2

ФЛЕШБЕК: …Он сидел за столом. Тот же стол. Те же бумаги. Чернила ложились неровно — перо скрипело, оставляя кляксы, которых он никогда не допускал. Мысли — ещё хуже. Они кружили вокруг одного и того же, возвращались, как бумеранг, сбивали ритм, заставляли перечитывать строки по три раза. Раздражение копилось медленно, методично, как давление перед штормом. Сначала лёгкое недовольство собой. Потом — глухая злость на обстоятельства. А потом, как назло — она. Её голос. Её интонации. Эта манера входить без стука, садиться на его подоконник, смотреть исподлобья — так, будто видит насквозь. — Аши, ты вообще умеешь злиться? Он тогда не ответил. Как всегда. Продолжал писать, делая вид, что не слышит. Что она — пустое место. Что её присутствие не влияет ни на что. Но она не отстала. Она никогда не отставала. Подошла ближе. Слишком близко. Он слышал шорох её одежды, чувствовал тепло — даже на расстоянии. Она стояла у края стола, опираясь бедром о столешницу, и смотрела сверху вниз. С вызовом. С насмешкой. — Ну же, скажи что-нибудь. Я начинаю думать, что ты просто боишься потерять лицо. Боишься, что если хоть раз сорвёшься — уже не соберёшь обратно. Попадание. Болезненное. Точное. Он помнил, как поднял на неё взгляд. Медленно, с расчётом. Холодный. Ровный. Такой, каким останавливал других. Пустой взгляд, который говорил: «ты — ничто». — Ты переоцениваешь свою значимость. Она усмехнулась. Медленно. Не отводя глаз. Её улыбка была опасной — не той, что дарит тепло, а той, что обещает проблемы. — А ты недооцениваешь свою реакцию. Пауза. Она сделала шаг ближе. Теперь разделяло только полстола. Он видел каждую ресницу. Видел, как блестят её глаза в свете лампы. — Я же вижу, — сказала она тихо. Почти ласково. — Вижу, как ты напрягаешься, когда я подхожу. Как сжимаешь перо. Как твои глаза темнеют. И это было… раздражающе точным. Потому что он действительно сжимал перо. Потому что действительно темнел взгляд. Потому что каждая клетка тела реагировала на неё — на её близость, на её запах, на её голос, который вдруг стал низким, почти мурлыкающим. Он отвернулся тогда. С усилием — как разрывают паутину, которая уже опутала запястья. Вернулся к бумагам. Завершил разговор одной фразой: «Уйди». Не повышая голоса. Но так, что она поняла — лучше не настаивать. Всё — под контролем. Всегда. Он верил в это. Ашриэль сжал перо сильнее. Настолько, что пальцы побелели, а древко жалобно скрипнуло под нажимом. Тишина кабинета вдруг стала давящей — слишком плотной, слишком насыщенной. Её запах остался в воздухе, въелся в шторы, в бумаги, в него самого. Он откинулся на спинку стула, прикрыв глаза на секунду. Просто чтобы отдохнуть. Просто чтобы перестать видеть её перед собой. И — вместо тишины — снова она. Смех. Низкий, чуть хриплый — такой, от которого внутри всё сжималось. Взгляд — тёмный, насмешливый, раздевающий. То, как она намеренно сокращает дистанцию, будто проверяет границы. Будто ищет слабое место. То, как её пальцы — он заметил — играли с краем его стола, поглаживая дерево. Медленно. Почти неприлично. Он резко выдохнул. Сквозь зубы. Открыл глаза. Слишком поздно понял, что мысль уже ушла дальше, чем должна была. Гораздо дальше. Она сбежала от бумаг, от стола, от этого кабинета — и провалилась туда, где не было места контролю. Туда, где он представлял, как встаёт, перегибается через стол, хватает её за затылок — и целует. Жёстко. Глубоко. Так, чтобы она замолчала. Чтобы перестала смеяться. Чтобы поняла, что́ на самом деле происходит у него в голове, когда она смотрит на него этим взглядом. Тело отреагировало раньше, чем разум успел остановить. Оно всегда реагировало быстрее. Ниже всё сжалось, по позвоночнику пробежал горячий ток, и в паху стало тесно — резко, неожиданно, почти болезненно. Напряжение — резкое, нежелательное. Непрошеное. Он замер. Как будто это можно было игнорировать. Как будто контроль всё ещё был у него. Как будто если не двигаться, не дышать — оно