Часть 2

But it was only fantasy

The wall was too high, as you can see

No matter how he tried, he could not break free

And the worms ate into his brain

Pink Floyd – Hey You

Утреннее солнце пробивалось через незашторенные окна, закрыть которые вчера никто не удосужился. Спина ныла от неудобной позы, обещая стреляющую боль в пояснице на весь день. Во рту неприятно ощущался сухой язык, а тут же давший о себе знать живот, не получивший вчера ничего кроме кофе и беглого перекуса на работе, по ощущениям был полон каких-то камней, тянувших вниз. Глаза разлепились, встречая новый день. Звук трещащего телевизора наконец дошёл до уха: крутили какую-то мелодраму, которая вчера, судя по всему, и убаюкала. Будильник ещё не прозвенел, значит Робби встал вовремя. Долбанные биологические часы, которые даже на выходных поднимали вовремя, в каком бы дерьмовом состоянии он ни был. День начинался привычно. Удобно расположившаяся пыль, уже почувствовавшая свою власть в этом доме, не пугала как раньше и вообще не привлекала к себе внимания. Надо встать. Умыться, позавтракать, почистить зубы. Почистить зубы, позавтракать, да. Плевать. Кофе перехватит на работе, каким бы дерьмовым он не был. Есть не будет, живот и так входит в палату раньше, чем он сам. Ничего, потерпит. Сил на целую смену хватит, если что – кто-нибудь услужливо перехватит сэндвич повкуснее из буфета. Надо встать. Утром всегда было тяжелее всего. Проблема даже не в том, чтобы заставить себя пойти на смену – ещё чего, – а в том, чтобы банально встать. Возраст давал о себе знать, а особенно давала о себе знать рутина горного козла, прыгающего по хребтам, как и Робби – по палатам. Так ещё и вместо нормального отдыха он засыпал, сидя на диване прямо перед телевизором. Надо встать. Пружины дивана жалобно заскрипели, когда Робби пересел поудобнее, теперь уже прямой спиной опираясь на спинку. Нашарив рукой пульт от телевизора, выключил этот уже порядком надоевший ужас на экране. Времени на раскачку и очередные утренние торги с самим собой, когда постепенно отказываешься от всех дел по мере приближения крайнего времени, когда надо выходить из дома, тратить крайне не хотелось, так что Робби разом встал с дивана. Поясницу прострелило болью, и Робби тихо ойкнул. Распрямившись, он почувствовал себя ещё более помятым, чем вчера вечером после смены. Тяжесть в плечах никуда не делась, спина даже не хрустнула. Без телевизора тишина дома теперь давила, возвращая к привычным рассуждениям. Смачным внутренним монологам, едким и беспощадным, всегда с одним и тем же выводом. Полных самокритики и въевшегося за годы работы цинизма. Отвлечься, отвлечься, отвлечься. Не забивать голову глупостями. У него ещё будет время на это на смене. Вдох-выдох. Так, надо в душ. Горячий поток воды обжигал кожу, которая потом обязательно покраснеет и будет чесаться. И поделом. Как раз в ванной и раздалась трель первого будильника, значит, было ещё с лихвой времени и на душ, и на завтрак. Всё-таки надо что-то закинуть в себя, а то утробно урчащий живот и тянущий голод в его возрасте чреваты. Мелодичный перезвон быстро надоел, и Робби, всё ещё с пеной на глазах, на ощупь отключил его, еле найдя телефон в кармане рабочих штанов, параллельно залив все полы мыльной водой. Не смотреть на ноги, под которыми не было противоскользящего коврика, не смотреть на бритву, притаившуюся на полке. Отвлечься. Когда-то Робби повесил зеркало слишком низко, и с тех пор не с руки было перевешивать, чтоб видеть лицо выше бороды. Порозовевшая кожа на груди, ещё ярче выглядящая под тёмными волосами с лёгкой проседью… козёл, не иначе, да ещё и старый. Скоро будешь не с лёгкой проседью, а белый-белый, только краситься успевай. В лицо смотреть тем более не хотелось. Уже лет двадцать он ничего нового там не находил, никаких ответов на жизненно важные вопросы, только новые морщинки и даже пару пигментных пятен, которых становилось только больше и больше, как сорняков в заброшенном саду. Смены на износ, отсутствие режима сна, голод, замаскированный под «хроническое недоедание», намеренное доведение организма до предела сделали своё дело. Схуднувший, бледный, взлохмаченный, с тёмными глазами какого-то старого пса. Кусочек бороды, выглядывающий у самого края зеркала, ещё выглядел вполне опрятно, нужды прибегать к триммеру не было, да и Робби не думал, что справится в этот раз – ладони предательски потряхивало. Соберись, блядь. Ты идёшь на смену. Тебе надо лечить пациентов. Обтирая шею, он понял, что пора подумать о завтраке. Как раз после душа появились силы на что-то нехитрое. Робби практически всегда жил один, так что за столько лет нет-нет да и научился готовить, но сейчас тратить время на что-то сложносоставное не было. Холодильник подсветил хумус, открытую пачку залежавшихся колбасок и неначатую упаковку сыра. Рядом с микроволновкой прятался вроде не заплесневевший нарезной хлеб. Ну, сэндвич, так сэндвич. Но сперва кофе. Когда он снимал турку, появилась мысль наконец заглянуть в телефон, оттягивающий карман. Никаких сообщений, даже Джек молчит, хотя в последнее время они перекидывались парой сообщений или какими-нибудь видео в основном по инициативе Джека. Будильник стоит на то же время послезавтра. От Ноэль тоже по нулям. Если не будет на работе, то надо бы написать или хотя бы позвонить. Простого «как дела» и «какие планы» должно быть достаточно. Вертя в руках телефон и гипнотизируя остывающую турку, источавшую вкусный аромат, Робби пытался вспомнить, на чём остановился… Точно, сэндвич. Не смотреть слишком долго на нож. Положить в раковину грязную доску и нож. Странно, что в раковине не было никакой посуды, да и в принципе кухня выглядела более-менее прибранной, не считая каких-то крошек и липких пятен на столешницах. Видимо, когда-то был порыв к генеральной уборке, чистота которой ещё сохранялась, но вспомнить, когда именно он последний раз основательно убирался, было сложно. За завтраком вспомнилось, что сообщения-то он посмотрел, но не время. Смена начинается через сорок минут. Блядство. Нечего было в душе самолюбованиями заниматься. Посуду помоет потом, сейчас надо одеваться и просто бежать, потому что быстрым шагом до работы было как раз полчаса. Бонни как назло осталась у Дюка на ремонт тормозов – какая ирония, – так что в любом случае стоило прогуляться. Просто проветриться по такой погодке. Блядь, забыл почистить зубы. Ладно уже. Хотя бы крошки с бороды убрал. Опять нестерпимо захотелось развалиться – хоть на диване, хоть на кухонном табурете, который сейчас казался идеальным, лишь бы остаться здесь ещё на какое-то время и никуда не идти. Робби натянул майку. Хорошо, что нашлась чистая одежда: мятая, но ещё пахнущая порошком, так что оставалась только кофта и кроссовки. Самоедство, которое он так усердно отгонял всё утро, то контрастным душем, то телефоном, то поспешным завтраком, наконец дало о себе знать. Завывания Дэвида Гилмора [1] в наушниках не заглушали мысли, словно по команде стреляющие одна за другой, по ощущениям вот-вот вызывая вспышку контузии: лучше бы ты в этом душе поскользнулся, лучше бы не повёз Бонни в ремонт и тормоза действительно отказали бы, лучше бы не встал с табуретки. А лучше бы встал на неё и сиганул, может, и шею бы свернул, если повезёт. Или вот кухонный нож… И всегда мысль, что будет удар – и темнота. Столько лет в неотложке, видимо, ничему не учат, а особенно тому, что процентно это ещё надо постараться помереть без боли. Умирающие пожилые с ОР [2]; мотоциклист, лицом прошлифовавшим асфальт трассы так, что там даже сшивать было особо нечего; пациент с внезапной остановкой сердца, безуспешная попытка интубации; пациенты на грани смерти, которым они могут только облегчить боль; мёртвые, мёртвые, мёртвые… Шесть мёртвых тел в морге ПИТБ. Блядь. Он прошагал уже целую улицу. Надо отвлечься. Пока мотоцикл был в ремонте и ехать через Девятый мост [3], когда ветер забирался под майку, а солнце светило в глаза, вот-вот грозясь застелить их сплошным белым, не представлялось возможным, нужно было пробираться через утреннюю суматоху на улице. Вот какая-то девушка проскочила прямо под локтём, тут же рванув вперёд и едва не падая на повороте. Стремительным потоком спешили водители по своим делам. Мимо пронеслась карета скорой помощи. Вдох. Шелестел тополь. Выдох. Лямка рюкзака щекотала подушечки пальцев, слова в музыке было сложно различить, только какие-то прог-рок мотивы [4]. Оставалось пятнадцать минут до поворота, который вёл прямо к больнице. Надо постараться не думать ни о чём. Музыка тяжело нарастала, набирая трагичную ноту. Солнце слепило в очках. Вдох. Не думать ни о чём. Нужно сосредоточиться и выдохнуть. Выдох. В весеннем воздухе приятно разливался запах кофе и свежей выпечки из какой-то кофейни по пути. Лёгкий порыв ветра прошил насквозь. Надо было надевать и кожанку сверху, вечером тогда холодрыга будет. Скоро покажется Питт из-за угла и можно будет окунуться с головой в работу, после этого желательно вообще никуда не вылезая. Теперь иногда приходилось чуть ли не заставлять идти себя на работу, но это мелочи. Он нужен там, он не может не пойти. Только там он может приносить пользу. В больнице без него не справятся. Он ведь капитан. Он тот, кто берёт на себя всю ответственность, и тот, кто должен быть рядом, когда всё как обычно пойдёт по пизде. С мигалками промчалась полицейская машина. Полиция. Питтфест. Блядство. Именно так и начинались все эти мысли: одна тянула за собой другую, и вот они уже собирались в один огромный снежный ком, который, как Робби знал, в один день точно похоронит его под собой. То ли от холода, то ли от воспоминаний – проблемы накладываются одна на другую, становится всё невыносимее находиться в этом шуме, не надо было вообще приходить сегодня на работу – начало мелко потряхивать. Иногда казалось, что становилось легче. В жизни появилась Ноэль, в жизни появились новые интерны. В жизни появился Уитакер. Но правда была в том, что нихуя лучше не становилось. Робби просто старался отвлекать себя, занять чем угодно, лишь бы не копать ещё глубже, лишь бы не наращивать ком мыслей: возился с найденным мотоциклом, упахивался на работе, думал организовать генеральную уборку с уличной распродажей, чтоб избавиться от накопленного за годы хлама. Несколько месяцев, когда Джейк чуть-чуть оттаял, и стал односложно отвечать на простые вопросы Робби о его самочувствии в мессенджере, когда зимний завал на работе не так выматывал и можно было искреннее смеяться вместе с Джеком, пытающимся не растянуться на гололёде, а с Ноэль они перешли от фазы флирта к откровенным намёкам, было даже нормально. Только дома в тишине пыльных углов, когда некому было отвлечь и не хотелось так поздно беспокоить Ноэль, приходило понимание, что всё равно ничего хорошего не выйдет, как бы он ни старался. С Уитакером тоже ничего хорошего не выходило. А что, собственно, должно было выйти? Он скажет парню, что они зашли слишком далеко, тот кивнёт и они сделают вид, что этих прикосновений и восьмимесячного фаворитизма не было? Да чёрта с два. Скорее Уитакер насторожится ещё больше, пытаясь выведать у Робби или окружающих причины такой смены поведения, чем сделает только хуже. А ещё был Лэнгдон. Вернее уже не было. По крайней мере не под ответственностью Робби. Робби не злился на него. Он злился на себя – за то, что оставил, за то, что выгнал. Но всё же оставил лазейку, чтобы Френк мог вернуться, и Робби очень надеялся, что через пару месяцев он сможет выносить его присутствие. Сможет извиниться за то, что был слишком слеп и слишком груб, за то, что стал возможной причиной того, что Лэнгдон работал на износ и как итог прибегнул препаратам. Что во всём виноват сам Робби. Как он мог так поступить? Робби же так ему доверял как себе, готов был помочь с ординатурой, давал ему самых лучших пациентов, видя, как Лэнгдон рвётся работать и полон энтузиазма. И как Фрэнк его отблагодарил за все эти годы работы бок о бок? Обвинил в своей зависимости, вонзил нож в спину в и без того сложный день, словно это могло что-то исправить. Уже в момент, когда ординатор ответил усмешкой на вопрос Робби, всё стало понятно. Как он мог? Нет, ладно, очевидно, что как-то смог, так ещё и смог скрывать это бог весть сколько. Но почему он не подошёл к Робби? Не поговорил, не сказал, что не справляется? Лэнгдон подсел на бензос, а Робби даже не заметил. Робби доверял ему, чуть ли не как самому себе, готов был помочь и с ординатурой, и в работе. Никогда ни в чём не отказывал. И все замечали этот фаворитизм, эти дружеские «дай пять» и прочее. И всё равно ведь предал. Да-да, зависимость это – хроническое, рецидивирующее заболевание головного мозга, характеризующееся компульсивным поиском и употреблением вещества, потерей контроля над его приёмом и возникновением негативных эмоциональных состояний при его отсутствии [5]. Это понятно, как понятно и то, что и Лэнгдон не виноват. В зависимости, в принципе, виноватых нет, только пострадавшие. Но он скрывал это от Робби. Тоже ладно. Все что-то скрывали или скрывают от Робби, хотя если это и выяснялось, то брали на себя ответственность, не юлили и не сыпали упрёками. Но Лэнгдон пошёл по более понятной и протоптанной дорожке – это же так легко и просто обвинить своего заведующего в собственных проблемах. Как будто он не понимал, что подставляет не только себя и всё отделение, но и Робби, как будто не понимал, почему Робби просто не выгнал его взашей, а не накатал жалобу. А что было бы, если бы жалоба пошла в медицинский совет? Дальше – суд со свидетельскими показаниями, внутреннее расследование, и Робби как заведующий получил бы выговор за недосмотр, а возможно, и отстранение от должности. Но Робби не хотел этого – даже ради такого, как Лэнгдон, рисковать своей карьерой и репутацией отделения было слишком. Поэтому он проглотил обиду и дал Фрэнку шанс. Пока его видеть не хотелось, но, может, через месяц-другой всё изменится, изменится Лэнгдон или сам Робби. Из-за угла наконец выглянула улица, ведущая к больнице. Робби не заметил, что всё это время короткие, прерывистые вдохи сменялись слишком долгими паузами. Дёсна неприятно саднили от плотно сжатой челюсти. Кулаки сами собой сжались в карманах зипки ещё сильнее, плечи незаметно ссутулились, делая его похожим на сжатую пружину, готовую вот-вот лопнуть. Да уж, а это он ещё и