II

      Нехорошо преобразился Красный замок за эти месяцы. Истончились и помрачнели его стены, отчего казалось, точно даже в ясные дни нависала над ними страшная грозовая туча. Прекратились праздничные приемы, и придворные менестрели оставили свои инструменты. Великие скука и молчание охватили людей, и сон давно не посещал их, словно не было в нём больше нужды, словно стерлась грань между действительностью и вымыслом, между забвением и бодрствованием. С рассвета до заката скрывались люди за ежедневными делами, точно бы те ещё имели смысл. А с приходом ночи разбредались по своим покоям, как призраки по могилам, и лежали с открытыми глазами до самого рассвета, слушая, как гудит в расщелинах ветер, и завывают на псарне охотничьи суки. Люди молчали, а животные выли. Хорошо им служило неподкупное животное чутье, и верно чувствовали звери, что ждёт их здесь печальная погибель, а потому волновались и рвались на волю.        Говорили, что в замок никто больше не заходит кроме приглашенных из Цитадели мейстеров. А было раз, что на южной стене вдруг появился таинственный человек с лицом, скрытым под балахоном. Не монах то был и не разведчик, а, как поговаривали, колдун и жрец из заповедного Края Теней. Говорили, точно пригласили того тайно и привезли контрабандой на судне без флага. Говорили, что люди эти– колдуны– не веруют в Семерых, а исповедуют какие-то свои ритуалы, практикуют запрещенную магию и умеют управлять тенями так, если бы это были люди из крови и плоти. Говорили, что колдуны водят дружбу со смертью, а потому с незапамятных времен зовутся в народе некромантами, и горе тому, кто обращается к ним за помощью. Но колдун исчез, как исчезал всякий вошедший в замок пришелец. Точно и не было его никогда. Точно бы отныне всё, что слышали люди об этом месте, оборачивалось нелепой и страшной байкой. Точно бы и не было больше никакого Красного замка, а только темные развалины древней и зловещей крепости, окруженной скалами и пустующими садами, где в одночасье замолкли все птицы.       Несколько дней прождал младший принц, так и не замеченный братом. Весь замок уже знал о его приезде, но только чудесно воскресший всё никак не желал приглашать того на беседу, никак не давал знать о себе. И Мейкар блуждал мрачно и скучающе по коридорам, как оставленный пёс. Как белый стервятник безмолвно и опасно кружил вокруг, сверкая глазами. И на все расспросы отвечал молчаливым небрежным жестом, как если бы компания собственных мыслей была бы ему приятней всякой человеческой компании. Как если бы поклялся он хранить какую-нибудь заклятую тайну и упрямо томился теперь под её тяжестью. Но всякое молчание, как известно, дает брешь, да и что есть тайна, когда дело касается королевского двора? 

***

      Опускался вечер, и в воздухе стоял запах раскаленной земли. Младший принц вышел в сад, шурша сапогами по мягкому гравию, и побрёл вдоль тропы, пока умирающее солнце мелькало у него в правом глазу. Запах земли казался таким близким, что можно было закрыть глаза и с легкостью вообразить себя в безбрежной пустыне на самом краю земли. Так густо и удушающе пахла она. Принц Мейкар был высокий, крепкий человек, и когда шёл по какому-нибудь оживленному месту, то народ опасливо разбегался в стороны. Но сады пустовали, хотя уж сумрак был прохладен, и широкоплечая фигура принца одна темнела среди подрагивающего вечернего воздуха. Зазря хмурился и озирался он по сторонам, да так и не наткнулся по пути ни на расторопных слуг, ни на молчаливую стражу. Точно бы двор намеренно обходил эту часть замка стороной, и башня Десницы мрачно возвышалась в высоком небе, как темница какого-нибудь опасного богохульника.        