исчезнет, растает, растворится в воздухе вместе с её запахом. Но нет. Оно пульсировало. Требовало внимания. Напоминало, что он — не камень, не лёд, не машина. Что под этой выверенной броней — живое, горячее, голодное. Медленно опустил взгляд. И на секунду — просто наблюдал за этим фактом, как за чем-то чужим. Ошибкой системы. Сбой, который не должен был случиться. Сбой, который случался уже не в первый раз — каждый раз, когда она оказывалась слишком близко, когда её голос становился тише, когда её пальцы случайно касались его руки. Рука легла ниже, на появившееся возбуждение. Твёрдое, напряжённое, пульсирующее в такт сердцу. Он сжал через ткань брюк — резко, почти грубо, как попытку вернуть контроль через боль, через дискомфорт. Как будто можно было наказать тело за предательство. С губ сорвался тихий, сдержанный выдох. Почти стон — но нет, он бы не позволил себе стонать. Не здесь. Не из-за этого. Скорее рык — подавленный, злой, обращённый внутрь. Он наклонился вперёд, упираясь лбом в кулак другой руки. Локтем в столешницу. Плечи ссутулились — впервые за день. Глаза закрылись. Ненадолго. Он дал себе три вдоха. Три выдоха. Сосредоточился на холоде стола, на шорохе бумаг, на чём угодно, кроме тепла, которое разливалось по низу живота. Пока всё не стихло. Пока снова не стало… управляемым. Возбуждение не ушло полностью — оно затаилось, сжалось в тугой комок где-то глубоко, готовое развернуться в любой момент. Но стало тише. Слабее. Достаточно, чтобы подняться, поправить одежду и сделать вид, что ничего не произошло. И только после этого он вернулся к бумагам. Как будто ничего не произошло. Но рука, которая держала перо, всё ещё дрожала. Чуть-чуть. Почти незаметно. И он знал — если она войдёт сейчас, то заметит. Обязательно. Потому что она замечала всё. Конец флешбека. Он моргнул. Комната вернулась. Не сразу — кусками, как мозаика, которую собирают в темноте. Сначала тени на потолке, потом полоса света от лампы в соседней комнате, потом тяжесть собственного тела, вдавленного в матрас. Тишина. Полумрак. И она рядом. Та же самая. Те же волосы, разметавшиеся по подушке, тот же изгиб плеча, та же линия спины, которую он рассматривал минуту назад. Только теперь — слишком близко, чтобы списать это на воспоминание. Воспоминание было горячим, резким, почти болезненным — там, в кабинете, за столом, с пером в дрожащей руке. Но это было тогда. А это — сейчас. И сейчас она была не в его голове. Она лежала здесь, в полуметре, и пахла так же, как в том воспоминании. Или сильнее. Или он просто стал острее чувствовать. Ашриэль медленно выдохнул. Воздух вышел горячим — не от температуры, от того, что скапливалось в груди. Он всё ещё смотрел на неё. Не мог перестать. Глаза отказывались подчиняться, прилипали к каждому изгибу, к каждой тени на её коже, к тому, как вздымалась и опускалась ткань рубашки на её груди. И в этот момент. — Перестань, — тихо произнесла Лирен, не открывая глаз. Голос был низким, чуть хриплым со сна — или с того, что она не спала. Спокойным. Слишком спокойным для человека, который только что проснулся. Она не шевелилась, но он почувствовал, как изменилось её дыхание — стало чуть глубже, чуть чаще. Пауза. Воздух между ними нагрелся. Он не ответил. Не мог. Потому что единственный ответ, который пришёл в голову, был неправильным. Слишком честным. — Ты слишком долго смотришь, — добавила она, чуть повернув голову в его сторону. Движение было медленным, почти ленивым, но точным — как у кошки, которая потягивается, не открывая глаз. Её волосы скользнули по подушке, одна прядь упала на лицо, и ему безумно захотелось убрать её. Просто прикоснуться. Убедиться, что она настоящая. Теперь их разделяло меньше. Она приблизилась на несколько сантиметров — или ему показалось? В полумраке сложно было судить о расстоянии. Слишком мало. Слишком опасно мало. Он чувствовал тепло её тела — не жар болезни, а живое, ровное тепло, которое разливалось по простыне и добиралось до него. Заползало