до работы не дошёл. Выдох. Последний гитарный риф в наушниках плавно уходил вдаль, начиналась рабочая смена. У входа в триаж сгрудилась разнородная толпа: кто-то из врачей и медперсонала вышел перевести дух, некоторые пациенты тоже стояли, обмахиваясь чем попало. Внутри, видимо, было не продохнуть. На удивление Робби, в приёмном он насчитал не так много недовольных лиц, как следовало ожидать. Вокруг не сновали медсёстры, значит, ничего критического. Хоть бы эта смена была поспокойней. На почётном стенде подсвечивались всё те же лица; особенно сегодня не хотелось на них обращать внимания, хотя взгляд готов был привычно зацепиться за до боли знакомое лицо, кротко улыбающееся откуда-то с левой стороны. Не оборачиваясь, Робби прошёл мимо, перехватывая потяжелевшую лямку поудобнее. Отовсюду раздавались приветственные выкрики. Маттео, теперь работающий в ночь, первым пожал руку. Лена приветливо улыбнулась сквозь очки, держащиеся на краю носа исключительно из вредности. – Наконец-то, а то я уже думал, что ты помер, – Джек Эббот, несмотря на свой протез, умел быть бесшумным, иногда заговорщически начиная пространную беседу, словно появившись из воздуха. – Не дождёшься, – улыбку было сложно сдержать от дружеского подкола, как было сложно не похлопать в ответ по спине в объятии. Ага, как же, главное, чтоб не на смену Джека выпала честь соскребать Робби – или то, что от него останется – с асфальта. Расходитесь, леди и джентльмены, тут не на что смотреть, Питтсбургская травматологическая больница будет продолжать работать согласно штатному расписанию. Но раз Джек шутил, значит всё было нормально, в чём Робби и сам убедился, уже сбросив рюкзак под своё кресло, тут же принимаясь за обход на пару с оживлённым Эбботом, продолжавшим разбрасываться колкостями и отвечать на флирт пациенток. Дон Жуан хренов. Ловко нацепив очки, оставленные в прошлый раз на рабочем столе, Робби принялся внимательно изучать показатели, данные анализов, анамнезов всех тех, кого им передавала ночная смена. Джек лавировал между палатами, чуть ли не пританцовывая, и Робби не находил причин для такой радости на рабочем месте. Что, всё-таки отремонтировали пятую травму? Как раз Джеку и приходилось активнее многих скакать между палатами, ведь они лишились целой койки. Надо проверить ещё один закрытый перелом, пара мальчишек разбили лоб на велосипедах, старушка со сломанной ключицей… Пятая палата всё так же маячила в конце коридора – окна запечатаны, все проходят мимо, словно её и не было вовсе. Значит надо будет разобраться ещё и с рабочими, которые, если Робби не изменяла память, должны были именно сегодня прийти и убрать оттуда весь строительный мусор. Не забыть бы. Рассуждения Робби, подхватившего рабочий ритм и наконец нашедшего своё место в этом вихре врачей и пациентов, снова прервал Джек, который уже направлялся к выходу с перекинутой через плечо армейской сумкой. Ещё одно дружеское похлопывание по плечу и очередной подкол: – Надеюсь, ночью мне будет куда возвращаться на работу? – Да-да, спокойной ночи. Иди уже, – ещё одна улыбка, расползающаяся по лицу, и жест в сторону выхода. В ответ – палец вверх и шествие к дверям с видом победителя. Ночные бродяги, как же. Скорее адреналиновые наркоманы, как и их предводитель. Работа не ждёт, а со строителями он разберётся, когда они сами приедут. Нужно решать проблемы по мере их появления. Вдох. Робби плюхнулся за рабочее кресло, тут же крутанувшись в сторону родимого компьютера. Надо бы просмотреть документацию на сегодня и полную картину отделения – карты переведённых за ночь, сверка графиков дежурств, но сегодня от этой тягомотины даже не сводило челюсть. Выдох. Наконец-то он был в своей стихии. Здесь не было грязной посуды, оглушающей тишины ночного дома, обвинительных лиц из кошмаров и крови жертв масс-шутинга, словно навсегда отпечатавшейся на руках. В ПИТБ было стерильно и светло, никаких кошмаров по углам не пряталось, а жужжащая толпа отлично помогала сосредоточиться на работе. Здесь Робби был кому-то нужен. Он мог помочь, на него полагались, он был значим. В утренней почте не было ничего достаточно значимого, результаты прошлых тяжёлых пациентов оставляли желать лучшего, но по крайней мере это была уже не забота Робби, а значит не забота неотложки. Мимо просвестело фиолетовое пятно, даже не оглянувшееся в сторону своего заведующего. Робби поправил очки, чтобы повнимательнее посмотреть на Викторию Джавади, которая неслась к палатам с озабоченным видом и выражением вселенского отвращения на лице. Рядом Дана что-то в очередной раз втолковывала медассистентам, и лезть к ней с вопросами было бесполезно – надо идти самому. Робби мог избегать Уитакера – который либо уже пришёл, либо скоро появится – сколько угодно, в отличие от своих прямых должностных обязанностей. Скрипнуло колёсико стула, очки оказались в кармане хирургички. Он может вообще не думать о нём, если постарается. Что там было у Джавади? Робби застал Викторию, судорожно просматривающую карту пациента в состоянии острой диареи, которая не прекращалась уже два дня. Она уже успела ляпнуть что-то про «инвазивный амебиаз» [6] и «стрессовый СРК» [7], пока он не ткнул её носом в простой электролитный дисбаланс. – Сначала калий, Джавади. Потом всё остальное, – бросил Робби раздражённо, постучав пальцем по строке с электролитами. – У него тяжёлая гипокалиемия. Видишь нарушения на ЭКГ? Она только виновато сглотнула, глядя на уплощённый зубец T и выраженную U-волну, и умчалась проверять электролиты и собирать недостающие анализы [8]. Случай был не смертельным, но сложным: пациент поступил с банальной диареей, а в итоге требовал исключения целого спектра патологий – от инфекционной до антибиотик-ассоциированной, и Робби знал, что Виктории придётся попотеть, собирая полный анамнез. Он остался стоять, чувствуя, как где-то под рёбрами закипает глухое раздражение, направленное даже не на неё, а на себя. Мог бы сказать и помягче. За Викторией, чья ошибка в разгадывании гастроэнтерологического ребуса чуть не стоила ещё одного лопнувшего сосуда в глазу Робби, последовала по-странному резвая Мохан, чуть не врезавшаяся Робби прямо на выходе из палаты. А за ней – Мэл, сосредоточенно проверяющая травмы у двух мальчишек, решивших прокатиться, как циркачи, пирамидой на велосипеде и заработавших разбитые лбы. Параллельно она успокаивала их мать, обмахивающуюся платком от волнения. Легко гаркнуть за прошляпенные анализы – и как это можно умудриться не заметить, когда всё на ЭКГ крупными буквами написано, – легко не ответить на извиняющийся взгляд и оставить в палате, дав указания. Никому не просто. Пускай старается лучше. Вдох. Выдох. Пока всё было стабильно и спокойно, нужно воспользоваться этой возможностью и найти баланс среди тех, кого не нужно срочно интубировать. Рассуждения можно оставить на потом. Всё потом, потом. Робби всё равно решил проконтролировать работу Кинг – какое-то зудящее чувство в темечке не давало покоя. И вот пожалуйста: он заметил, как она мельком глянула на монитор и пропустила, что отец мальчишек, сидевший в углу, стал неестественно бледным и покрылся холодным потом – классические признаки предобморочного состояния [9]. Робби чуть придержал её за локоть, головой указывая в сторону пациента: – Доктор Кинг, измерьте давление и пульс, у него, похоже, липотимия, а не просто переживания за детей. Мэл отрешённо кивнула, с грустью сжимая губы, и тут же развернулась к отцу семейства. Со стороны мать запричитала ещё сильнее, а мальчишки злобно захихикали, словно увидели что-то смешное. Робби мысленно выдохнул – ещё одна ошибка, которую он успел предотвратить. С чего вообще такая рассеянность? Снова волнуется о сестре? Свои проблемы надо оставлять дома, а на работе – работать. И всё-таки странный сегодня день. Все ведут себя не как всегда. Не к добру всё это. И доктор Мохан, которая обычно двигалась плавно, если не сказать со скоростью тихоходки, сегодня просто летала по коридору, чуть не сбивая с ног санитаров. В короткой передышке между пациентами Робби заметил, как она дважды прошла мимо одной и той же палаты, не заходя, хотя по графику должна была проверить после операции. Подхватив её под локоть так, что она всё равно по инерции отбросилась в сторону движения, он спросил про того бедолагу из второй на что получил изумлённый взгляд, словно она впервые об этом слышала. Они вместе зашли в палату, и пока Самира ошарашенно моргала, глядя на чуть промокшую повязку, Робби сам проверил дренаж. К счастью, ничего критичного – просто серозное отделяемое [10], но наблюдать надо было тщательнее. Ещё один расстроенный взгляд, ещё одно чувство разочарования и странного поражения. Что-то её тревожило, но Робби не стал спрашивать – не его дело, пока она не навредит. Легко сорваться сначала на Викторию за невнимательность, потом на Мохан. Легко вымещать свою агрессию на всех, кроме как на свой главный источник проблем – себя самого. Не думать об этом, не думать о проблемах, которые должны оставаться за стенами больницы. Он работает. Он занят. Ему нет до этого дела и нет времени. Нет времени рассуждать, что он срывался и срывается на всех, кроме Уитакера. Одному ему он практически не показывает себя настоящим, – эгоистичным, вспыльчивым, лицемерным, отталкивающим, сдавшимся – а даёт на откуп только образ наставника-профессионала, всегда собранного и честного. А такого ли собранного? Он ведь врал всем и без разбору. И обманывал в первую очередь самого себя, стараясь охотно поверить в собственную ложь, упоённо и взахлёб оправдывая её в своей голове, слушая и слушая непрекращающиеся выдумки, словно он защищается от кого-то, и доходя до того, что уже никакой правды ни в себе, ни кругом не различая. Нет времени на очередные рассуждения и самокритику. Он на работе. Он работает. И ведь за всё то время, пока Робби направлял, смотрел, учил, задавал вопросы и подсказывал никто даже не забежал в палату с криками, что везут какого угодно тяжёлого пациента. Что-то опять показалось не таким, как обычно, хотя смена начиналась на удивление нормально, – Робби не окучивали с разговорами о проблемах с финансированием, не ходили по пятам с молчаливой просьбой, не напоминали про его обещания, которые он не хотел соблюдать, – что в любой другой день было бы даже хорошо, но именно сейчас это ощущалось странно подозрительно. Тревожно. В ожидании чего-то. Хотелось верить в лучшее, но опыт услужливо напоминал, что стоит ждать подвоха, и если не вечером, то уже вот-вот их ждёт очередной аврал. Хоть бы не накаркать. У одиннадцатой палаты, где только что проверяли дренаж, удобно поставили новый санитайзер. Робби машинально нажал на помпу, и на руку шлёпнулся прохладный антисептик, почему-то заменённый с химозной лимонной отдушки на обычный, без запаха. Он тут же растёр его по рукам. Робби выжидательно повертел головой по сторонам. Действительно, никто не спешит подскочить с криками о помощи. Ладно, может, бывает и на их улице праздник. Что там дальше было? Надо бы спросить у Даны. Разворачиваясь в сторону сестринского поста, Робби наткнулся взглядом на до боли знакомую кудрявую макушку, что-то изучающую на табло. И снова первым, что бросалось в глаза Робби, были именно его волосы. Этот ёбаный маллет прямиком из нулевых, обязательно с завихрушкой где-то у горла хирургички, который только добавлял Деннису сто очков к привлекательности. Какая, к хренам, привлекательность? Он же искал Дану. Мысль о том, что Дана стоит у стойки, о чём-то говоря по рабочему телефону, уже вся в работе и карандашом в волосах, не успевает даже сформироваться, как сбоку подскакивает Джавади: – Доктор Ма… Робби! Я проверила калий, как вы сказали, – запыхавшись, она тычет в бумажку с анализами в руке, – но у него ещё и лейкоциты зашкаливают, а в кале токсины клостридий, наверное, псевдомембранозный колит, я не уверена... Очки снова покидают нагрудный карман, устраиваясь на носу и подчёркивая текст на листке. – Да, ванкомицин перорально и отменяй все антибиотики, что ему кололи до этого [11]. Виктория часто-часто закивала, внося назначения. Собственный взгляд, нет-нет да и соскальзывал повыше, к сестринскому посту. Туда, где к знакомой макушке подскочила Сантос. Видимо, они вдвоём только пришли на смену и смотрят на предстоящее на сегодня. Уитакер разворачивается, давая с такого расстояния рассмотреть его профиль, на лице угадывается та же возмущённая улыбка, какая обычно бывает от шуточек Сантос. – Да, да, ванкомицин, конечно, – подмечает Робби, неотрывно глядя перед собой поверх очков. – И контроль электролитов каждые шесть часов [12]. Не надо отвлекаться. Джавади молодец. Сразу всё подметила. Глаза сами собой, почти как магнитом, прилепляются не только к копне тёмно-русых волос, но ко всему Уитакеру. Почему он вообще всегда так цеплялся именно к его волосам? Часто ведь именно их и замечал в переполненных коридорах, именно по этим аккуратно уложенным кудряшкам подмечал Уитакера. Издалека их было виднее всего. Да и при приближении лицо Денниса, как и лица многих, постепенно расплывалось, оставляя черты неясными, и только они оставались основным фокусом для Робби, который пытался всмотреться в размытое лицо Уитакера, стараясь при этом не щуриться. Макушка, до этого мельтешащая поверх документа, от которого Робби старался всё-таки не отвлекаться, хотя, наверное, и Джавади со стороны заметила, что он слушает её только вполуха, взяла планшет и направилась куда-то к южным палатам, огибая пост. Уитакер Робби так и не заметил. Робби не может не улыбнуться, снова убирая очки в карман, когда Виктория так же, как подскочила, стремительно разворачивается, убегая с его утверждённым планом лечения. Снова поворачивая голову в сторону, Робби видит уже спину Уитакера. Сантос шла чуть впереди, только гулька подпрыгивала при шаге. Робби подошёл у центральной стойки, упершись руками в край столешницы и вслушиваясь в окружающий больничный гамон. В коридорах стоял привычный гул: зазвонил телефон на сестринском посту, пищали мониторы, кто-то надрывно кашлял в третьей палате, а санитары волокли на КТ скрипящую каталку. А ещё был Деннис. Ден-нис. Простое имя такое, пустячковое даже. Не простое и не сложное. Обычное. Одно из имён, которых ты слышишь по сотню раз на дню, даже не обращая на это внимания. И почему он вообще вспомнил про имя? Обычное же имя. А, точно, это