Но вот на конце дороги показалась облаченная в темное фигура и стала медленно приближаться. Лицо принца ещё более ожесточилось, но всё же тот замедлил шаг и остановился, чтобы дождаться в тени невысокой пинии. Приблизившийся не казался ни старым, ни молодым, был далеко не красив, но и не безобразен. Было в его движениях– этом крадущемся шаге и узких мальчишеских плечах– нечто лукаво-звериное, нечто птичье. Когда человек вынес голову из тени, закатное солнце осветило его странное лицо, прозрачные волосы и похожее на кляксу пятно на правой щеке.       –Ты ли это, друг мой?       –Не прикидывайся слепцом, дядя, все знают, что прекрасно видишь ты и без глаза,– без удовольствия отозвался Мейкар, чувствуя себя странно уязвимым в компании этого тщедушного человека. Были они почти ровесники, но страшно отличались и повадками, и манерой вести беседу: где голос принца рокотал отдаленными раскатами грома, голос Красного Ворона журчал ручьем.        –И ты, верно, не знаешь, что мой король тебя видеть не желает?– промурлыкал тот,– но ты и не к нему, я прав?       –Здесь стало скверно,– пробормотал Мейкар,– и люди жалуются на странных гостей.        –Вот как?       –Ты не увиливай. Твоих рук дело?        –Гости мои, dārilaros, не странней твоих визитов,– многозначительно отозвался Ворон, мигая своим единственным глазом,– ты сомневаешься? Так знай, они друзья мои и верно знают свое дело.        –Не навредили б брату…       –Навредили? И это ты мне говоришь?       Принц скривился и шагнул прочь по длинной тропе, и Ворон неслышно последовал за ним. Так шли они вдвоём, как две тени, вдоль поросшей виноградом балюстрады и рядов стройных кипарисовых, и далеко внизу море сияло, как плавленое железо. Порт темнел вдоль прибрежной полосы, и редкие рыбацкие суденышки возвращались на ночь.       –Суеверие бродит среди народа, точно у тебя тысяча глаз и ты всё знаешь и про всех…,– неохотно начал Мейкар. Всегда он как-то неохотно заговаривал с этим человеком, ведь страшно не любил бесед со всякими самоявленными чудотворцами, и если уж не опасался их, так относился с большим недоверием. Но теперь, глядя на острые шпили замка, принца обуревало странное беспокойство, а потому был он мнительнее чем обычно,– …так скажи, чего нам ждать.       Лицо Ворона оставалось белым, как мрамор, и не будь он всегда таким на памяти принца, можно было бы подумать, что и его коснулась печальная болезнь.        –Безутешный ты человек, Мейкар,– вслух поразмыслил тот,– но и тебя судьба вознаградит. А что касается брата, то он ждет тебя давно.        Принц странно покосился на своего спутника, и вновь, как в первый день, в лице его промелькнуло что-то такое хрупкое, почти ранимое. Точно мальчишка-беспризорник, поверивший доброму жесту незнакомца.        –Он говорил обо мне?– осторожно поинтересовался тот.       –Нет, но мне его воля известна.       –Он, верно, зол до сих пор и пожелает сослать меня подальше…       –Он одержим вопросом,– объяснил Ворон, и тогда только Мейкар сообразил, что за человек идёт подле него и подавил желание отпрянуть.        Ворон эту перемену, очевидно, почувствовал, и на губах у него заиграла тень мрачноватой знающей улыбки. Так шли они прибрежной стороной, и солнце уж скрывалось на западе, высвечивая купола и башни Красного замка, как бы в последний раз лаская их своим светом.       –Уж не осторожничаешь ли ты теперь, dārilaros?– спросил Ворон, поднимая бровь,– с приходом ночи тени кажутся длиннее, и лишь детям да животным свойственно бояться собственных теней. Но отчего ты смотришь на меня так гневно? Так, точно добрый друг твой первым не откликнулся в мгновение нужды…       –Твоя страшная услуга не забыта,– перебил принц, решительно пресекая зарождающуюся речь, и остановился на месте.        Он хорошо был осведомлен о том, с кем имеет беседу, и уж тем более осведомлен в собственном своем малодушии, подтолкнувшего его однажды к этому союзничеству. Никогда принц не отличался набожностью и септонов предпочитал избегать, но что-то в нём надломилось одним днём, и он смутно теперь узнавал себя.       