под одеяло. Опутывало ноги, бёдра, поясницу. Она всё ещё не открывала глаза. Но уголок губ дрогнул — та самая усмешка, которую он научился ненавидеть и ждать одновременно. Насмешливая. Знающая. Будто она читала его мысли и находила их забавными. — Или мне стоит начать беспокоиться? — спросила она, и в голосе проскользнула лёгкая, почти ласковая насмешка. Не злая. Скорее проверяющая — как далеко он готов зайти. Он смотрел на неё. Прямо. Без привычной дистанции, без стены, которую выстраивал годами. У него не было сил на стену. Температура, слабость, это бесконечное напряжение — всё смешалось в один тягучий ком, который не позволял лгать. — Это зависит, — спокойно ответил он. Голос уже вернулся к норме. Холодный. Ровный. Почти. Только в самом конце, на последнем слоге, что-то дрогнуло — едва заметная трещина, которую она, конечно, уловила. — От чего? — спросила она, и теперь её голос стал тише. Ниже. Теперь она открыла глаза. Медленно. Ресницы поднялись, как занавес в театре, открывая сцену. Её глаза блестели в полумраке — тёмные, глубокие, с золотистыми искрами от света из соседней комнаты. В них не было сонной поволоки. Она не спала. Может, никогда и не спала. Может, всё это время лежала с закрытыми глазами и слушала, как он дышит. Как смотрит. Как борется с собой. И встретила его взгляд без тени смущения. Ни капли. Только интерес — живой, острый, почти хищный. Только вызов — тот самый, который сводил его с ума за столом, в коридоре, каждый раз, когда она оказывалась рядом. Ашриэль выдержал паузу. Ровно настолько, чтобы это стало намеренным. Сердце стучало где-то в горле, но голос оставался ровным — он тренировался годами, чтобы так уметь. — От того, чего именно ты добиваешься. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, многозначные. Он не уточнил. Не спросил «чего ты добиваешься от меня» или «чего ты добиваешься в целом». Он оставил вопрос открытым, и это было опасно. Потому что ответ мог быть любым. Потому что он боялся услышать правду. Лирен тихо усмехнулась. Негромко, почти беззвучно — он скорее угадал, чем услышал. Она повернулась к нему полностью, теперь уже лицом к лицу. Медленное, плавное движение, от которого простыня зашелестела, а воздух между ними стал ещё плотнее. Её колено коснулось его бедра через одеяло. Тонкое, едва уловимое прикосновение, от которого у него перехватило дыхание. Слишком близко. Теперь их разделяло не больше десяти сантиметров. Он видел каждую ресницу, каждую трещинку на губах — там, где кожа пересыхала от ветра. Видел, как блестит её нижняя губа — чуть влажная, чуть припухшая. — А ты всё ещё думаешь, что я действую с целью? — спросила она, и в её голосе прозвучало что-то новое. Не насмешка. Не вызов. Скорее… разочарование? Лёгкое, почти невесомое, но он уловил. — Это даже обидно, Аши. Она чуть приподняла бровь — высоко, красиво, с той лёгкостью, которая даётся только тем, кто привык играть лицами. Но в глазах не было игры. Там была внимательность. И что-то ещё — что-то, что заставило его забыть о дыхании. Он не отодвинулся. Вот что изменилось. Раньше он бы отодвинулся. Встал. Вышел. Сделал что угодно, чтобы восстановить дистанцию. Сейчас он лежал, смотрел на неё в упор и не двигался. Потому что боялся, что если пошевелится — коснётся. А если коснётся — уже не сможет остановиться. — Тогда объясни, — сказал он негромко. Просьба, завёрнутая в требование. Вопрос, который он не хотел задавать. Ответ, который боялся услышать. — М-м… — она задумчиво скользнула взглядом по его лицу. Намеренно медленно. Сначала глаза — долгий, тягучий взгляд в глаза. Потом ниже — к носу, к скулам, к губам. Задержалась на них дольше, чем следовало. Он почувствовал это физически — как её взгляд касается его рта, как прожигает кожу. — Мне просто нравится смотреть, как ты держишься. Она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово было отчётливым, как удар метронома. Она не отводила взгляда от его губ. Он смотрел на её. И это было