у Джавади чуть не вырвалось непривычное «доктор Майкл». Своё имя Робби не любил. Не было в его жизни места никакому Майклу. Робби, когда кто-то зовёт с другого конца зала, когда Джек похлопывает по руке, когда Дана ворчит, – да. Михалку – вспомнилось добродушное «Michałku, czemu jesteś taki rozczochrany?» [13], которое он то и дело слышал в детстве – Миша, даже Мишек – ещё куда ни шло. Бабуля звала его Мишек, когда он, будучи мальчишкой, раскромсал внутренности подаренного плюшевого мишки, чтобы посмотреть «а что внутри». Бабушка тогда готова была дать ему по ушам, но в итоге только рассмеялась: «Michałek, ty jesteś prawdziwym lekarzem!» [14]. Но Майклом его почти никто не звал. Даже Джек перестал так его называть ещё на первом году ординатуры, сейчас используя это, чтобы разве что позлить. А теперь Робби поймал себя на том, что, может быть, только может быть, ему действительно хотелось услышать это имя из чужих уст. Из уст Денниса. Два простых слога, твёрдый конец с языком у нёба. Может быть, он один раз случайно ошибётся. И тогда Деннис скажет: «Майкл». Просто так. Случайно и без повода. Деннис бы смог сделать даже его имя таким особенно звучащим, таким красивым, таким правильным и приятным. Он мягко выдохнул бы «Май-кл» – два слога, к концу губы складываются в клацающее «кл» – тут же исправляясь и в смущении закусывая губу. Робби бы усмехнулся, опустив голову, в этот раз прощая ему такую оплошность, ликуя в душе и смакуя этот звук. Он бы его даже не стал отчитывать – сделал бы вид, что ничего страшного, ведь все совершают ошибки. Дана, наконец положившая трубку, повернулась к нему с какой-то таинственной усмешкой. Такой, когда она знает что-то, что Робби только предстоит услышать. Не отвлекаться. – Ну наконец-то. Звонили по поводу пятой травмы. Она выжидательно молчит. – Ага. Ну и? – спрашивает Робби, отвлекаясь от изучения табло. Руки сложены на груди. Ох, и не нравится ему всё это. Стройные трёхцветные табличные ячейки подсвечивали имена каждого врача напротив диагнозов, палат и статусов пациентов [15] . Система сама распределяла нагрузку, но Робби всё равно пробегал глазами по списку, проверяя, кому и когда нужен обход. Пойдёт по степени тяжести. Значит, первым будет закрытый перелом у Маккей в двенадцатой. – Сегодня они снова не приедут. – Просто какой-то цирк, – рука сама тянется к лицу, привычным движением растирая кожу. А это только самое начало смены. – Не вешай нос. Уверена, что и мы дождемся своей бригады Боба-строителя. Робби не смог сдержать горькой улыбки. Вот умела же она разбавить такие моменты. Дана последний раз окинула его взглядом, тут же отворачиваясь куда-то в сторону. Маккей, двенадцатая, закрытый перелом. Робби только поворачивается к палатам, как со стороны входа раздаётся кажущийся оглушительным скрип колёсиков каталки. Парамедики кричат про укус собаки и глубокий порез с риском бешенства, и чей-то бас перебивает их возмущениями про «чёртову псину» вперемешку с матом. Всё-таки накаркал. Помяни чёрта. Робби бросился к каталке, краем глаза заметив, как к ним уже спешит Уитакер в полном комплекте СИЗ, только поправляя защитный щиток для глаз [16]. Грузный усатый мужик, чем-то напоминающий до глубины души возмущённого моржа, громко гневно причитал, сотрясая пальцем и указывая на перебинтованную ногу. Парамедики шли по бокам от каталки, уже поднимая глаза к потолку. Видимо, они-то больше всех были рады передать этого буйного. Робби взял второй набор защиты у подбежавшей медсестры, на ходу застёгивая маску. Когда пациент повернулся уже в сторону Робби, до этого повозмущавшись каждому, кто подошёл хоть чуть ближе, чем на пару метров, изо рта пахнуло ацетоном [17]. Робби переглянулся с Деннисом. Парень кивнул, улавливая намёк – он точно знал, что делать. Они быстро перемещаются в первую травму, пока пострадавший продолжал саботировать своё лечение. Робби шёл рядом, держась чуть позади. Вблизи Деннис выглядел чарующе. Аккуратно уложенные кудряшки, которые Робби теперь мог видеть совсем близко-близко, – наклонись он чуть правее и вперёд, задел бы – смирно лежали на голове. Наверняка перед сменой он выверенно, одним педантичным движением, поправлял мини-расческой завитки, как Робби видел однажды. От дальнозоркости мало что можно разглядеть настолько близко, Робби вообще старается не работать без очков в такой ситуации, но надевать их сейчас нет смысла. Он же просто анализирует, да. Просто смотрит и подмечает. Подмечает, насколько Деннис посвежевший, будто бы даже держащий голову выше, чуть подкачавшийся от работы и беготни в уличной бригаде (к которой, как Робби знал, ему подбила присоединиться Киара), набравший форму, да так, что мог переложить дородного мистера Раша на койку, даже не покраснев от напряжения, тут же приступая к изучению раны. Подмечает, как отрастающая чёлка прикрывает проступающую морщину промеж лба. – Доктор Робби, – сказал Деннис, надавливая стерильным тампоном на края раны, чтобы оценить глубину. – У него сильное загрязнение, видны частицы земли. Нужно промыть и, возможно, дебридмент [18]. – Позови Гарсию, – кивнул Робби. – Пусть посмотрит, нужно ли иссекать нежизнеспособные ткани. – Меня звать не надо, – тут же раздалось со стороны входа. Гарсиа бегло осмотрела рану и провела пальцем по её краю, оценивая подвижность тканей, что вызвало возмущённое шипение со стороны чуть подуспокоившегося мистера Хантера. – Ушивать буду я. У тебя, Уитакер, руки для другого, – многозначительно добавила Гарсиа. – Например, чтобы держать его за ногу, пока вы работаете? – усмехнулся в ответ Деннис. Гарсиа фыркнула, но уголки губ дрогнули. От такого Принцесса, уже проверявшая уровень глюкозы экспресс-тестом, выразительно выгнула бровь. Деннис же просто пропустил её выпады мимо ушей, привычно усмехнувшись, аккуратно обкалывая края раны лидокаином [19]. Подождав минуту, пока анестетик не подействовал, Гарсиа взяла скальпель и иссекла нежизнеспособные края раны, удаляя частицы земли и размозжённую ткань. Мистер Хантер зашипел сквозь зубы. Гарсиа работала молча и сосредоточенно, не обращая на него внимания. Наверное, он даже со стороны этого особо не замечал, не замечал как раздался в плечах и как напрягаются литые мышцы, когда он складывает руки на груди, то и дело сталкиваясь с прохожими в коридорах или задевая дверные косяки. В этих отточенных движениях нетрясущимися руками, которые явно знали, что делали, и действовали быстро, твёрдо и неотступно, было сложно угадать затюканного, чахлого студента, который пришёл в Питт на практику всего восемь месяцев назад, и боялся неправильно переложить пациента, а теперь без колебаний промывал загрязнённую рану под давлением из шприца, после чего обработал её края повидон-йодом, только оборачиваясь в сторону Робби, раздававшего команды и задающего вопросы мистеру Рашу. Так хотелось провести рукой по этим кудряшкам. Они действительно насколько мягкие, какими выглядят? Не отвлекаться. В то же время, вспоминая свою бытность студентом, было немудрено, что Деннис выглядел как побитая мышка – наверняка не доедал и не досыпал. Через минуту Гарсиа отступила, кивнув Деннису: – Обрабатывай дальше. Медсестра принесла шприц с HRIG. Робби проверил дозу – двадцать МЕ на килограмм, по весу пациента вышло примерно две тысячи шестьсот МЕ – и кивнул Деннису, передавая шприц. Короткое прикосновение пальцев сквозь нитриловые перчатки. Деннис начал обкалывать рану, пока Робби стоял рядом, контролируя технику: – Глубже. Остаток – в ягодицу, но не ту, где будем делать вакцину. Деннис делал всё уверенно, не споря с Гарсией, которая стояла рядом, ожидая, пока он закончит с иммуноглобулином [20], хотя поселившаяся обида угадывалась в плотно сжатых губах. С каких это пор он вообще начал обращать внимание на чужие мимические изменения? Деннис вечно так делает – поджимает губы, и неважно, сказал он что-то, собирается сделать или просто думает. И чего Робби так к нему прицепился? Почему так внимательно смотрит на Уитакера? Ну конечно. Он не хочет повторения судьбы Лэнгдона, когда он недосмотрел за человеком и понял, что ему нужна помощь, лишь когда стало слишком поздно. С Деннисом он такой ошибки допустить не мог. Подозревать Денниса в чём-то эдаком не приходилось, но лучше поглядывать. На всякий. За Лэнгдоном он тоже думал, что досматривать не надо. Вот и досмотрелся по итогу. Или это ещё одно оправдание? Как минимум для собственной трусости и несостоятельности. Ты же должен быть врачом, наставником в конце концов, а вместо этого думаешь о том, как хотел бы услышать собственное имя из его губ. Захотелось спросить, что делать в таких ситуациях, но Робби передумал, зная, что Уитакер ответит безошибочно. Впрочем, одну маленькую деталь стоило уточнить: – Что с графиком вакцинации? – День ноль, затем через три, семь и четырнадцать дней, – ответил Деннис, не задумываясь. – Плюс столбняк и антибиотики. – Молодец, – сказал Робби, и это вырвалось раньше, чем он успел подумать. Рука сама поднялась навстречу плечу, но он вовремя одёрнул себя. Деннис поднял глаза. Их взгляды встретились на секунду. Робби быстро отвернулся. Когда Деннис закончил, Гарсиа тут же подошла ближе, накладывая несколько свободных швов, чтобы стянуть края, но не закрывая рану полностью и оставляя место для дренажа [21]. – Ну что, мистер Хантер, – сказал Деннис, заканчивая с повязкой, – дальше вас переведут в палату. По крайней мере, до тех пор, пока вы снова не решите поспорить с дворнягой. Робби усмехается, чуть опуская голову. Гарсиа кривится от такой шутки, направляясь к выходу. Мистер Хантер возмущённо краснеет, явно сдерживая очередной всплеск негодования, но его уже увозят в другую палату с капельницей физраствора для гидратации и инсулином для коррекции сахара [22]. Поднимая голову, он встречается с Уитакером взглядом. Тот смотрел так нахально, но тут же отвернулся, занося что-то в планшет – видимо, фиксирует назначения и время введения иммуноглобулина – и не обращая на Робби никакого внимания. Он прятал от Робби трогательно сошедшиеся брови, словно перевёрнутые глаза с отчётливыми, но уже не так бросающимися мешками под ними. Если что-нибудь про то, что осталось неизменным, так это желание Денниса получить его, Робби, одобрение. И желание Робби похвалить Уитакера. Потрогать. Дотронуться совсем немного – плечом к плечу через ткань, стоя рядом или совсем кусочком голой кожи, локтем, к примеру. У Робби получалось со временем сводить такие даже неочевидные прикосновения на нет, как бы он ни старался удержаться от них. Надо держать дистанцию. Надо оттолкнуть его, пока этот мальчик с амбициями не разглядел в нём того, кого Робби сам в себе ненавидел. Но, сука, как же тяжело было не касаться. Он не должен позволять себе даже эти небольшие способы дотронуться до Уитакера. Ему нужно держаться подальше. Держать дистанцию со всеми, а с этим интерном в особенности. Прикосновения были противны, нежелательны и лишни в большинстве ситуаций. Но не с Деннисом, трогать которого хотелось везде, а противостоять своим желаниям получалось с большим трудом. И ведь проблема была не в том, что Робби трогал Денниса, а в том, что тому это явно нравилось и он был не против. Он не отшатывался, не делал никаких комментариев, даже втихомолку не шёл к эйчар с заявлением о харассменте. Нет, он улыбался, как сейчас, шутил, вёл себя максимально корректно на рабочем месте и, как Робби иногда точно мерещилось, потому что правдой это быть никак не могло, даже льнул к самому Робби, не прерывая едва ощутимого прикосновения. Робби, ты зашёл слишком далеко. Ещё есть время остановиться. Но останавливаться не хотелось. Робби сжал руки на груди посильнее. Вдох. Он больше здесь не нужен. Деннис и дальше отлично справится. Не смотреть на него дольше положенного, не класть руки на плечи, не класть ладонь на лопатку, не трогать вообще. Выдох. Когда-то Деннис что-то говорил про темп крысиного бега, а теперь он сам был похож на грызуна, подумал Робби, только не на крысу, а на мышку. Жалостливую такую. Глаза – как у хомячка с того фото, которое Дана показывала из общего чата ординаторов, где Уитакера, конечно же, не было. И от этого идеализированного, чистого взгляда, которым Уитакер на него смотрел, становилось тошно до зуда в рёбрах. Уитакер искренне считал его образцом для подражания. Ложный, блядь, кумир. И всё же не получается не смеяться над шуткой, не улыбаться одобрительно, когда Уитакер действительно старается, действительно делает всё правильно, действительно помогает. Робби остаётся только надеяться, что это выглядит максимально профессионально с его стороны. В общем, впечатления от Денниса, прошедшего путь от первого впечатления в качестве маленького стукача, до толкового интерна, вот-вот готовящегося получить бейджик врача, сильно изменились за эти восемь месяцев. В глазах самого Денниса всё выглядело иначе. Казалось, что Робби видел в нём нечто большее, чем просто многообещающего интерна. И Деннису действительно хотелось в это верить. Деннис, заканчивающий обработку раны, надеется, что этот взгляд что-то значит. Что эти прикосновения что-то значили. Но ему всё ещё нужно работать. Не отвлекаться, да. Сейчас он должен сосредоточиться на пациенте, на том, чтобы не упустить ничего. Нужно стараться усерднее. Работать быстрее, чётче, не ошибаться. Он не растяпа, не копуша, как бы Тринити ни подшучивала сегодня утром у стойки, когда он изучал фронт работ. Надо работать, не мельтешить, чтобы не оплошать или хотя бы надеяться, что никто этого не заметит. Никто, и доктор Робби в особенности, только-только так тепло ему улыбнувшийся, а до этого задумчиво сверлящий затылок Денниса. Это ведь ничего не значит, верно? Деннис наконец нашёл своё место. Он нужен здесь. Он должен быть здесь. Тут до него есть дело. И ему надо изо всех сил стараться, чтобы дальше так и было. Надо оставаться полезным. Нужно сосредоточиться. И он сосредоточился, не замечая, что Робби наблюдает за ним, подмечая каждую мелочь. Деннис работал вдумчиво, не желая отставать от других. Он не то чтобы стал всеобщим любимчиком – он всё ещё сторонился сборищ после смен, появляясь там не так часто, но чуть что готов был помочь с чем угодно и не юлил. Мог таскать что-то тяжёлое, чему Дана не могла нарадоваться, приводя Денниса в пример отлынивающим медбратьям. Пылкий, пытливый ум. Всегда свежий и подобранный, как