Но Ворон был проницателен и настаивать дальше не стал. Тысяча и один глаз был у него, и он знал, что принц обратится к нему, чтобы потом воспротивиться. Некоторое время он помолчал, и глаз его сосредоточенно забегал по лицу воинственного племянника. Но вот его одежды снова зашуршали, а узкое птичье лицо приняло умышлено покорный вид.       –Valar dohaeris. И мы служим кто как умеет,– сказал Ворон и свернул с тропы.        Долго ещё бродил принц Мейкар вдоль изумрудных кипарисов, вдоль миртовых кустов и высохших фонтанов. Какие-то мучительные и шустрые мысли тяжелели у него в глазницах. Сад по левую руку стоял как мёртвый– ни единый человеческий или звериный голос не дрогнули в глубине, ни единый отблеск факела или фонаря не проблеснул среди спящих деревьев. Всё замирало в предчувствии надвигающейся тьмы. А когда настолько стемнело, что мир потерял всякие краски, принц вскинул голову к небу и вновь увидел башню Десницы, овеянную лунным светом. Сердце у него дрогнуло птицей, но не от печали, а от нежности. Да, от нежности, такой трепещущей и сокровенной, что сам он на миг устыдился себя и даже обернулся кругом, как бы убеждаясь, что никто больше не стал свидетелем столь неуместному чувству. Но сад оставался мрачным и спокойным– как сама земля до появления на ней рода людского. Ещё несколько мгновений Мейкар вслушивался в тишину, а когда тишина начала давить, то шагнул в сторону замка и больше не останавливался.

***

      Была ясная ночь, и среди этой ночи, как гул дождя, то и дело нарастал и затихал взволнованный собачий брех. Какое-нибудь одно животное вдруг начинало подвывать в темноте, ему отвечало второе, и вот уже лай стоял такой, точно бы на псарнях разгорался пожар. А потом всё так же быстро стихало, но недоброй была эта тишина. Принц шел вдоль Малого Зала, и его тень бесшумно скользила по стене. Вдоль дворцовых стен зажигались огни, и знамена мрачно покачивались на смотровых башнях. Чем ближе к замку, тем отчетливее проступало сквозь безмолвие ощущение человеческого присутствия– шорох одежд, робкий шепот и постукивание оружия. Раз-другой на стене показался часовой, промелькнуло платье служанки. Страх отступал, и принц уж начинал посмеиваться над собой за излишнюю впечатлительность. Шагая в ночи, он наивно успокаивал себя тем, что совсем одичал и что отвык от того давящего впечатления, какое иной раз нагонял на него вид крепости. Ноги сами вели его в направлении башни, а он всё ворчал и усмехался про себя и снисходительно покачивал головой, как забывчивый старик. Но вот он стал взбираться по винтовой лестнице, и луна следила за ним в прорези окон. Он стал взбираться по лестнице, и стыдливое чувство снова засвербело под ребрами. И под конец пути он уж не фыркал, не улыбался и даже прекратил чертыхаться, как это обычно бывало с ним мгновения недовольства.        Оповестив о себе предварительным стуком– скромным, но звучным– Мейкар вошел в покои. Что поразило его первым делом, так это ослепившая на несколько мгновений тьма. Ни единой крохотной свечи не проблеснуло во мраке, и одинокая полоса лунного света лежала на полу, подсвечивая ковровый узор и край стола. Окна были закрыты, но в комнате стоял замогильный холод. И запах… такой тяжёлый и сладкий до тошноты запах, от которого щипало в носу и сворачивало желудок. Это был совершенно жуткий запах, но было в нём и что-то проникновенно-нежное– так пахли умирающие цветы. Беспомощный в своей слепоте, Мейкар хотел уже было шагнуть наощупь, но тут услышал знакомый мягкий голос, взрывающий как будто бы совсем рядом.        –Я чувствовал, что ты будешь,– окликнули его, отчего принц невольно похолодел всем телом.        И увидел тогда Мейкар простертую к нему длань и тяжелые перстни на пальцах. Увидел темные ногти и серую обескровленную кожу. Он не видел лица и страшно ему было узреть. Это ему то– громящему недруга на Краснотравном поле с беспечностью морской бури…       –Почему же не звал?