зеркально. Опасно. Невыносимо. Пауза. Она чуть склонила голову набок, и прядь волос упала на его подушку — в нескольких сантиметрах от его плеча. Её запах ударил в нос — тёплый, чуть сладковатый, с нотками чего-то острого, как перец. Голова пошла кругом. Или это снова поднялась температура? Она продолжила, чуть тише, почти интимно: — И ждать, когда перестанешь. Тишина между ними стала гуще. Плотнее. Она наполнилась тем, о чём нельзя говорить вслух. Тем, что происходит на границе дыхания и касания. Ашриэль чувствовал, как её пульс — или свой? — отдаётся в висках тяжёлыми, ровными ударами. Как в горле пересыхает. Как ладони становятся влажными от жара, от напряжения, от желания, которое он пытался задавить. Она не отводила взгляда. Ждала. Испытывала. Провоцировала — или предлагала? Грань между этими понятиями стёрлась. Он медленно поднял руку. Не ту, что лежала между ними. Другую — свободную, которая всю ночь была зажата под подушкой. Пальцы дрожали — не от слабости. Он протянул руку к её лицу. Медленно. Давая ей время отстраниться. Давая себе время передумать. Она не отстранилась. Его пальцы коснулись её волос — тех самых, что упали на щёку. Скользнули по пряди — мягкой, тёплой. Убрали её за ухо. Костяшки задержались на скуле — на секунду, на две. Кожа под его пальцами была горячей. Живой. Она не дышала — или дышала так тихо, что он не слышал. Ашриэль провёл большим пальцем по её скуле — вниз, к уголку губ. Почти коснулся. Замер. Их взгляды встретились в темноте. В этом жесте не было поспешности. Не было грубости. Было только «можно?». И в её глазах — ответ, который не требовал слов. Её губы дрогнули. Чуть приоткрылись. — Аши… — выдохнула она. Не имя — вопрос. Не вопрос — разрешение. Он не ответил. Просто приподнялся — медленно, преодолевая последние сантиметры, которые разделяли их лица. Всё его тело напряглось, как струна. Сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые всё ещё касались её щеки. Он замер в миллиметре от её губ. Чувствовал её дыхание — тёплое, прерывистое. Чувствовал, как её ресницы трепещут, касаясь его кожи. Чувствовал, как мир сжался до размеров этой кровати, этой темноты, этого мгновения. — Лирен, — сказал он тихо. Её имя — как предупреждение. Как последняя попытка сохранить контроль. Она не ответила. Только чуть приподняла подбородок — навстречу. И этого движения было достаточно. Он закрыл глаза. И поцеловал её. Сначала — почти осторожно. Как будто проверял, не исчезнет ли она, если он действительно коснётся. Губы едва задели её — тёплые, сухие, сдержанные. Это был не поцелуй, скорее вопрос, заданный на грани дыхания. Он чувствовал, как её ресницы дрогнули, коснувшись его скулы. Как воздух между ними стал горячим и тесным. Секунда. И этого оказалось недостаточно. Не для него. Не для неё. Что-то щёлкнуло в тишине — может, их пульсы синхронизировались, может, мир за окном перестал существовать. Он не знал. Знал только, что простого прикосновения губ недостаточно. Что он хочет больше. Слишком много. Всё. Лирен ответила первой. Резче. Она не углубила поцелуй — она перехватила его. Её рот накрыл его с напором, с голодом, которого он не ожидал. Она сместилась ближе, сократила расстояние до нуля, заставляя его либо отступить, либо принять правила. Её пальцы впились в его плечо, не прося, а требуя. В этом жесте было всё её «я» — дерзкое, нетерпеливое, не терпящее полумер. Он не отступил. Рука, лежавшая на её щеке, сжалась сильнее. Не больно — властно. Пальцы скользнули в её волосы, перебирая пряди, фиксируя, удерживая, уже не спрашивая разрешения. Он чувствовал, как её дыхание сбилось, как она приоткрыла рот шире, впуская его. И он воспользовался этим. Поцелуй стал глубже. Жёстче. Не нежность — проверка. Кто первый сдаст. Кто первый уступит ритм, кто отведёт взгляд, кто покажет слабость. Их языки встретились, скользнули друг по другу — мокро, горячо, почти грубо. Он чувствовал вкус её губ и этот вкус ударил в голову сильнее любого