с иголочки. Амбициозный, хотя иногда кажущийся каким-то нервным, но Робби списывал это на мягкие черты лица и большие глаза, которые заставляют его выглядеть гораздо ранимее. Дверь палаты приоткрылась – кто-то из медсестёр заглянул с вопросом. Робби, наконец, оторвал взгляд от Денниса. Он был нужен в другом месте. Робби развернулся и вышел, чувствуя спиной чужой взгляд. Не думать об этом. Рядом шла та же медсестра, которая спросила его из палаты. Сосредоточиться. После первого поступившего на смене всё покатилось в привычном темпе – перед глазами мелькают цифры показателей, нужно переключаться между разными пациентами, успевая краем глаза проверять, как идут дела у ординаторов, ставить подписи в картах. Кто-то ждал его решения по выписке, кто-то – по госпитализации. Нет времени на передышку – она и не нужна, когда можно наконец почувствовать себя на своём месте, а тревога, извечно грызущая и давящая изнутри, находит выход в постоянном контроле, ведь ему нужно знать всё про всех и всегда, чтобы эффективно справляться с работой. Управлять чужими руками, задавать вопросы, вести, учить – вот что он может делать по-настоящему хорошо. Но в какой-то момент шум больницы неизбежно начинал давить. Капать по капельке, сначала совсем незаметно, как из неисправного крана, починить который всё не дойдут руки, а после как постоянный фоновый шум – раздражающий, но привычный. В какой-то момент этот шум всегда перевешивал. Нужно было выдохнуть. Перекусить, выпить кофе, переброситься парой ехидных фразочек с Даной. Переключиться. И потом снова вернуться в бой. Всё будет нормально, Робби ещё может работать. Он должен. Настенные часы показывали, что время едва-едва перевалило за полдень. Пока нормально ещё. Отдохнёт попозже. Например, сейчас, когда есть возможность снова подойти к сестринскому посту, перевести дыхание. Наверняка уже пришли анализы на сахар, и надо будет сказать мистеру Хантеру о диабете – но это уже забота Денниса. Робби просто проверит, как тот держится, и при необходимости подстрахует. На стойке для зарядки отсутствовал один планшет да и Денниса поблизости не было. Робби вошёл в палату, практически беззвучно и остановился в дверях, когда Хантер как раз крыл Уитакера матом. Он не вмешивался – дал пацану самому выровнять ситуацию. Деннис, хоть и запинался поначалу, в итоге разложил всё по полочкам: вакцинация, уколы, график, а потом аккуратно подвёл к диабету. Хантер сперва хорохорился, но быстро сдулся, услышав про гангрену и сепсис. Пора бы вмешаться. Робби забрал у Денниса планшет, глянул анализы – гипергликемия на фоне стресса, всё как обычно – и подхватил разговор, чтобы Уитакер не мялся, направляя его к выходу. Выходя из палаты от шокированного своим диагнозом мистера Хантера, хотя Робби успокаивал его, как мог, он знал, что должен сказать что-то резкое – Деннис чуть не упустил момент с сахаром. Как он мог так налажать с пациентом? Отлично же успокоил его при поступлении, а потом завернул куда-то не туда, начав с бешенства, а не с гликемии. Надо было вмешаться сразу. Хотелось сократить расстояние. Он только заносит язык к нёбу, чтобы произнести мягкую «д» – спинка поднимается для мягкой согласной, он почти выдыхает струю воздуха, но тут же останавливает себя. – Отлично сработано, – сказал Робби, подойдя ближе, всё ещё потирая руки после санитайзера. – Но в следующий раз сначала стабилизируй сахар, потом пугай бешенством. Иначе он уйдёт в гипогликемию прямо у нас на глазах. Робби сделал шаг назад, убирая руку, которую неосознанно занёс над плечом интерна. И всё. Без привычного повышения голоса, без того яда, который он сегодня выплеснул на Джавади и Мэл. Деннис, видимо, заметил что-то в его взгляде или, может быть, понял, как Робби только что чуть не опростоволосился. Но Уитакер стоял смирно, слушал внимательно, не упуская ни слова, взглядом спускаясь не ниже груди Робби. Даже если во взгляде Денниса и было что-то такое, что заставляло хотеть сблизиться, он не может позволить себе надеяться на мнимое счастье. Не может себе позволить перейти с «Уитакера» на «Денниса» просто так. Нет смысла сокращать эту дистанцию. В особенно хреновые дни Робби мог несколько раз на кого-то сорваться. Но не на Денниса. Со временем он и сам не заметил, как привязался к пацану. Стал ценить его больше. Исключительно с профессиональной стороны, конечно же, ничего больше. Он не мог этого допустить. Конечно, он замечал ответные пристальные взгляды, мимолётные движения. Надо было оттолкнуть его от себя, показать, что на такого, как Робби, времени тратить точно не стоит. Что перед ним в таком молодом возрасте открывается столько возможностей, столько шансов и потенциальных ошибок. Робби просто не хотел стать одной из них. Робби ненавидел себя за это. Почему он может рявкнуть на любую медсестру, на ординатора, на парамедика, но на Уитакера? Он прекрасно знал ответ: потому что не хотел, чтобы Деннис увидел его таким. Деннис всё ещё считал его образцом, идеалом, и Робби не мог разрушить эту иллюзию. Не сейчас. Он уже разваливался на части, и если бы Уитакер увидел его настоящего – вспыльчивого, эгоистичного, сдавшегося – то всё, ради чего Робби старался, пошло бы прахом. А Робби не мог этого допустить. Потому что, может быть, только может быть, он хотел, чтобы у Денниса осталось хоть что-то хорошее после его ухода. – Я просто хотел, чтобы он понял серьёзность… – начал было Деннис. – Он понял, – Робби кивнул, снова складывая руки на груди. – Я уже направил уведомление в Департамент здравоохранения. Дана тоже в курсе. И Деннис, чуть замявшись, добавил: – А, да. Будем надеяться, что собаку найдут. Словно получив какое-то подтверждение, Робби молча кивнул и пошёл дальше, огибая Денниса, чувствуя спиной его взгляд. Не думать об этом. Не сейчас. У всех сегодня какой-то день невезения? Хоть бы это на Робби не перекинулось, уж увольте. Всё шло наперекосяк сегодня, все совершали какие-то простейшие, оттого и глупейшие, ошибки, и уже начинало казаться, что как будто бы специально. Всё чудесатее и чудесатее. Дальше что, нашествие саранчи? А ещё нужно успевать наставлять, направлять каждого из пока ещё интернов, показывать класс даже ординаторам. И желательно не отставать самому, а бежать впереди, быстрее, быстрее, вот сейчас ещё нужно не забыть за анализы. И проверить перелом. И убедиться, что того с болью в груди уже закатили на КТ… Какой же это ад, когда в собственной голове, бардак не меньше, чем снаружи – в его собственном отделении, в его неотложке, где всё по ощущениям словно назло собирается идти по одному месту. Вдох. Выдох. Всё пока не настолько плохо. У них нет аврала. Рабочие приедут потом. Он всё держит под контролем. Никто пока не пострадал. Никого не ударили, в приёмном не падают в обморок. Ну и что, что врачи высокой квалификации ошиблись. Бывает. Ну и что, что у них закрыта одна палата. Одна же, а не десять. И к тому же он давно привык мысленно не обращать на неё внимания – как и Дана, распределяющая палаты, даже не глядя на табло. У них по крайней мере не начинается эпидемия неизвестного происхождения прямо в отделении. Всё в норме. Привык игнорировать то, как от его недовольного цоканья собеседник тут же виновато отводит взгляд, как школьник на ковре у директора. На самом деле всё отлично. Он помог Джавади, они начали лечение, пациент остаётся в стационаре. Пацанята доктора Кинг тоже освобождают палату, а их отец, у которого случилось предобморочное состояние на фоне стресса, получил порцию кислорода, стакан воды и рекомендацию не смотреть, как его детей зашивают, если он так на это реагирует. С Мохан он тоже вроде как закрыл вопрос. Смена только начинается. Ни слова лишнего Уитакеру, ни жеста, ни взгляда – оттолкнуть его так же, как остальных, чтобы после ухода Робби никто не жалел. Он отталкивает методично, без исключений, пытаясь сделать так, чтобы грядущая потеря не ударила слишком больно. Его уход не обойдёт никого стороной, но некоторые, может, и будут рады новому заведующему. А Уитакер? Всё лучшее, что он видит в своём наставнике, – ложь. Тщательно сконструированный образ, давным-давно рушащийся на глазах у всех, кроме него самого. Все видят трещины, все видят, как Робби разваливается по швам, держащимся на честном слове. Все, кроме Уитакера, который до сих пор наверняка видит в нём достойного наставника. Ложный кумир на то он и ложный, что сковырни этот внешний фасад, присмотрись чуть внимательнее, и от него не останется и следа – рассыплется как есть, оставляя после себя только горькое осознание собственной наивной обманутости. Уитакер, который неосознанно заменил собой Лэнгдона. Уитакер, на которого можно было положиться – буквально и метафорически. Рука останавливается на твёрдом плече, невербально говорит «молодец, ты сделал всё правильно», и не нужно даже опускать голову вниз, когда и так знаешь, что встретишь светящийся радостью взгляд – конечно, его же похвалило начальство. Уитакер, который неосознанно стал слишком важен, мысли о котором нет-нет, да просачивались в заваленный рабочими задачами мозг, готовый лопнуть в любую секунду, но даже в самые отчаянные секунды хватающийся за немногое из светлого, до сих пор остающееся в жизни. Мозг, который останавливает руки, вселяющий уверенность, останавливающий рот, дающий ложную надежду. Нельзя. Нельзя говорить, нельзя делать ничего, что можно было бы принять за намёк. Он же спокойно ушёл, когда понял, что все нормально справлялись и без его помощи? Он же не обернулся, даже когда понял, что чей-то взгляд точно смотрел ему вслед? Вот и хорошо. Дальше так и нужно делать. Он уже делает. Просто нужно продолжать в том же духе. На работе можно было отвлечься, потому что вечный темп крысиных бегов, как говорил Уитакер, действительно очень даже отвлекал, переключал внимание со всех личных проблем на проблемы пациентов и врачей. И Робби был рад отбросить всё, что его волновало вне этих стен, чтобы хотя бы в них стать по-настоящему нужным и полезным. Было приятно видеть, что тебя слушают, тебя ценят, к тебе прислушиваются и твоим словом руководствуются. Было приятно быть во главе всего. Да, нести на себе столько ответственности порой было изнурительно, но ответственность Робби и ничья больше, и ему это нравилось. На работе всегда есть кто-то, кто к нему обратится, кому нужна его помощь, кто на него полагается. Это дорогого стоит. Пациенты и их проблемы идут нахрапом, один за одним — только успевай выбирать, посматривать, ставить диагнозы. Девочку-подростка, пришедшую в компании перепуганного семейства и старшей сестры с приступом эпилепсии, выворачивает прямо на пол смотровой. Мужчина средних лет падает в обморок прямо на приёме у Сантос, которая едва успевает подхватить его под мышки, – не сказал ведь, что у него бывают такие приступы, мог бы и предупредить. Бабуля-сердцеедка из дома престарелых, получившая от такой же соперницы вязальной спицей в предплечье, – сидит, шутит направо и налево, пока из руки торчит металлический штырь. Мужичок, с виду прилично одетый, но разящий за версту гнилостным запахом, – оказалось, выскочила какая-то сыпь на руке, которую тот полечил народными средствами, замотал, не трогал, а там своя жизнь началась; теперь его уже везут в операционную, пока заражение не пошло дальше. И так по кругу, до бесконечности. Вернее, до конца смены. Вот и сейчас: когда Робби наконец добирается до Маккей с пациентом с закрытым переломом плечевой кости – на рентгене видно поперечную линию без смещения, можно обойтись гипсом. Но что-то не даёт покоя: кость какая-то подозрительно прозрачная, словно истончённая [23]. Робби просит проверить кальций и фосфор – результаты приходят быстро: гиперкальциемия, фосфаты провалены [24]. Паратгормон? Да, зашкаливает. Первичный гиперпаратиреоз [25], а перелом – патологический, на фоне вымывания кальция из костей. Дальше – стабилизация перелома, перевод в эндокринологию, поиск аденомы и операция [26]. Со своей стороны они всё уже сделали. И так по кругу: один случай тянет за собой другой, анализы, дифдиагноз, решение – и всё это под аккомпанемент простреливающей боли в пояснице, которая снова даёт о себе знать, когда Робби наклоняется поднять упавшую ручку. Выпрямляется, морщась, и уже смотрит на следующие показатели, на следующие лица – до конца смены ещё далеко. Не успевает Робби обернуться, как из открывшихся дверей выкатывается каталка с девушкой-подростком. Бледной от страха, с бешено вытаращенными глазами и поверхностным дыханием, из которого сквозь шум коридора пробивался тонкий, свистящий звук – стридор [27]. Она задыхалась, но её кожа ещё не посинела – цианоз [28] пока отсутствовал. На пути в палату парамедики кричат про инородное тело в дыхательных путях, которое вытащить так и не смогли. Сатурация падала. Грудь сдавило. Воздуха катастрофически не хватало. Робби смотрел, как Деннис вынимает зажимом крошечный свисток из трахеи девчонки, и мир поплыл. Её лицо – расслабленное, беззащитное, с разметавшимися тёмными волосами – точь-в-точь как у той звонкой девчушки, которую он сначала увидел по видеосвязи, а потом уже на операционном столе, и был не в силах спасти. Недостаточно старался, и снова всех подвёл. Конечно, он сделал всё, что мог, даже нарушил собственные правила, но этого всё равно оказалось недостаточно. Джейк с ним не разговаривал ещё четыре месяца. Джейн успокаивала, что ему нужно смириться с произошедшим и «перебеситься», и что Робби он уж точно не обвиняет. Брехня сивой кобылы. Мальчик был достаточно взрослым и умным, чтобы понять: виноват только Робби. Винить в произошедшем больше некого. Робби тоже всё понимал и со своим вниманием не лез. Робби тогда нарушил все протоколы, чтобы спасти её. Он молился всем богам, в которых не верил, делал всё, что мог, но этого оказалось недостаточно. Он смотрел, как монитор показывает плоскую линию, и знал – это его вина. Не успел. Снова всех подвёл. Конечно, не то чтобы он или какой-либо другой врач мог что-то сделать с выстрелом в сердце. Эббот ему это говорил, Дана ему это говорила, он сам себе это твердил из раза в раз, пытаясь найти виновного, хотя сам прекрасно знал, что виноватый смотрит на него поверх криво повешенного зеркала… Блядь, блядь, бляяяяядь. Он опять задержал дыхание. Выдох. Вдох. Девушка судорожно вздохнула, воздух со свистом ворвался в лёгкие, и на мониторе сатурация поползла