– сурово спросил он.        –Не время было,– с царственным спокойствием ответил голос,– но зачем ты приехал? Посмотреть на меня? Посмотреть, как дурен я стал?       Но не сдвинулся с места младший принц, хотя и сердце, и душа его тянулись к брату, как тянутся цветы к своему благородному далекому светилу. И печальнее всего было то, что он по-прежнему чувствовал этот свет, преодолевающий тьму и безвременье, преодолевающий страшную эту пропасть, что сделалась между ними– пропасть, которую пробил он собственной рукой. Вскормил собственным гневом. Но свет этот доходил до него как бы в рассеянном виде, как через стекло. И был это свет любви, но любви темной и безутешной, ибо была это любовь, уж помеченная смертью.        –Отец нездоров,– сказал Мейкар, стыдливо отводя глаза и сам не зная чего он стыдится.        –Да.       –Возможно, не дотянет до весны.       –Да.       Что-то в этих коротких безучастных ответах страшно разозлило младшего принца и он едва совладал с чувством, чтобы не выругаться. Да, принц Мейкар человек гневливый и мастак рубить с плеча, но что-то на этот раз его остудило, притупило вспыхнувшую ярость. Не голос разума то был, но что-то внешнее– такое необъятное и холодное, как небо в утро перед битвой.       –Люди ждут твоего слова. Ждут, что ты проявишь себя,– заметил он и покосился на полосу света на полу. Тяжело ему было удерживать чужой взгляд, хоть он и не вполне ясно тот видел,– отчего молчишь?       Но так и не сдвинулся с места венценосный, но странно и озадаченно блеснули его мутные глаза, а голова упала к плечу.        –А что ответить мне? Что сказать тому, чье присутствие само смущает людей и оскверняет богов?– спросил голос, и младший принц почувствовал, как печаль этого голоса оставляет на его сердце глубокую зудящую отметину. Словно бы не брату принадлежал этот голос, а существу постороннему, вдруг заговорившему устами благородного и обреченного человека. Как если бы нечто тёмное и доселе находившееся под божественной стражей вдруг прорвалось бы в мир земной и стало бы бродить среди народа, омрачая и расстраивая привычную жизнь.       Недобро нахмурился принц Мейкар и спросил совсем тихо:       –Ты наказываешь меня теперь?       И здесь ему не ответили, хотя младший принц ясно мог представить себе знакомый прищур и легкое движение брови. Взгляд у брата знающий, строгий и ласковый одновременно. Почти родительский. Брат подарил ему любовь, которой обделил однажды король-отец, взял под крыло и незаслуженно произвел в свои ближайшие соратники. Брата готовили к царствованию, и Мейкар давно отвёл себе скромное место подле него. Брату пророчили корону, и Мейкар украдкой мечтал, как они состарятся вместе. Да только не суждено отныне было, потому что для одного из них время остановилось.        –Нет, это выше моих сил…– зло пробормотал Мейкар и метнулся к окну, чтобы впустить ещё немного света. Какая-то глубоко сокрытая ребяческая часть его хотела, чтобы тотчас же взошло солнце и мир засиял как прежде. Хотела рассвирепеть, разогнать тьму, приблизиться к брату и одарить того прикосновением– жестоким и ласковым одновременно. Но позорное малодушие вдруг сковало его по рукам и ногам, и он растерянно замер на полпути, как пробудившаяся ото сна сомнамбула.        –Свет это хорошо,– точно бы читая чужие мысли молвил воскресший,– ибо человек всегда рождается из мрака и невыносимо ему напоминание об этом. Но отчего ты отшатнулся, братец? Или я сказал что дурное?        