вина. Лирен тихо выдохнула в его губы — звук, больше похожий на смешок, чем на дыхание. Насмешливый, торжествующий. Она знала, что делает. Её пальцы сжали ткань его рубашки у груди, притягивая его ещё ближе, как будто расстояния всё ещё было слишком много. Он чувствовал, как её грудь прижалась к его через тонкую ткань — мягко, но настойчиво. И это прикосновение отозвалось где-то внизу живота тугим, горячим узлом. — М-м… — едва слышно, почти провокация. Она дразнила его. Даже в поцелуе. Он ответил движением. Сместил голову, изменил угол — точнее, увереннее. Перехватил инициативу, не давая ей вести полностью. Его язык углубился, нашёл её, обвил, заставил замереть. Его поцелуй стал медленнее, но тяжелее — с нажимом, с контролем, который он возвращал себе по крупицам. Он чувствовал, как её пальцы дрогнули на его груди, как она на секунду потеряла ритм. Лирен почувствовала это сразу. И вместо того чтобы уступить — укусила. Легко. Почти игриво. Но достаточно, чтобы сбить ритм, чтобы он ощутил лёгкую боль на нижней губе, смешанную с влагой и жаром. Она не отстранилась — напротив, прижалась ещё теснее, её бедро скользнуло выше, упёрлось в его бедро, и он ощутил её тепло даже через одеяло. Он замер на долю секунды. Только на долю секунды. И в следующую — ответил тем же давлением, тем же упрямством. Его рука скользнула с её затылка вниз, по шее, по позвоночнику — медленно, тяжело. Он чувствовал, как она выгнулась под его ладонью, как её кожа покрылась мурашками. Он углубил поцелуй ещё сильнее, почти заставляя её подстроиться под него, под его темп, под его дыхание. Теперь дыхание сбилось у обоих. Тишина комнаты исчезла — остались только короткие выдохи, едва слышные движения, шелест ткани, когда они непроизвольно тянули друг друга ближе, как будто могли слиться в одно целое. Где-то внизу живота у него нарастало напряжение — тяжёлое, пульсирующее. Он чувствовал, как член твердеет, упираясь в ткань брюк, и это было почти болезненно.  Лирен сместилась, почти нависая над ним, её колено уверенно упёрлось в матрас между его ног, фиксируя позицию. Теперь она была сверху, её волосы падали на его лицо, щекотали щёки, пахли чем-то тёплым и дразнящим. Её вес был лёгким, но ощутимым — она не давила, но и не отпускала. Контроль. Она не упустила момент. Но и он — тоже. Его рука скользнула ниже, с её спины на талию, обхватила, сжала. Он чувствовал под пальцами твёрдые мышцы и мягкую кожу через тонкую рубашку. Пальцы сами потянули ткань вверх, оголяя полоску поясницы — горячую, чуть влажную. Она выдохнула в его рот, и этот выдох был глубже, чем все предыдущие. Его рука замерла на границе — там, где ткань заканчивалась и начиналась кожа. Провёл большим пальцем по позвоночнику — вверх, вниз. Медленно. Она вздрогнула. Его вторая рука скользнула к ключице, остановилась там, ощущая тепло кожи сквозь ткань, как будто проверяя границы. И не переходя их. Пока. Его пальцы нащупали край ворота её рубашки, задержались на нём, поглаживая — туда-сюда, туда-сюда. Он чувствовал, как бьётся её пульс на шее — часто, неровно. Так же, как у него. Поцелуй снова изменился — стал медленнее. Тягуче. Как будто оба одновременно решили растянуть момент до предела, не доходя до точки, после которой уже нельзя будет остановиться. Их языки встречались и расходились, губы терлись друг о друга — влажно, шумно в тишине. Он ловил себя на том, что хочет большего — хочет сорвать с неё эту рубашку, хочет провести языком по её ключице, хочет услышать, как она застонет. Но не делал. Потому что боялся, что не сможет остановиться. Лирен первой отстранилась. Резко. Как будто кто-то перерезал нить. Она откинулась назад, но не далеко — только чтобы видеть его лицо. Её губы припухли, блестели в полумраке, щёки горели румянцем. Она дышала тяжело, рвано, и это было красивее любой улыбки. Воздух между ними ворвался обратно — холодный, слишком резкий после жара их тел. Она осталась близко. Слишком. Её колено всё ещё было между его