, проводя по еще не до конца зажившему повреждению на шее. — Редко повстречаешь таких сильных низших, — он слегка улыбается, когда Изуку сглатывает от некоего страха и тревоги, ища взглядом спасения в Кацуки, спокойно расположившегося неподалеку на бревне. — Что с его феромонами? — Вы провели период слияния вместе? — обернувшись к Кацуки, спрашивает лекарь, на что получает положительный ответ. — Тогда могу поздравить вас с тем, что внутри Изуку зарождается новый организм. Феромоны демонстрируют серьезные изменения, поэтому меняются и сами... — Что? — удивление на лице Изуку смешивается со страхом, неверием и абсолютным непониманием. В таком раннем возрасте... Он с ужасом смотрит на такого же удивленного Кацуки. Кажется, что эта ошибка, совершенная в период слияния, станет сокрушительной для их прежней, спокойной жизни. И для их отношений. Почему-то, глядя на Кацуки, Изуку думает лишь о том, как скоро услышит слово «избавиться» и новость об их расставании. Хотя их отношения так и не определены до конца.