Мейкар не ответил, и тогда знакомая тень вдруг сама двинулась в его сторону, и ощущение чего-то действительно дурного, чего-то чуждого и противоестественного окатило младшего принца как ледяной водой. И он снова увидел простертые к нему руки с тяжелыми перстнями и синеватыми прожилками вен. И эти руки метнулись бесшумно в его сторону, как если бы хотели пройти сквозь плоть, и мягко обхватили его собственные. Так решительно и плавно, как если бы не знали ни о зле, ни о скверне, что неустанно царили в мире. Как если бы не знали, на какое зло и скверну способны руки родного брата. Мейкар дрогнул как от ожога и первым же рвением хотел отстраниться, но воскресший не отпустил его– так пугающе тверда была его хватка. И тогда произошло нечто странное– темнота зашуршала, зарябила и страшно задвигалась, как огромный змеиный клубок. Мейкар поднял голову и наткнулся на глаза– неподвижные, с синеватыми белками– и снова всё стихло.        Ладони его, двигаясь как бы сами собой, коснулись чего-то прохладного и липкого, и он увидел перед собой лицо брата. Точнее то, что должно было быть лицом. Жестоко и проникновенно было это видение, и уже тогда, став его роковым свидетелем, принц Мейкар понял, что не сотрет его из памяти, и что даже во сне не сможет утаиться от правды. Губы у него предательски задрожали, а выдох так и застыл в груди. Но не сдвинулся с места он– не в этот раз– и продолжал смотреть, как смотрит зверь на охотника, уж натянувшего тетиву. И так беспомощны, так беззубы оказались все мысли о смерти, с которыми заигрывал он до этого от злобы или от скуки, как ребенок с игрушкой. И сам себе он казался беспомощным перед лицом молчаливого и всепожирающего Ничто. Но как отблеск факела в тумане, что-то человеческое рвалось к нему навстречу. И ждали и вопрошали чужие глаза. И не было в этом взгляде ни разочарования, ни мстительности, ни затаенной обиды, а только единственный вопрос. Зачем. Стало видно, как покачнулась в темноте широкоплечая фигура. Под пальцами принц почувствовал влажную кожу, волосы и внезапно… сталь.        –Смотри,– тихо и назидательно приказал голос.       Тени задрожали на полу. Мейкар осторожно снял венец, и в тишине послышался его запоздалый выдох. Послышался какой-то ещё короткий мокрый звук– такой тихий, но отчетливый, что младший принц в ужасе скривился.        –Смотри же,– приказали ещё раз, и дрожащими руками Мейкар нашёл зазубренное место и погрузил пальцы внутрь.        –Боги…– прошептал он так измученно и горько, точно бы сам погибал, и не было бы ни души, что вступилась бы за него перед лицом неизбежности.        Но он был там. И он вступился. Ведомый ли отчаянием или малодушием, он всё же вступился. Как глупец и последний преступник он выменял брата у смерти и вытолкнул в мир как мертворожденное дитя. Как безнадежное, хилое, но страстно желанное существо. Не знал принц, кто стоял перед ним– брат или теперь уж не совсем– но ладони его сомкнулись, а сердце зашлось так быстро, что он едва успевал ловить ртом воздух. И странное торжественное чувство разливалось в груди. Серебро снова блеснуло у него в руках, и Мейкар молча короновал брата под свидетельством полной луны. И одарил двумя робкими поцелуями– в лоб и в холодные губы. Как отец и как жена. А когда отступил, то замер на короткое мгновение, небрежно вытер рот и шагнул прочь из комнаты. Как и не было его.

***

      Угрюмым гордецом застал народ младшего принца, когда тот только появился в замке, а провожал задумчивой тенью. Ждал от него него народ упрямого действия, потому как принц Мейкар был человек упрямый и если не словом, так суровым взглядом умел воздействовать на окружающих. Но когда увидели под утро, как тот тихо блуждает вдоль стен, странно перебирая пальцы и поглядывая на башню Десницы, то стали ворчать и сокрушаться, что ни на кого больше нет надежды, и что совсем отвернулись Семеро от людей. Нехорошо преобразился Красный замок за эти месяцы, но всё же жизнь продолжалась, и где-то там, вдалеке уж обещало быть царствование нового короля. Печальное царствование смерти. И взоры людские вновь обратились вперед. Как овцы вглядывались люди в темнеющий горизонт и ждали прихода бури. И никто, казалось, снова не заметил, как покинул замок сумеречный принц Мейкар. Вероотступник и братоубийца, благословивший мертвеца на власть.