ног. Её рука — на его груди, там, где сердце колотилось как бешеное. Их лбы почти соприкасались. Дыхание смешивалось — горячее, влажное, с лёгким привкусом друг друга. Она смотрела на него. Внимательно. Без прежней насмешки — но с тем же вызовом. Только теперь в её глазах добавилось что-то ещё. Что-то, от чего у него перехватило дыхание. Желание. Чистое, не замаскированное. Она хотела его. Так же, как он её. — Ну вот, — тихо произнесла она, голос всё ещё сбитый, чуть хриплый. Каждое слово давалось ей с трудом — она облизнула губы, и он проследил за движением языка. — А говорил, что держишься. Пауза. Её губы едва заметно изогнулись. Эта улыбка была опасной — не насмешливой, нет. Обещающей. — Разочаровал. Он не отодвинулся. Даже не попытался. Смотрел на неё так же близко, так же прямо. И впервые — без прежней холодной дистанции. Его тело всё ещё горело, пульсировало, требовало продолжения. Но он держал себя в руках — на грани, но держал. Потому что если сорвётся сейчас… — Я ещё не начал, — спокойно ответил он. Тихо. Но в этой тишине было куда больше угрозы, чем в любом повышенном тоне. Его голос звучал ровно, но в нём сквозило что-то тёмное, глубокое — то, что он сдерживал. Обещание. Или предупреждение. Пауза. Их взгляды снова сцепились. Между ними больше не было игры. Было только ожидание. И напряжение — такое плотное, что можно было резать ножом. Он медленно поднял руку — ту самую, что только что лежала на её пояснице. Провёл пальцами по её животу, через ткань, снизу вверх — медленно, дразняще. Остановился на нижнем ребре. Она не дышала. Её зрачки расширились, заполнили почти всю радужку. — Ещё не начал, — повторил он, и в его голосе появилась хрипотца. Она не ответила. Только чуть прикусила нижнюю губу — ту, которую он только что целовал. И этот жест, такой простой, такой естественный, ударил его сильнее, чем любой поцелуй. Он наклонился снова. Не к губам — к её шее. К тому месту, где бился пульс. Его дыхание коснулось её кожи, и она вздрогнула. Он почувствовал, как её пальцы вцепились в его рубашку — сильнее, чем прежде. — Аши… — выдохнула она. Не просьба. Не запрет. Что-то между. Он замер. Губы в миллиметре от её шеи. Чувствовал, как под кожей бьётся жизнь. — Скажи «нет», — тихо сказал он. — И я остановлюсь. Она молчала. Её дыхание стало чаще. Её пальцы сжали ткань его рубашки так, что побелели костяшки. — Я не скажу, — прошептала она. Он коснулся губами её шеи. Легко. Почти целомудренно. Провёл языком по бьющейся жилке — солёный вкус, тепло, жизнь. Она выгнулась, прижимаясь к нему всем телом, и он почувствовал, как её грудь прижалась к его груди, как её бёдра сжали его бедро. — Лирен… — его голос сорвался. Он не узнавал себя. Её рука скользнула вниз, по его животу, замерла на поясе брюк. Не ниже. Просто — замерла. Ожидание. Вопрос. Он перехватил её запястье. Не грубо — крепко. Не отпуская. — Не торопись, — сказал он в её шею, и каждое слово было поцелуем. — Я никуда не уйду. Она тихо засмеялась — прерывисто, нервно. И это был не смех. Это был срыв. — Ты уверен? — спросила она, отодвигаясь ровно настолько, чтобы видеть его глаза. В её взгляде плясали искры — опасные, манящие. Он не ответил. Он снова поцеловал её — в губы, глубоко, жадно, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось месяцами. Всё, что он запрещал себе чувствовать. Она ответила. С тем же голодом. С тем же отчаянием. Он не дал времени на новую усмешку, на очередной выпад, которым она прикрывала то, что происходило на самом деле. Его рука — та, что всё ещё лежала на её запястье — мягко, но безоговорочно отвела её пальцы от своего пояса. Не грубо. Спокойно. Как будто это было самое естественное движение в мире. — Мои правила, — тихо сказал он, и в голосе не осталось ни следа болезни. Только низкая, вибрирующая уверенность. Лирен замерла. Её глаза, расширенные, блестящие, следили за каждым его движением. Она привыкла вести. Привыкла провоцировать. Привыкла быть той, кто сокращает