вверх – 92, 94, 96. На автомате догнал Уитакера в коридоре, положил руку на плечо, сжал – сильнее, чем следовало. Сказал что-то, как ему хотелось верить, подбадривающее, а сам уже не видел перед собой ни Денниса, ни коридора. Деннис обернулся, когда Робби уже уходил прочь. Робби знал, что если сейчас не уйдёт, то просто рухнет. Плечо горело под тканью хирургички – он слишком сильно вдавил пальцы, пытаясь обнять себя, словно цеплялся за единственную опору. Но Деннис не должен был этого заметить. Может, Деннис посмотрел бы на него, уже выходящего из комнаты. В его глазах наверняка читалось бы что-то, похожее на беспокойство. Словно ему есть дело до того, что Робби только что увидел призрака. Словно ему есть дело до того, насколько он измождён. Деннис и сам был измотан. Он вкалывал на износ, надеясь, что это окупится. И теперь, когда ты зарекомендовал себя, когда в тебе уверены, и когда в голове при каждом новом пациенте появляется стройный порядок действий, самое главное – не проебаться. Просто нужно стараться сохранять своё положение и делать всё как надо, и всё будет хорошо. То, что он чувствует, неважно, когда он на работе. Особенно, когда он переживает беспричинно, вот прямо как сейчас, снова постукивая сжатыми в кулак руками по бёдрам в каком-то неровном ритме. Наверное, в этом же ритме у него стучит сердце. Или нет. Надо успокоиться. Прекратить этот дурацкий стук, не отвлекаться. У него достаточно компетенций, чтобы делать свою работу. Просто стараться каждый день, как в последний. Трудно поверить, что он добился этого всего сам и вот-вот будет доктором, но это правда. Просто в неё пока сложно поверить. Шум больницы начинал давить, незаметно захватывая всю черепную коробку, не оставляя места ни одной мысли, кроме того, что ему нужен перерыв, и срочно. Или это из-за голода? Робби так ничего за день и не поел ещё. Нужно сделать перерыв. Где-нибудь, где его точно не достанут. Вдох. Что там говорила Дана? Сегодня рабочие тоже не приедут. Голова мотнулась в сторону пятой палаты, мимо которой проходили люди, не обращая на неё никакого внимания. Отлично. Выдох. В палате было темно, с прикрытой дверью, скрывающей давящий на уши гомон, стало полегче. Робби стоял, облокотившись на край койки. Сердце колотилось в ушах, как сумасшедшее. Ты завотделением. Ты держишь всё под контролем. Вдох. Задержать дыхание. Выдох. Сейчас нужно немного отдохнуть, и уже пора возвращаться. Он ведь знал всё, что надо делать: дышать, считать до десяти, возвращаться в реальность. Но легче не становилось. И так с каждым пациентом, когда из-за опыта и знания выглядывает нечто гаденькое, нечто, что уже знает, что эта женщина, этот мужчина, этот старик, этот маленький ребёнок точно умрёт сегодня, и он ничего не может с этим сделать. Знал, что ни интубация, ни адреналин уже не помогут, и всё равно продолжал бы реанимировать, ломая рёбра. За дверью больница продолжала работать и без него – шум не унимался, но и не нарастал до нервного напряжения, когда на помощь нужно не идти, а бежать, боясь не успеть – значит, они пока справляются и без него. Вдох. Задержать дыхание. Выдох. Пока он им не нужен. Выходить навстречу новым проблемам не хочется, вертеть головой, стараясь уловить каждое судорожное «доктор Робби», боясь в этот раз не успеть – не хочется подавно. Вдруг за спиной тихо щёлкнул замок. Безымянный силуэт проскальзывает в другой угол палаты и замирает на месте. – Уитакер? Силуэт дёрнулся, подтверждая догадку. Словно Робби назвал первое пришедшее в голову имя и случайно угадал, чего и сам не ожидал. Деннис поймал себя на том, что снова дробно постукивает сжатыми кулаками по бёдрам. В ушах шумело. Робби наконец повернул голову, разглядывая Денниса в полумраке. Тот стоял у ширмы, явно не ожидая, что его застукают. В его позе читалась та же нерешительность, что и тогда, восемь месяцев назад, когда он впервые застал Робби в слезах. Но теперь Деннис не колебался. Он приблизился почти сразу. Ведь самое сложное – не учить тонны материалов, захлёбываясь энергетиками, не сдавать зубодробительные экзамены и даже не работать с людьми. Самое сложное – оставаться рядом, когда другой изо всех сил пытается тебя оттолкнуть. Деннис не умел проходить мимо. Он не мог стоять в стороне, не мог просто смотреть на чужую боль, не мог не помочь. Особенно сейчас. Он смотрел на напряжённую спину Робби, на ритмично вздымающуюся грудь, и ему хотелось просто обнять его. Сказать, что он делает достаточно. И что готов приходить на помощь столько раз, сколько потребуется. Столько раз, сколько Робби позволит ему быть рядом. – Доктор Робби, вы в порядке? – прозвучало с какой-то надрывной заботой, которую захотелось отогнать от себя подальше. Вместо этого голос сорвался на хрип: – Нормально. Я уже иду, остальным так и передай. Однако Деннис не сдвинулся с места. Он смотрел на Робби с такой упрямой заботой, что у того защемило в груди. Уитакер всегда так делал – не уходил, даже когда его гнали. В его глазах читалось нечто среднее между жалостью и преданностью, будто он готов был броситься вперёд или наоборот убежать в коридор, если припугнуть хорошенько. Вдох. Выдох. Вдобавок к надрывному дыханию прибавилась пульсирующая боль в темечке, словно Робби туда птица клюнула одним ловким движением. А Уитакер всё смотрел. В полутьме его взгляд было сложно прочитать, хотя сошедшиеся в раздумьях брови образовывали тень между бровей. Свет падал так, что глубокая морщина между бровей казалась чёрным пятном на лице. Вдох. Задержать. Выдоха не происходит, Уитакер прерывает его простым: – Они справятся без вас, всё в порядке. Вам нужно отдохнуть. Будто эти слова что-то изменят. Он уже отдохнул достаточно. – Нихуя не в порядке, когда завотделения и один из врачей не на месте, – вырывается резче, чем он рассчитывал. Робби снова попытался дышать ровно, но не мог. Сердце колотилось, мысли скакали. Он ненавидел себя за эту слабость, за то, что Деннис снова это видит. Снова видит его позор, и снова у Робби нет сил оттолкнуть его. Он сдаётся. А Деннис уже шагнул ближе, без колебаний положил одну ладонь Робби между лопаток, а вторую – на плечо, чуть сжимая и надавливая, и тихо, но настойчиво сказал: – Сядь. Спорить уже не хотелось. Ничего не хотелось, кроме как сесть. Только сев, он понял, как сильно болела спина. Что-то в голове снова вспыхнуло, посылая волны боли. Робби тяжело падает на койку. Он отворачивается, не давая посмотреть себе в глаза и не убирая руки Уитакера от себя. Он хотел оттолкнуть. Он должен был оттолкнуть. Но вместо этого он позволил Деннису усадить себя на койку. Он позволил ему быть рядом. Это было слабостью, и это было единственным, что удерживало его на плаву. Вдох. Выдох. Они не говорят друг другу ни слова. Деннис не убирал рук, и от этих прикосновений кожа горела даже через ткань. Они сидели молча, и Робби боялся поднять глаза. Он знал, что увидит там – то же щенячье обожание, которое бесило и одновременно тянуло к себе, потому что ему, жалкому, выдохшемуся, отчаянно хотелось ещё хоть каплю чужого обожания. И которого Робби не заслуживал. Именно поэтому он не смел смотреть. Присутствие Денниса одновременно душило и давало глоток воздуха. Так всегда было проще – принимать чужую заботу, лишь бы не говорить о своих чувствах. Уитакер молча сидел рядом. Пора возвращаться на смену. Они засиделись. Он не знал, как долго они стояли в тишине. Робби чувствовал, как рука Денниса лежит у него между лопаток, и она жгла сквозь ткань хирургички. Он боялся поднять глаза и увидеть жалость или восхищение в этих больших глазах. И то, и другое было невыносимо. Деннис не отрывает взгляда от его лица. Что он там хочет разглядеть? Господи, спасибо, что тут так темно. Не нужно думать о том, чтобы не выглядеть слишком уж жалко со стороны. Наконец Робби встал. Нужно было заканчивать этот цирк. Деннис тоже поднялся, зачем-то взял его за руку, и они оказались лицом к лицу. Когда Робби наконец поднял глаза, он увидел в них тот самый восторг, который разбивал его сердце. Деннис не убирал рук. Он стоял и смотрел с таким неописуемым восторгом, с такой глупой, преданной любовью, будто перед ним был не сломанный, жалкий мужик, а нечто действительно достойное такого взгляда. Робби старался не обольщаться. Много кто в отделении смотрит – или по крайней мере смотрел – на него так, особенно из новичков. Ничего нового. Робби не обязан на это как-то реагировать, не обязан даже формировать мнение о нём для себя, вне бумажек отчётов по практике. Но всё равно реагирует. Всё равно формирует. И это дерьмовое чувство, когда понимаешь, куда всё катится. Он всё так же полон непонятной решимости. А ещё чего-то светлого и невыразимого. Просто невероятно, что именно на морщинистое лицо Робби обращён такой взгляд Денниса, восторженный и целеустремлённый. Он смотрел на Робби так, словно тот был для него целым миром, ради которого он готов был на всё. Они стояли слишком близко. Робби чувствовал запах его пота, смешанный с дезодорантом, слышал его дыхание. В темноте было плохо видно его упрямое выражение лица, но чуть подсвечивались длинные ресницы, насупленные брови, мимические морщинки, взмокшая чёлка, которую так и хотелось отодвинуть со лба или взъерошить. Нельзя, Робби, нельзя. Хочется провести пальцами ещё раз и одновременно никогда не убирать руки с плеч. Как же хочется. Он ещё чуть наклоняется вперёд, больная поясница протестует, но ему плевать. Сейчас на всё плевать, кроме этих мягких губ, желанно раскрывшихся. Поцелуй. Мучительно длительный, скручивающий каждую секунду прикосновений в один бесконечный момент. Ритмично вздымающаяся грудь, которая с каждым вдохом вот-вот должна была коснуться самого Робби, и плевать на его выпирающий живот. Он втягивает парня в свою грязь, в свои проблемы. Руки Денниса, слегка подрагивающие от напряжения и нетерпения, тут же схватились за чужие предплечья, сминая и пытаясь нащупать хотя бы кусочек голой кожи. Мягкие губы раскрылись навстречу, язык юркнул внутрь, ненавязчиво исследуя. Чужой язык двигается навстречу, руки Денниса отчаянно хватаются за волосы Робби, тут же начиная бродить по всему телу, трогая там, где достают. Робби касается кудряшек Денниса – да, они всё-таки мягкие. Сердце Уитакера трепетало птицей под его руками. Хотелось просунуть бедро между его ног, растрепать идеально уложенные кудряшки, зарыться носом в шею и просто вдыхать этот чуть кисловатый запах горячей нервной дрожи. Потрогать каждый сантиметр обнажённой кожи, схватить языки в танце, когда губы соприкасаются, обжигая. Но нельзя. Ничего нельзя. Им вообще нельзя всё, что они сейчас делают. Нет, всё можно, но последствия… О последствиях можно подумать и потом, а не когда Деннис так плавится под его пальцами. Такой настойчивый, такой жадный Деннис, который всё не может насытиться. А Деннис таял. Целовался, трогал, открывал рот, прикусывал губу Робби, чуть не задыхаясь, не в силах насытиться или оторваться. Он так долго этого ждал. Не мог даже мечтать о подобном. Это длилось вечность и секунду одновременно. На короткий миг Деннис забыл, кто он и где они. Он таял, целовался, трогал, прикусывал губу Робби, чуть не задыхаясь, не в силах насытиться или оторваться. Он так долго этого ждал. Не мог даже мечтать о подобном. Руки Денниса как магнитом притягиваются к скованным плечам, не в силах сопротивляться. Иногда казалось, что они как два полюса магнита – постоянно притягиваются, даже в пустой комнате. Их вечно тянуло друг к другу, нестерпимо тянуло – они сталкивались руками, плечами, взглядами. Это же должно что-то значить, да? Это не может быть просто так. Это должно значить, что Робби тоже испытывает к нему чувства. Если бы Робби было плевать, он бы так не целовался, он бы не позволял пальцам Денниса забираться ему под хирургичку где-то у шеи. Хотелось большего. Хотелось напирать ещё сильнее, хотелось эгоистично поглотить Робби полностью, забрать и оставить только себе, и трогать, и целоваться, и не думать больше ни о чём. Воздуха катастрофически не хватало. Наконец весь мир, с постоянной нависающей ответственностью, с требовательным шумом за дверью палаты, со свербящим где-то на периферии осознанием, какую ошибку он сейчас совершает, сужается до одной комнаты. До одного-единственного человека, самозабвенно отдающегося ему сейчас. Человека, который не понимал, во что ввязывается. Где-то на груди жгло – подвеска со звездой Давида, которую он носил с детства, будто напоминала: «Ты делаешь всё неправильно. Хватит». Но Робби не мог остановиться. Он водил руками по спине Денниса, чувствуя, как тот плавится под его пальцами, как его язык юркнул в рот Робби, отбирая последние крохи воли. Деннис был настойчивее, чем Робби ожидал. