Часть 26 Ночь

Шейн проснулся от того, что половина кровати была пустой. Раньше бы он ничего с этим не сделал, так как жил один. Это было привычно. Но теперь это было непривычно. Шейн прислушался. Тишина. Потом едва уловимый звук из коридора. Не скрип, не шаг. Что-то другое. Он встал. Прошёл по коридору. Света в ванной не было, но дверь была закрыта неплотно. — Илья? — позвал он негромко. Ни звука. Шейн толкнул дверь. Илья сидел на полу, прямо на холодном кафеле, обхватив колени руками. — Что случилось? — спросил Шейн, опускаясь рядом. — Ничего, все в порядке, — нос хлюпал, но Илья упорно делал вид, что все хорошо. — Илья. — Правда. Всё хорошо. — Ты сидишь на полу в ванной в три часа ночи. Это не «хорошо». Илья не ответил. Отвернулся. Шейн сел поудобнее, прислонившись спиной к стене. Не трогал, не давил. Ждал. — Мне приснилась мама, — наконец сказал Илья. — Она во сне ничего не говорила. Просто смотрела. Я проснулся и понял, что не помню её голос. Во сне она молчала, потому что я не могу его вспомнить. Он исчез. Шейн молчал. — Как я мог забыть, как звучал голос мамы? — спросил Илья. Его собственный голос дрожал. — Ты не виноват, — тихо сказал Шейн. — Ты был маленьким. — Я знаю. Но легче от этого не становится. Они молчали. Потом Шейн сказал: — Расскажи мне о ней. — Что? — Расскажи о ней что-нибудь. Я помню, ты рассказывал на втором курсе. Про пироги. Расскажи ещё раз. Илья поднял голову. Посмотрел на Шейна. — Ты помнишь? — Я всё помню. Это ведь моя суперсила. — Тогда зачем рассказывать еще раз? — Чтобы ты не забыл. Илья смотрел на него долго. Потом выдохнул и начал рассказывать. — Она пекла пироги каждое воскресенье. С яблоками или ягодами. Дома всегда вкусно пахло. — Дальше, — попросил Шейн. — Она пела, когда мыла посуду или когда укладывала меня спать. Я даже не помню эту песню. Даже не помню мотив. Но, кажется… — Илья шмыгнул и вытер нос, — кажется, что я узнал бы ее, если бы услышал. — Ещё. — Когда я болел, она варила морс. И делала молоко с медом. Я лежал на кровати весь укутанный, смотрел мультики. Она садилась на край кровати и гладила меня по голове. И говорила: «У кошечки боли, у собачки боли, а у Илюши не боли». Я терпеть не мог, когда меня называли «Илюша». Сейчас отдал бы всё, чтобы услышать это снова. Катились непрошенные слезы. Илья не вытирал их. Зачем? Их было слишком много. — Она никогда не говорила «люблю», — добавил Шейн через какое-то время. Илья удивлённо посмотрел на него. — Ты это помнишь? — Помню. Илья расплакался ещё сильнее. — Почему она не говорила этого? Илья повторял этот вопрос снова и снова. У Шейна не было на него ответа. Он не знал маму Ильи. У Шейна затекли ноги. Но он продолжал сидеть. Илья успокоился. Точнее выбился из сил. Голова болела. Нос распух, глаза покраснели. Он вытер лицо рукой, облизал губы. — Холодно, — выдохнул Илья. — Пойдём спать? — А если она опять приснится? — Ты скажешь ей, что скучаешь. Пойдем. Шейн поднялся, протянул руку, помог Илье встать. Предложил умыть лицо. Илья согласился. — Пить хочу, — пробормотал Илья. Шейн принёс ему стакан из кухни. Илья попил и лег в кровать. Шейн лег рядом, обнял со спины. Илья всё ещё дрожал. — Я здесь, — сказал Шейн. — Я знаю. — Если хочешь расскажи ещё. Я запишу. — Запишешь? — Да, это важно. Илья не ответил. Только прижался сильнее.