дистанцию, кто нажимает на рычаги, кто смеётся последней. Сейчас она не смеялась. Ашриэль перехватил её вторую руку — ту, что всё ещё сжимала его рубашку — и мягко прижал обе её ладони к матрасу по обе стороны от её головы. Не фиксируя. Не запирая. Просто — обозначая границу. Она могла освободиться в любой момент. Могла оттолкнуть. Могла сказать «нет». Но не говорила. И не освобождалась. Она смотрела на него снизу вверх — волосы разметались по подушке, губы припухшие, влажные, грудь тяжело вздымается под тонкой тканью рубашки. Он наклонился — медленно, давая ей время отвести глаза, если захочет. Она не отвела. Он коснулся губами уголка её губ. Легко, почти невесомо. Потом — щеки, скулы, виска. Потом — опустился ниже, к мочке уха. Его дыхание обожгло её кожу, и она вздрогнула — всем телом, от плеч до бёдер. Её пальцы под его ладонями сжались в кулаки, впились в простыню. — Аши… — выдохнула она. Он провёл языком по краю её уха — медленно, влажно, чувствуя, как её пульс ускоряется под его губами. Она выгнулась, прижимаясь к нему. Это было мучительно. И прекрасно. — Я говорил не торопиться, — прошептал он ей в ухо, и его голос был таким низким, таким густым, что она замерла. — Я не закончил. Он отпустил её запястья — не резко, а плавно, давая ей выбор. Она могла бы убрать руки. Могла бы схватить его за волосы, как делала это минуту назад. Могла бы нарушить его правило. Она не убрала. Её руки остались лежать на матрасе — расслабленные, покорные. Но её пальцы дрожали. Он улыбнулся. Той улыбкой, которой никто никогда не видел — тёмной, торжествующей, голодной. Её дыхание сорвалось. Она прикусила губу, и это движение было таким чувственным, таким непроизвольным, что у него самого перехватило горло. Он опустился ниже. Целовал её медленно, неспешно, вкладывая в каждый поцелуй всё то, что копилось месяцами. Его рука скользнула по её боку, от талии вверх, туда, где ткань рубашки натягивалась на груди. Он чувствовал рёбра под пальцами — каждое, одно за другим и то, как её сердце колотится где-то под ними. Он замер у нижней границы её груди. Не выше. Пока. Она выдохнула — громко, почти жалобно. Её бёдра непроизвольно прижались к его, и он ощутил, как горячо ей. Как влажно. Через ткань, он чувствовал это. И это сводило с ума. — Ты хочешь, чтобы я коснулся тебя? — спросил он, глядя ей в глаза. Она кивнула. Молча. Глаза блестели — от возбуждения, от желания, от чего-то ещё, чему она не давала имени. — Скажи это, — потребовал он, не повышая голоса. — Словами. — Да, — выдохнула она, и голос её сорвался на середине. — Да, Аши. Пожалуйста. Он провёл большим пальцем по её соску через ткань — легонько, едва касаясь. Она выгнулась, как струна, и из её горла вырвался звук — низкий, тягучий, почти стон. Он повторил движение медленнее, сильнее. Чувствовал, как сосок твердеет под его пальцем, как ткань становится влажной от её жара. — Ещё, — прошептала она, и это было не просьбой. Требованием. Но он не обиделся. Не сейчас. Он расстегнул верхнюю пуговицу её рубашки. Потом следующую. Потом ещё одну. Его пальцы дрожали — не от слабости, от желания. Она не помогала. Не мешала. Просто лежала, смотрела на него, и в её взгляде было столько доверия, что у него перехватило дыхание. Рубашка распахнулась. Он увидел её грудь — высокую, округлую, с твёрдыми сосками, которые просили его губ. Он замер на секунду, просто смотря. Её кожа светилась в полумраке — бледная, гладкая. — Ты красивая, — сказал он тихо, и это было так непохоже на него, что она не нашлась с ответом. Только прикрыла глаза, и ресницы её дрожали. Он наклонился, поцеловал её грудь. Не сосок — нежную кожу над ним. Потом вокруг. Потом языком обвёл ареолу — медленно, дразняще, чувствуя, как она выгибается ему навстречу, как её пальцы впиваются в простыню, чтобы не схватить его за волосы. Он взял сосок в рот. Легко пососал — и она застонала. Открыто, громко, не стесняясь. Этот звук ударил ему прямо в пах, и его член, уже твёрдый до