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Робби посмотрел на Денниса и увидел на его лице тот самый восторг, смешанный с желанием, который он так боялся увидеть. Деннис хотел продолжения. Робби тоже хотел. Но он знал, что это разрушит всё. Сказать что-то другое становится невозможно, горло сжимает спазм, и единственное, что получается выдохнуть на грани слышимости, это... – Ты меня в могилу вгонишь. Отстранившись, Деннис тут же поймал сконфуженное лицо Робби, так красиво нахмуренное в контражуре от тонкой полоски света. По нему стремительно пробегали все эмоции сразу – смущение, страх, сожаление, даже какая-то вина и растерянность угадывались в едва меняющейся мимике. Наверняка Робби уже обо всём пожалел. Он не знал, как сказать «прости», но знал, что должен разорвать этот контакт, пока не поздно. А что надо было сказать? «Прости, что поцеловал, а ты ответил на поцелуй»? «Прости, что даю надежду, когда не хочу жить в принципе»? Блядь. Ну вот как-то по-другому нельзя было сказать? А, хотя как по-другому? Это же правда. Уитакер просто будет именно тем, кто вобьёт последний гвоздь в крышку гроба с лаконичной надписью «М. Робинович, не открывать». Вобьёт с такой же восхищённо-изумлённым выражением лица и блаженной улыбкой светящихся уважением глаз. И ведь даже не будет знать, что именно делает. Козёл ты, Мишек, как есть козёл. Ответил слишком резко? Надо было ответить ещё резче, с нажимом, чтобы пацан сошёл с ума от страха, чтобы не знал, что произойдёт дальше, чтобы сразу же пожалел о поцелуе, о любых сближениях больше думать вообще не мог. И стал бы сначала сторониться тебя, а потом бы вообще сбежал. И поделом. Надо было ещё оттолкнуть. Конечно, толкнуть, с грубостью он точно всё сразу уяснит. Или нет? Ты и в прошлый раз его оттолкнул, и что изменилось? Он привязался к тебе ещё сильнее, стал заглядывать в рот, ожидая одобрения, хотя всю личность и работу вокруг тебя не выстраивал. Настойчивый какой. Стыд вперемешку с сожалением, который его охватывает, можно практически ощутить на вкус. Он разливается по телу, концентрируясь в голове, взрывающейся болью, и на языке, ворочающемся во рту, словно разучился говорить. Но надо сказать хоть что-нибудь. Он видел, как Деннис готовится заговорить. Знал, что сейчас прозвучит что-то важное, что-то, что изменит всё. Но Робби не мог этого услышать, не мог позволить себе надежду. Хотелось сказать так многое, но одновременно промолчать. Хотелось, чтобы Деннис услышал все его мысли, прочувствовал до мозга костей, и чтобы не услышал ни одной, а Робби бы так и закрылся в своём панцире, отрезанный от всего мира и даже от себя самого. А ещё он только что сделал больно Деннису. Не то чтобы он планировал, не то чтобы это было частью плана, но даже здесь он облажался. Зато теперь не нужно отдалять его от себя специально. Ты уже начал это делать. Он умный мальчик, поймёт всё сам и будет жить так, как жил до тебя. Скотина ты, Робби. Последняя скотина. Надо как-то успокоить парня. Приободрить. Вон он аж как сжался весь. В этом нет его вины. Деннис тяжело выдохнул, переставая постукивать собранными в кулак ладонями по бокам – ещё один нервный жест. – Я… М… В общем, вы мне… М-м Вот оно – признание. Деннис молча замирает, будто слова застревают у него где-то в горле. Вот и зачем это всё, спрашивается? И зачем Деннис ответил на поцелуй? Дать ему надежду, прекрасно зная, что будешь разрушать собственную жизнь и дальше, уже успешно с этим справляясь, – не лучшая идея. И вот это затяжное молчание от Уитакера только подтвердило его мысли: всё это было ошибкой, и они вдвоём просто зашли слишком далеко. Сейчас они забудут произошедшее и больше никогда это обсуждать не будут. И всё будет нормально. Разве он не понимает, к чему это приведёт? Да ни к чему хорошему. Робби снова всё разрушит, снова уйдёт, не сказав ни слова, снова обвинит в этом кого угодно, но не себя, снова закроется. Это повторялось из раза в раз, из отношений в отношения, повторится и сейчас. Робби давно уже всё понял и смирился – не создан он для длительных, нормальных и серьёзных отношений, ну не создан, и всё тут. Ничего не попишешь, ничего не изменишь. А Деннис, видимо, до сих пор не уяснил. Наверное, надеется на что-то. Думает, что может из их связи что-то путное выйдет. Ага, держи карман шире. Робби не собирался разрушать жизнь и ему тоже. Он и так слишком многим людям, особенно дорогим и близким, крови попортил, так что не хочется добавлять очередной «пунктик» в этот список, в конце которого он уже давным-давно поставил жирную точку. Всё, баста. Не будет больше ничего. Ни поцелуев, ни разминающих плечи рук. – Слушай. Я просто не… За дверью зажужжала толпа. Что-то не так. Что-то случилось. Надо бежать и работать. Поговорить они ещё успеют. Робби развернулся и быстро, не оглядываясь, выскочил из палаты в залитый ярким светом коридор. Он не знал, что будет дальше, но знал одно: он не может втянуть Денниса в то, в чём погряз сам. Не сейчас. Не когда он сам уже почти сдался. Выйдя из пятой травмы, на что никто в общей суматохе не обратил внимания, он выглядел так, будто ничего не произошло – только лицо казалось ещё более серым и осунувшимся. Авария. Фура с лесозаготовками перевернулась на трассе, и всех пострадавших везут в Питт. Робби выдохнул: наконец-то можно спрятаться за работой. Он перестал смотреть в сторону Уитакера, хотя чувствовал его взгляд на себе каждую секунду. Он координировал приём, распределял пациентов, орал на санитаров, чтобы те не путались под ногами. Конечно, ничего просто так на работе у них не происходит, а спокойствие – статистическая погрешность, потому что за ним обязательно последует лавина такой силы, что сметёт за собой всё, параллельно тревожа остальные горные вершины, которые тоже грозятся вот-вот обрушиться. Именно такой горной вершиной себя Робби и чувствовал, потому что приходилось координировать действия всех, параллельно помогать в операциях и продолжать старательно игнорировать одного настырного интерна, который так и норовил влезть куда-то не туда. А ещё стрелял взглядом из-под ровненькой чёлочки даже на инструктаже, уже растрепавшейся, прилипшей от пота ко лбу. Поговорить хочешь? Ну-ну. Поговорим, ага, держи карман шире. Хотелось ведь совсем другого – потрогать ещё сильнее, растрепать идеально уложенные волосы в этой мнимой небрежности, похлопать по плечу, взять за кисть, чтобы отвести больно шуструю руку, лезущую не туда, куда надо. Хотелось считать каждую эмоцию в мимике и жестах, подойти ещё ближе, обнять, положить голову куда-то в шею и просто так стоять, вдыхая смесь пота, дезодоранта и адреналина. Но когда Деннис подходил слишком близко, Робби делал шаг назад, избегая даже случайных касаний. Никаких лишних взглядов. Никаких попыток заговорить. Каждый раз, когда они неловко сталкивались плечами у пациентки с вывихом кисти, Робби отводил взгляд. Он слышал, как Деннис вздыхает, как он пытается заговорить. Но Робби каждый раз находил повод уйти. К другому пациенту. К другому врачу. Куда угодно, лишь бы не оставаться с Деннисом наедине. Обычная смена – решения нужно принимать на лету, новые тяжёлые прибывают гурьбой. Быстрее, быстрее, нужно работать быстрее. Женщина с пробитой головой, ребёнка которой на её глазах придавило до смерти, – сто грамм кетамина. Тут же открытый перелом лучевой [29] – вправить, зафиксировать. Уитакер, куда руки суёшь?! Не пальпируй, а репонируй, что непонятного [30]?! И по новой: остановка сердца на столе – адреналин, разряд. Вытаскивать щепки из плеча, а вон у того парня деревяшка торчит прямо из глазницы – не повезло. Пьяный водитель фуры всё ещё в наручниках, орёт, полицейские стоят по бокам, когда он чуть не кинулся на медсестру, пока перекладывали. Господи, этот день когда-нибудь закончится? Типичный жест, когда Уитакер мог почесать нос, чтобы не марать руки, о плечо Робби, словно специально выставленное перед ним. Но в этот раз он просто подёргал носом, убирая зуд, и продолжил работать с так же поджатыми губами. Наверное, он, как и Робби, тоже сжимал челюсти; в общем напряжении играющие желваки на скулах было сложно рассмотреть. Блядь, сосредоточься, у тебя сатурация падает до восьмидесяти пяти. Это был пиздец. Сначала всё до автокатастрофы, теперь надо было разгребать последствия – стоять было тяжело, перед лицом всё начинало постепенно расплываться, если специально не фокусировать взгляд, сейчас он, возможно, и перетащить пациента на койку не сможет. Срочно надо было домой. Закрыть дверь, включить телевизор, наконец выдохнуть, когда никого не будет рядом, когда ненадолго можно сбросить с себя этот груз ответственности, этот груз ошибок и постоянных неудач, которые, видимо, будут с ним до конца этой жалкой жизни, преследуя как наяву, так и во снах. Он просто не может допустить, чтобы Деннис стал ещё одной такой ошибкой. Наконец начинается пересменка. Где-то поблизости точно ходит Джек, надо бы поздороваться, хотя странно, что он сам ещё не зашёл перекинуться парой слов. Голову прострелило внезапным забытым делом – утром он же хотел написать Ноэль. И даже в течение дня не нашёл минутки поинтересоваться её делами в этот выходной. Или в следующий. А сейчас писать уже поздно. На душе стало ещё гаже. Поцелуй с Уитакером. Обжигающая грудь подвеска, мягкие-мягкие кудри, руки к которым так и тянулись весь день, застенчивая попытка признания. Скотина ты, Робби. Последняя причём. Какое там «доброе утро», когда лучшим решением было бы порвать с обоими сразу. С Деннисом он и дальше может ничего не эскалировать – как обычно сделает вид, что ничего не было, а с Ноэль что-нибудь придумает, хотя зная такую чуткую и отчего-то внимательную к нему Ноэль, она точно до чего-нибудь догадается сама, но спорить не станет. Лучше так, чем водить за нос обоих, когда никакие обещания выполнить не можешь, а в случае с Уитакером – даже ответить что-то вразумительное. Они даже не будут говорить о произошедшем. Потому что ничего не было, и всё тут. Не было ни тесного объятия, ни рук, стремящихся его потрогать везде, ни едва проступившего на лице разочарования, когда Робби попытался свести всё на «нет». Ничего не было – не будет и разговора. Он видел, как Деннис пытается поймать его взгляд, явно желая что-то сказать. Когда Робби проходит мимо, наконец закончив с последним на сегодня пациентом, Деннис лишь чуть сместил корпус, освобождая проход. И всё ещё пытается поймать его взгляд, этим сосредоточенным – даже обиженным – лицом, на котором красным буквами проступает «мы ещё не закончили». Ну-ну, как же. Робби не смог сдержать смешка. Думалось, что он видел все реакции Уитакера, но вот что-то новенькое. Пацан, видимо, не собирается отступать, задумав всё-таки о чём-то поговорить. Только вот никакого разговора не будет. И вообще это не ему решать, хочет ли Робби разговаривать или нет. А он не хочет. Пора домой. Он не мог позволить себе посмотреть на Денниса. Не мог позволить себе увидеть в его глазах надежду, которую сам же и породил. Он заварил эту кашу, он её и расхлёбывает. Вмешивать сюда Денниса, от которого отдалялся как мог, точно не надо. Он просто не хочет его обнадёживать. Робби уже находится на том пути, в конце которого он всё равно поставит точку, просто пока подходящего повода не нашлось. Так что никому не нужен никакой шанс – ни Уитакеру, ни самому Робби. Так будет лучше. Робби не создан для отношений, тем более длительных и здоровых, со всякими телячьими нежностями и совместными поездками, чего Деннис определённо достоин. Всё уже решено, так какая разница? Робби никогда не испытывал таких сильных и всепоглощающих чувств. Ни погоня за адреналином, ни сотни спасённых жизней, ни уединённый отдых не давали точно таких же эмоций. Таких всеобъемлющих, жизненно необходимых, без которых жить становится только тяжелее, а грудь сдавливает как после разряда дефибриллятора. Вначале казалось, что это как очередная доза адреналина – глоток, наслаждение, и вот уже хочется ещё, а потом ещё и ещё, до тех пор, пока не сможешь остановиться и кому-то со стороны придётся говорить «прекращай». Теперь яснее приходило понимание, что на простой азарт и эйфорию это уже мало похоже. Рядом с Деннисом Робби чувствовал себя живым, а Деннис рядом с ним не чувствовал себя погибающим. Восторженно испуганный взгляд постепенно сменялся уверенным. Уитакер матерел, вырабатывал привычку быть готовым ко всему, даже чуть подкачался, явно набирая в весе. Его постоянная неуверенность в своих действиях, в своих словах, в самом себе – исчезала. И Робби не мог не замечать ответных взглядов, полных такого неприкрытого обожания, что сам Робби, наверное, выглядел точно так же – как щенок, у которого перед мордой водят сахарной косточкой. А когда Деннис сказал ему те же слова, что Робби сам когда-то сказал ему? Боже, это был удар ниже пояса. Робби неосознанно поджимал губы, пока говорил что-то в ответ – что-то невнятное, дежурное, не имеющее никакого значения, что-то про то, что он и в бога-то особо не верит – прекрасно понимая, как палится, а в голове звенела пустота. Он не мог не понимать, что эти взгляды означают. Но мог поговорить с пацаном, чтобы всё не зашло слишком далеко. Мог, но не стал – струсил. В который раз не хватило сил собрать себя в руки и расставить все точки над «i». Просто-напросто не хотелось разрушать ту тоненькую нить понимания и доверия, которую они выстроили. Но вместо того чтобы разом обрезать эту тонкую нить понимания и доверия, которую они выстроили, Робби мог медленно, практически незаметно со стороны, неощутимо истончить её, чтобы, когда волокна порвались, распадаясь, было не так больно. Не было бы больно, потому что чувств и не осталось бы вовсе. У него всегда есть выход. Он должен продержаться. В итоге он всё-таки может бросить. Бросить Уитакера, умоляющим взглядом сверлящего его весь остаток смены с явным намёком на продолжение того разговора. Никакого разговора не будет, потому что ничего не было и они не будут это обсуждать. Он знал, что Деннис будет искать его. Знал, что тот хочет закончить разговор. Но Робби трусливо сбежал, даже не оглянувшись. Пусть лучше злится. Пусть считает его сволочью. Так будет проще для них обоих. Дома его ждали оглушающая тишина и пустой диван. Он закроет дверь, включит телевизор и наконец-то сможет выдохнуть. А послезавтра – новая смена. И он справится. Как всегда. Разговаривать с Эбботом легко, легко отвечать колкостью на колкость и делать вид, что пока ещё держишься, хотя дома наверняка опять не будет сил даже дойти до спальни. Он разговаривает с Эбботом, особенно не задумываясь над темой разговора, потому что всё, что он может чувствовать – чужой взгляд, прожигающий спину. Робби легко делать вид, что он справляется и ему лучше, чем на самом деле, когда Джек снова навеселе. – День сегодня, одним словом, пиздатый, – он пытается заразить своей улыбкой и Робби, но в ответ получает скорее кривоватую усмешку. – Ты хотел сказать пиздец? Наверное Джек единственный, кто может также радоваться работе в неотложке, помимо Робби. Хочется продолжать игнорировать слона в комнате, а не разговаривать ни о чём. Хочется отвлечься и искренне улыбаться. – Нет, – Джек говорит тише, пытаясь заглянуть в глаза Робби в поисках каких-то ответов. Может быть это «нет» значит что-то ещё, может он хочет поговорить о чём-то ещё, может он сейчас заведёт привычную песню под названием «Робби, у меня есть хороший знакомый-психотерапевт». Пока не начал, надо бы ретироваться. Посмотрит в глаза и перестанет, беспокойство пройдёт. И вообще пускай делает что хочет, он Робби не мамочка. Руки сами тянутся к лицу, закрывают его от Джека, от всех остальных. – Главное, чтоб и дальше так было, – руки растирают загривок, смотреть в глаза не хочется, так что Робби говорит это куда-то в сторону. Эббот явно замечает это избегание. У него с лица только сходит это жалобное выражение, открывается рот, поднимается рука для похлопывания, как его тут же обрывают: – В общем, до завтра. Как только это чувство, что в нём вот-вот проделают дыру, проходит, можно смыться домой. Джек смотрит на него тем самым проницательным взглядом, от которого хочется скрыться. Он не оборачивается, хотя хочет. Он прощается с Джеком, хлопнув того по плечу – жест, который Робби перенял у него же – и стремительно направляется к выходу, не оглядываясь на заклеенные окна пятой палаты, которая вот-вот станет их тайной. Трусливо. Ну а Робби никогда на звание храбреца и не претендовал. Смотреть в лицо нет сил. Надо побыстрее домой. Не оборачиваться на Джека, не оборачиваться на Дану, не оборачиваться в сторону раздевалок. Не думать, что его сверлят таким же отчаянным взглядом, и он избегает близких, которые просто хотят поговорить и помочь. Робби помощь уже не нужна. На улице действительно похолодало, кофта совсем не грела, так что в случае похода домой пешком можно было получить что угодно, от продутых ушей до ангины. Автобусы уже не ходят, в парк идти не хочется, хотя не факт что, после сегодняшнего кто-то остался бы пропустить по баночке. Робби бывало засиживался с ними, изредка посмеиваясь над шутками, которые доходили до сознания, витавшего где-то около дивана в гостиной. Движение ночного воздуха колыхало очертания города, словно он расплывался миражом. Ветер забирался в кроны деревьев в парке, бойко раскачивая их тоненькие ветки. В шелесте листвы спонтанно вспомнился смеющийся Деннис, забравшийся на лавочку с ногами и пивом в руке. Пиво, которое иногда текло тоненькой капелькой из уголка улыбающихся губ, пока Уитакер спешно утирал рот. Так. Не думать про Уитакера. Не думать про его улыбку, про задумчиво поджатые губы в ответ на чью-то байку с соседней лавочки. Вообще про его рот не думать. Не думать про обкусанные губы, пересохшие в стерильном воздухе больницы, которые Робби самозабвенно облизывал и покусывал во время поцелуя. И которые Деннис неосознанно облизывал, пока пытался найти хоть какие-то слова в темноте палаты, а полоска света так красиво отражалась от хромированных трубок оголовья [31] его стетоскопа, чуть съехавшего с шеи. Вдох. Надо вызвать такси. Выдох. Не чесать в который раз волосы, до проплешин дочешешься. На сиденье обычного жёлтого такси плюхается сначала полупустой портфель, а вслед за ним – Робби. Только сев, он понял, что уже буквально валится с ног. Как хорошо, что решил не пойти пешком. В натопленной машине невероятно душно, из динамиков как назло завывает Орзабал в очередном призыве «выкричать боль» [32]. – Можно переключить? В ответ таксист молча сменил пластинку. Теперь раздавалось характерное меланхоличное вступление на синтезаторе [33]. Робби обессилено закрыл глаза. Пускай уже играет. Можно отвлечься на музыку, а не на собственные беспокойные мысли, снова наконец обретшие своё тело после смены, когда у Робби были силы их отгонять, концентрируясь на работе. В больнице ещё получалось задвигать их куда подальше, притворяться, что всё под контролем. Но никакого контроля не было. Себя самого обманывать бесполезно. Раз за разом рассуждения скатывались, вырывая из занятого ритма и возвращая к заезженному рефрену, теперь наваливающемуся всей тяжестью. Как же душно. Надо бы открыть окошко. Дуновение ветра из приоткрытого окна развевало чубчик, прядками беснующийся из стороны в сторону. Хотелось плакать. Плач – практически еженедельный ритуал, ставший завсегдатаем в расписании Робби – действительно очень часто помогал просто выдохнуть полной грудью. Но сейчас, даже несмотря на желание, на жгучую потребность отпустить произошедшее, слёзы не шли. Вот и всё тут. Вдох. Выдох. Тут же вспомнилось ещё одно дыхательное упражнение от кого-то из прошлых психотерапевтов, взамен не особо-то помогающему квадратному дыханию. Два быстрых вдоха, один длинный выдох. Вдох, вдох. Протяжный выдох. Со стороны должно быть похоже, как будто он сдерживает истерику, пытаясь так дышать. Слёзы предательски застряли где-то в шейном отделе, если судить по давлению там и бьющим по ушам пульсу. Надо расслабиться. Нихрена эта техника не помогает. Вдох. Выдох. Внезапно с переднего сиденья раздалось: – Тяжёлый день? В зеркале заднего вида Робби встретился с насмешливыми глазами неясного цвета. Уже не хотелось ни разговаривать, ни шутить, ни объясняться, ни делать хоть что-то сколько-нибудь вразумительное. – Да. После лаконичного ответа вопросов больше не поступало. В окне стремительно проплывал ночной Питтсбург. Вот у остановки проносится наверняка последний автобус. По тротуарам спешат горожане, вечерняя суета всех гонит домой побыстрее. Наверное где-то среди них домой спешит и Уитакер. Или нет, наверняка он идёт домой по привычному маршруту, разглядывая всё вокруг и, так же как Робби, стараясь отвлечься. Не думать о Уитакере. Вдох. Задержать дыхание. Наконец они мчатся по мосту, ведущему к его улице; Аллегейни [34] красиво отражает блики жизни ночного города. Где-то вдалеке видны одинокие катерки. Выдох. Самое худшее, что он может сделать, – винить в произошедшем кого-то, кроме себя. Тем более винить Уитакера, такого доброго и честного, который не знал, что творил. Он наверняка тоже жалеет о произошедшем. Вот как раз поэтому им и не нужно ни о чём говорить. Винить Робби стоит только себя любимого. Он ведь не просто прикормил несбыточные мечты Уитакера этим поцелуем, но и предал Ноэль. Конечно, они никаких клятв друг другу не давали и даже банальное «люблю тебя» между ними не звучало громким признанием, и всё равно это не умаляет поступка Майкла. Не умаляет того, что он поступил по-скотски. И ещё по-скотски он поступит, если будет об этом молчать. Но если уж быть козлом, то до конца. Одним действием он разрушил отношения сразу с двумя по-странному близкими ему людьми, и ни один из них этого пока ещё не знает. С Ноэль было легко: они не говорили на личные темы, не были должны друг другу и состояли в каких-то даже приятельских отношениях за исключением секса. Она ни на чём не настаивала, даже без длинных объяснений прекрасно понимая, что с Робби длительных отношений не выйдет. Подшучивала иногда, да, журила моментами, намекая на возраст, когда пора уже остепениться и прекратить «маяться дурью», но Робби понимал, что она так по-своему заботится. Было даже приятно. А теперь он и это разрушил. Потому что точно не сможет врать ей в глаза после сегодняшнего. Лжец из него никудышный. Робби и так постоянно врёт Джеку, Дане и всем остальным, что у него всё в норме. И ведь получалось же создавать видимость нормальности – никто особо внимания не обращал, никто не подчёркивал происходящих в нём перемен. Может, никто и не замечал вовсе. Может, оно и к лучшему. Только сегодняшняя ложь вышла за пределы привычного. Он всегда врал лишь о себе – о том, что справляется, что держится. А теперь ложь коснулась и Ноэль. Образ Денниса, его распахнутых глаз, его требовательных губ – всё это жгло изнутри, не давая покоя, напоминая, что одной привычной отговоркой больше не отделаться. Робби закрыл глаза, пытаясь отогнать его. Но мысли сами собой потекли к Ноэль. Он предал её. Они не давали друг другу клятв, но то, что он сделал с Деннисом, перечёркивало всё их лёгкое, ни к чему не обязывающее соглашение. Робби знал, что не сможет врать ей в глаза. Он и так постоянно врёт Джеку, Дане, всем, что у него всё в порядке. Дом стоит привычной унылой глыбиной, гнетущей и безликий в своей одинаковости с соседними домами, отличными только цветом. Доползти до ванной – подвиг, умыться – немыслимо, а сиротливо стоящая в стакане зубная щётка так и остаётся нетронутой. Робби прекрасно понимал, что будет унижать себя ещё сильнее, если не пойдёт и не обмоется немного, смывая всю грязь прошедшего дня. Лучше бы так и поскользнулся. В итоге выбор падает на принятие ванны: набрать немного воды, намылиться, смыть душем мыльную пену и тут же открыть слив, чтобы вода уходила быстрее. Встать, ополоснуть ванну, ещё раз помыть руки, умыться. Даже на нормальное принятие ванной – когда на стояние в душе нет сил – сил не оставалось. Наверное, для Денниса – чистюли и даже педанта, выглаженного и всегда выглядящего шовчик к шовчику – Робби выглядел бы максимально жалко. Для кого угодно Робби выглядел бы жалко: не всегда находящий в себе силы на душ, на чистку зубов, на готовку, на уборку, предпочитающий проводить время перед сном сидя перед телевизором и прокручивая весь прошедший день, а за ним и неделю, и месяцы, так и не найдя того конкретного момента, когда же всё пошло не так. Пульт находится достаточно быстро, и на слишком ярком экране включённого телевизора словно в издевку Мадонна в фиолетовом боди начинает разминаться около зеркала, делая какие-то акробатические выкрутасы [35]. Звук приглушается, пока Робби плюхается в чуть продавленную середину дивана, блаженно вытягивая ноги. Телевизор, своим бубнежом обычно отвлекающий, теперь только больше погружает в пучины собственных тревог. Язык обводит сжатые зубы. Надо расслабить челюсть. Захотелось выпить. Может, всё-таки напиздячиться? Если не в парке пивом, то хотя бы в баре с водкой. Завтра у него выходной. Робби прекрасно понимал, что пить не будет, что даже баночка пива для него – редкость, и он скорее проведёт целый день на этом диване, бездумно листая каналы, чтобы под вечер в порыве какого-то чистоплюйства помыть посуду и поменять постельное бельё, чем пойдёт пить. Лишь бы отогнать от себя мысли, не концентрироваться на негативе. Не плакать, поставить стирку. Вывод всегда один и самый простой. Лучше бы Робби не было. Лучше бы он перестал существовать, просто исчез бы из жизни всех вокруг. И все бы выдохнули от облегчения. И всем было бы легче. Да, кто-нибудь, может быть, и погоревал денёк-другой. Погорюет и перестанет. Сколько смертей они видят за день? И ничего – значит, и эту тоже переживут. Мерцающий клип плавно переходит в очередное цветопредставление, как сменяются и мысли Робби. Видавшая виды обивка дивана оборачивается знакомыми руками, которые могли бы обхватить его поперёк груди с седла. Эти руки могли бы показать, что делать, куда ехать, куда идти, как справляться с трудностями. Они бы помогли. Деннис бы помог. Он бы точно не отступил, он бы помог бороться, он бы даже стал бороться вместо Робби, когда силы совсем на исходе и хочется упасть посреди пути, вот как сейчас. Но это только крест Робби, и только Робби нести его, парня сюда впутывать не надо. Он сам уже давным-давно взрослый и сам поймёт, что такой, как Робби, ему и даром не нужен. Деннис поймёт, что привязался к Робби от такого же отчаяния и вежливой благодарности, не понимая, куда всё зайдёт. Робби всё прекрасно понимал и видел, куда они идут. Ни ему, ни тем более Деннису ничего из этого не надо. Деннис же практически такой же отчаянный, как Робби, разве нет? Без раздумий бежит на помощь, не медлит, а гонится за спасением, хотя иногда кажется, что скорее за своим собственным. Но неужели Робби настолько плохо выглядит со стороны, что к нему сразу же надо подскакивать в попытке успокоить? Он что, только такого отношения и достоин, если Уитакер чуть ли не сразу жалеет его, как какое-то зверьё на ферме? Может, в тот момент он и был для Денниса на уровне пациента, которому одномоментно нужна помощь. Может, и нет. Может, Деннис не знал, что творил, и пожалел о произошедшем уже позже. Наверняка пожалел. Плевать. Робби справится сам, справится и Деннис. Робби сам себя будет вести, указывать, демонстрировать, а Деннис со временем тоже научится всё делать сам. Всё будет нормально. А вскорости они научатся жить без Робби и поймут, что он для них - прошедший этап. И всё будет нормально, и у Робби всё будет нормально. И у Денниса с уложенной причёской, с грустными глазами, с покрасневшими от похвалы ушами всё будет в порядке. Просто хвалить его будет кто-то другой, это Робби уже не касается. Даже если хочется, чтобы только от его слов он расплывался в смущённой улыбке, только от его руки промеж лопаток выпрямлялся, только от его прикосновений раскрывал губы, позволяя языку проникнуть вглубь. Пускай. Всем будет только лучше. Что-то там было до этого… Что-то про бельё… А, ну да, надо бы постираться. Как учила бабуля, лучший отдых – это переключение деятельности. Вот надо переключиться на что-нибудь полезное, и думать забудет обо всяких там интернах, ординаторах и прочем. Из корзины с бельём призывно выглядывали небрежно брошенные туда носки. Случайно вытащенные светлые вещи отправились в барабан первыми. Стиралка бодро пиликнула, оповещая о начале работы, зашумела вода в трубах. Бельё поскакало по кругу, поскакали и мысли Робби. Мысли, которые он уже давно не гнал от себя, а как будто специально к ним возвращался из раза в раз, совсем не пугали. Нет, они были отдушиной. Даже радостью, что всегда есть выход, что можно бросить всех, бросить себя в последнюю очередь и закончить всё одним действием. И больше не будет головной боли, больше не будет переживаний, больше не будет ни хорошего, ни плохого, больше вообще ничего не будет. Не будет ни Уитакера, ни Робби, ни Эббота, никого не будет. И это не могло не радовать. Всё так легко закончится, и всё, что Робби нужно для этого сделать – решиться. Подняться на крышу, взять нож, разогнаться на мотоцикле и главное – не сдавать назад, а закончить то, что начал. Но он всегда сдавал. Дрожа, перелезал обратно, убирал нож, сворачивал на безлюдную улочку. Всегда отступал в последний момент. И находил ещё миллион оправданий, чтобы жить – от приободряющих слов Эббота о ценности жизни до голубых глаз, которые смотрели так, будто о чём-то просили. У Денниса так и читалось выражение в духе «почему вы так добры ко мне». А действительно, почему? Какое тебе, Робби, дело до этого парня? Что, Лэнгдона не хватает теперь? Или нужно найти новый источник проблем для себя, на который при любом удобном случае можно будет сложить все свои неудачи и руки на плечи впридачу? Потому что Робби сам не заметил, как выбрал себе нового любимчика. Потому что Робби даже не скрывал своего фаворитизма. Потому что Лэнгдон только что ударил по самому больному – и, нет, это не самолюбие – и надо было куда-то переключить внимание, чтобы не винить себя, что не доглядел, не досмотрел, а ещё заведующий отделением, который проворонил наркомана и воришку у себя прямо под носом. Да, возможно с Деннисом он был тактильнее обычного, когда направлял, учил и инструктировал, но Робби уже работал над этим. Потому что Робби не обращал внимания на все прикосновения, – рука на плече, рука на запястье, которое делает то, что не надо, похлопывания по спине – и не обращал внимания на ответные взгляды Уитакера. Потому что не обращал внимания на свои глупые оправдания. Потому что не обращал внимания на то, как всё вышло из-под контроля и превратилось… ну, в это. Робби не хотел даже задумываться о том, как это лучше всего назвать, потому что в голове сразу всплывали ровные ряды определений как по учебнику, все до единого – билет в один конец в кабинет эйчар, а оттуда – в какое-нибудь захолустье, потому что со всем, что у него творится в голове, завотделения неотложки в одной из лучших больниц города оставаться нельзя было точно. Потому что… Потому что Робби, блядь, не знал в какую пизду катится его жизнь и не сильно хотел что-то менять по этому поводу. Не сильно хотел что-то менять и в отношениях с Деннисом. Ну смотрит как на мессию, пускай смотрит дальше. Все в отделении так на него смотрят. Конечно, он же капитан, рулевой, всеобщий объект почитания и восхищения, профессионал своего дела, который никогда не ошибается. Вот и Деннис смотрел также, а если и как-то по-другому, за пределами профессионализма, иногда слишком пристально буравя его взглядом сбоку, когда думал, что никто его не видит, или когда слишком явно радовался любой похвале от Робби, тут же щерясь в кроткой улыбке, – это не его, Робби, в сущности дело. Он вообще может на это не обращать внимания, и жить себе как жил раньше. Конечно может. Вот и будет. Его это не волнует, его личная жизнь подчинённых вообще волновать не должна, даже если он начинает становиться её частью. Скоро он не будет частью ничьей жизни, так какая разница? Он уже начал меньше трогать Уитакера, меньше обращать на него внимания, как бы тяжело это ни было, постоянно контролируя желание что-то поправить, куда-то указать, похвалить за старания, так что парень точно спокойно на всё отреагирует. Конечно, отреагирует, Уитакер ведь такой хороший ученик. Он точно всё поймёт и не будет вмешиваться, ведь так будет лучше для всех, особенно для такого эмпатичного Уитакера, болеющего вместе с пациентами. Уитакера, который вот-вот должен был получить бейджик доктора и отправляться в свободное плавание, в котором Робби, естественно, места не было. Он со своей задачей справился – выучил и направил, научил, как смог, не беспокоиться о том, что тот поступает неправильно. А дальше Уитакер пускай разбирается со всем сам. Пускай разбирается с самим собой, а не вешает на Робби этот синдром спасателя. Робби пытался вспомнить мимолётные разговоры у сестринского поста, когда речь заходила о семье. Вспомнить было особо нечего, потому что обычно их тут же прерывала работа: то новый пациент, то обострение у нынешнего, и снова надо идти спасать, поспевай только. Но был один практически мимолётный комментарий почти год назад, что-то про ферму, да? Что-то ещё там было… Что-то ещё… А, ну да, что они религиозны. Тогда понятно, что за дела у него с цитированием Писания и учёбой на теологическом. Больше ничего на ум не приходило, потому что, если и заговаривали про личные отношения, Уитакер либо молчал, либо переводил тему, если к нему начинали обращаться. Всё же так просто. Наверняка у Уитакера не было отца, или если и был, то наверняка воспитывал их по муштре – а отсюда и натянутые отношения. А итог? А итог такой, что парень увидел в тебе нечто большее, чем фигуру отца (это называется «патерналистский стиль управления», вспомнились собственные слова-оправдания во время очередной летучки с Глорией), а ты только и рад, да? Рад похвалить, показать, как горд его успехами, словно своими? Тут у кого угодно хочешь-не хочешь начнётся формироваться зависимость и от мнения начальства, и постоянная потребность в одобрении, и прочее и прочее. Интересно, Деннис хоть сам понимает, что творит и куда всё это катится? Наверняка же думает, что всё знает о Робби, об их возможном будущем, аж по глазам видно. Настырным таким и самоуверенным – лоб расшибу, но докажу. Ни за что на свете Робби не позволит ещё и Уитакеру думать о том, что с Робби может выйти что-нибудь путное. Что-нибудь счастливое и радостное, да ещё и надолго. Он уже слишком многим сделал больно, оставалось ещё и парню разбить розовые очки, если они после сегодняшнего остались, конечно. Ну уж нет. Уитакеру лучше к нему не лезть – себе дороже выйдет, – а думать о своих проблемах. Поцеловались и поцеловались, всё равно это ничего не изменит, ни для Робби точно. Уитакер может бегать сколько угодно, а уж тем более пытаться о чём-то заговорить. Ничего не было. Робби так и будет делать вид, что в той палате он стоял один и вышел оттуда один, начнёт дистанцироваться ещё сильнее. Глобально ничего не поменялось. Всё равно его скоро рядом не будет. И всё так же не будет меняться, и жизнь пойдёт своим чередом. Он сам его поцеловал – сам и сделает вид, что ничего не произошло. Будет держаться ещё дальше, сведёт всё к нулю: ну было и было, подумаешь. Ничего это не значит, ничего не меняет. Никакого поцелуя не было, это всё простое недоразумение. Ни о чём они говорить не будут, потому что ничего и не было. Робби продолжит дистанцироваться, а Деннис, такой умный и понимающий, поймёт всё и в этот раз не будет лезть не в своё дело. Отдалится в ответ, и отреагирует спокойно на смерть Робби. Ничего страшного в сущности не произошло. Робби просто в очередной раз сбежал, но он никогда храбрецом не был. Просто в этот раз не вернётся. Откуда люди могут не вернуться? В голове бешено крутились шестерёнки. Ну конечно, и как он не додумался раньше? После всего этого дерьма просто надо взять отпуск. Да, он не брал отпуск уже Бог знает сколько, что наверняка накопились целые недели, так что наконец-то всё точно получится. И никто не обратит на это внимание, ну ушёл в отпуск и ничего. Все вздохнут с облегчением. Робби подыщет себе достойную замену и всё будет в порядке, даже без него. И, кажется, теперь он ещё нашёл того, кому можно доверить ключи от дома. Он всегда мог сбежать. И в этот раз он точно не вернётся. Надо бы не забыть вытащить бельё. Надо бы, а то будет как в прошлый раз: проходя мимо ванной мысль ударит, а вещи уже давно провонялись, и нужно будет только снова запустить стирку, чтобы убрать запах. И так по кругу. Начинается очередная серия поднадоевшего сериала, но хотя бы бесячей музыки не слышно. Глаза закрываются сами собой. Веки тяжелеют, голова наклоняется чуть в сторону, пульт падает на диван. Часто моргать не обязательно. Хорошо, что именно Деннису можно будет отдать ключи. Может, он и вытащит бельё. [1] – Pink Floyd – Hey You. [2] – ОР (отказ от реанимации) / DNR (Do Not Resuscitate) – в медицинской документации используется как предписание не проводить сердечно-лёгочную реанимацию в случае остановки сердца или дыхания. [3] – официальное название – мост Рэйчел Карсон (с 2006 года). местные жители чаще называют его «девятым мостом» (the Ninth Street Bridge). это тот же мост, через который Робби едет на мотоцикле в 1 серии 2-го сезона! [4] – King Crimson – Epitaph. [5] – определение вывела, основываясь на стандартах Американской психиатрической ассоциации (DSM-5): https://www.psychiatry.org/patients-families/addiction/what-is-addiction [6] – инвазивный амебиаз – инфекционное заболевание, которое передаётся через загрязнённую воду или пищу. основные симптомы: диарея с примесью крови и слизи, боли в животе, лихорадка. диагностируется обнаружением цист или трофозоитов в кале. [7] – стрессовый СРК (синдром раздражённого кишечника) – функциональное расстройство кишечника, при котором стресс и эмоциональное напряжение провоцируют спазмы и ускоренную перистальтику. часто проявляется чередованием запоров и диареи, вздутием и болями в животе. диагноз ставится методом исключения органической патологии. [8] – длительная диарея приводит к потере калия, и на ЭКГ это проявляется уплощением или инверсией зубца T, появлением U-волны (особенно в грудных отведениях). такие изменения на ЭКГ бывают и при других состояниях, но у пациента с диареей и слабостью являются ключевым маркером, требующим экстренной коррекции уровня калия. [9] – брадикардия – замедление пульса менее 60 ударов в минуту на фоне травмы живота может быть признаком гиповолемического шока из-за внутреннего кровотечения. требует срочного УЗИ и хирургического вмешательства. [10] – серозное отделяемое – прозрачная или слегка желтоватая жидкость, которая в норме может выделяться из послеоперационной раны в первые дни. [11] – лечение псевдомембранозного колита – ванкомицин перорально (125 мг 4 раза в день, 10 дней). внутривенный ванкомицин не действует в просвете кишечника, поэтому важно назначить именно внутрь. также обязательна отмена всех антибиотиков, поскольку инфекция часто развивается на фоне или после приёма антибиотиков. токсины клостридий, которые Джавади упоминает, – это бактерии, которые и вызывают псевдомембранозный колит. [12] – при диарее и коррекции калия важно мониторировать электролиты каждые 4-6 часов, чтобы избежать гиперкалиемии при передозировке или гипокалиемии при продолжающихся потерях. [13-14] – фразы бабушки Робби на польском – «Michałku, czemu jesteś taki rozczochrany?» — «Мишенька, почему ты такой взлохмаченный?»; «Michałek, ty jesteś prawdziwym lekarzem!» — «Мишек, ты настоящий врач!». [15] – в американских отделениях неотложной помощи для быстрой оценки состояния пациентов используется система цветового кодирования. Цвета помогают медперсоналу мгновенно оценить приоритетность: красный, жёлтый и зелёный по степени улучшения состояния пациента до стабильного. [16] – средства индивидуальной защиты (СИЗ) – при работе с пациентом, у которого есть подозрение на бешенство (или любое другое заболевание, передающееся через слюну), медицинский персонал обязан использовать стандартные меры предосторожности. слюна потенциально заразна, поэтому обязательны: перчатки, халат, маска и защита глаз (щиток или очки). [17] – запах ацетона изо рта – классический признак диабетического кетоацидоза (ДКА) – острого и жизнеугрожающего осложнения сахарного диабета, вызванного критическим дефицитом инсулина. может быть спровоцирован стрессом (травмой, инфекцией) как в этом случае. [18] – дебридмент (иссечение нежизнеспособных тканей) – хирургическая обработка раны, при которой удаляются загрязнённые, нежизнеспособные или размозжённые ткани. при укусах животных это особенно важно, так как в рану могут попасть частицы земли, слюна и шерсть, которые являются источником инфекции. [19] – местная анестезия лидокаином при обработке раны – лидокаин — местный анестетик, который вводится в ткани вокруг раны для обезболивания перед дебридментом и ушиванием. здесь лидокаин вводится непосредственно в подкожную клетчатку по краям раны. [20] – антирабический иммуноглобулин (HRIG) – готовые антитела к вирусу бешенства. вводится однократно в день обращения (доза 20 МЕ/кг): максимальный объём – в рану и вокруг неё, остаток – внутримышечно в ягодицу или бедро, чтобы не мешать вакцинации в плечо. вакцинация – четырёхдозовая схема (0 – день обращения, 3, 7, 14 дни) в дельтовидную мышцу. после введения HRIG пациент наблюдается 1-2 часа на случай анафилаксии. [21] – свободные швы и дренирование раны при укусе – при укусах с высоким риском инфицирования (особенно при подозрении на бешенство) рану не зашивают наглухо. Это связано с риском «запечатывания» вируса и развития анаэробной инфекции. вместо этого накладывают отсроченные первичные швы или свободные швы, которые стягивают края, но оставляют пространство для оттока раневого отделяемого (дренирование). [22] – при диабетическом кетоацидозе (или просто высоком сахаре на фоне стресса) основное лечение –внутривенное введение инсулина и восполнение жидкости (физраствор). [23] – «прозрачная» кость на рентгене – признак снижения минеральной плотности костной ткани (остеопении или остеопороза). при гиперпаратиреозе кости теряют кальций, становятся более рентгенопрозрачными, истончёнными и подверженными переломам даже при незначительной травме. как результат – патологический перелом, возникающий при минимальной травме или вообще без неё, на фоне ослабленной патологическим процессом кости. [24] – гиперкальциемия – повышение уровня кальция в крови. в данном случае вызвана избыточной секрецией паратгормона, который мобилизует кальций из костей и усиливает его реабсорбцию в почках. гипофосфатемия (снижение уровня фосфатов) – при гиперпаратиреозе паратгормон блокирует реабсорбцию фосфатов в почках, и они выводятся с мочой. [25] – первичный гиперпаратиреоз – заболевание, вызванное избыточной продукцией паратгормона (чаще всего из-за аденомы паращитовидной железы). приводит к нарушению обмена кальция и фосфора, остеопорозу, образованию камней в почках и другим осложнениям. [26] – после стабилизации перелома (гипсовая иммобилизация) пациента переводят в отделение эндокринологии или общей хирургии для планового дообследования (визуализация паращитовидных желёз) и последующего хирургического удаления аденомы. [27] – стридор – высокий, свистящий или хрипящий звук при дыхании, вызванный турбулентным потоком воздуха через суженные дыхательные пути. он может указывать на инородное тело, отёк гортани (при аллергии), инфекцию (круп) или опухоль. [28] – цианоз – синюшная окраска кожи и слизистых из-за низкого содержания кислорода в крови (гипоксемия). Компенсаторные механизмы организма исчерпаны, и пациент на грани остановки дыхания. здесь ситуация, что свисток ей не перекрыл дыхание полностью (т.е. девушка пока справляется дышать сама), но создал свистящий шум и одышку. [29] – лучевая кость – одна из двух костей предплечья. её дистальный (нижний) конец – это та самая часть запястья, которая чаще всего ломается при падении на вытянутую руку. [30] – при открытом переломе лишняя пальпация (ощупывание) может усугубить смещение отломков, повредить сосуды или нервы. вместо этого нужно репонировать – то есть вправить отломки в анатомически правильное положение и зафиксировать (шиной, гипсом или внешним фиксатором). [31] – https://medams.ru/stetoskopy [32] – отсылка к тексту песни Tears for Fears – Shout: «Shout! Shout! Let it all out!». [33] – The Police – King of Pain. [34] – Аллегейни – одна из трёх рек Питтсбурга, через которую и перекинут Девятый мост. [34] – Madonna – Hung up.