боли, дёрнулся в брюках. Он проигнорировал это. Не сейчас. Сначала — она. Он ласкал её ртом — то нежно, то почти грубо, покусывая, втягивая, играя с напряжённым бугорком. Его рука сжимала вторую грудь и она стонала всё громче, всё чаще. Её бёдра двигались в такт его движениям — неосознанно, как в танце. Он чувствовал, как её влага пропитывает ткань её брюк, как она хочет его — там, ниже. Но он не спешил. Он хотел растянуть этот момент до предела. Хотел, чтобы она забыла, как дышать без него. — Аши… — прошептала она, и в её голосе было что-то новое. Не насмешка. Не вызов. Просьба. Отчаянная, тихая. — Пожалуйста… Он поднял голову. Посмотрел на неё — растрёпанную, раскрасневшуюся, с припухшими от поцелуев губами. Такой он её ещё не видел. И понял, что хочет видеть всегда. — Что «пожалуйста»? — спросил он, и его голос был хриплым от собственного желания. Она сглотнула. Провела языком по пересохшим губам. — Я хочу чувствовать тебя. Везде. Он медленно провёл рукой по её животу — вниз, к поясу брюк. Замер над пуговицей. Посмотрел на неё — спрашивая разрешения. Она кивнула. Быстро, нетерпеливо. Он расстегнул пуговицу. Потянул молнию. И медленно, очень медленно стянул с неё брюки вместе с бельём. Ткань скользнула по её ногам — длинным, гладким, с идеальной линией бёдер. Он помог ей освободиться, и она осталась перед ним полностью обнажённой — в одной распахнутой рубашке, с растрёпанными волосами и глазами, полными желания. Он замер. Смотрел на неё, на влажные, блестящие складки, которые ждали его. Она была прекрасна. И вся — его. — Ты уверена? — спросил он, хотя знал ответ. Вместо слов она взяла его руку и медленно — глядя ему в глаза — опустила туда, где было горячо. Где она хотела его. Его пальцы коснулись её. Влажной. Горячей. Пульсирующей. Она была мокрой — такой мокрой, что это было почти неприлично. Он провёл пальцем по складкам — медленно, исследуя, запоминая каждый миллиметр. Она вздохнула — глубоко, протяжно и её бёдра приподнялись ему навстречу. — Да, — прошептала она. — Да, я уверена. Он опустил голову. И поцеловал её там, где она хотела больше всего. Её пальцы наконец вцепились в его волосы — не отталкивая, а притягивая ближе, как будто боялась, что он исчезнет. Он не исчезал. Он был здесь. И не собирался уходить. Она стонала — тихо, прерывисто, не в силах сдерживаться. Её тело выгибалось под его губами, её дыхание сбивалось и рвалось на каждом движении его языка. Он держал её за бёдра, не давая ей двигаться слишком сильно — контролируя, направляя, доводя до грани. — Аши, пожалуйста… — прошептала она, и в этом «пожалуйста» было всё — и мольба, и приказ, и обещание. Он поднял голову. Взглянул на неё — и увидел женщину, которая никогда не просила. Которая брала сама. Но сейчас она лежала перед ним открытая, беззащитная, и в её глазах было только одно: он. Только он. Он медленно поднялся, нависая над ней. Его тело горело, пульсировало, требовало. Но он всё ещё держал себя в руках — на грани, но держал. — Теперь моя очередь, — тихо сказал он, расстёгивая пуговицы своей рубашки. Она смотрела, не отрываясь. На его пальцы, которые дрожали от нетерпения. На его грудь, которая открывалась взгляду — бледная кожа, твёрдые мышцы, дорожка волос, уходящая за пояс брюк. На его глаза — тёмные, глубокие, полные того же голода, что и у неё. Он стянул рубашку. Остался в одних брюках — тонкая ткань не скрывала того, как сильно он её хотел. — Иди ко мне, — прошептала она, протягивая руки. Он не заставил себя ждать. Скользнул в её объятия, и мир перестал существовать. Их тела встретились — горячие, напряжённые, жадные. Она обвила руками его шею, притягивая вниз, в поцелуй, который был глубже, чем все предыдущие. Его грудь прижалась к её — кожа к коже, жар к жару, и он почувствовал, как её соски твёрдыми бугорками трутся о него. Это было почти невыносимо. Она целовала его так, будто хотела запомнить навсегда — медленно, тягуче, с нажимом и отступлением. Её пальцы скользили по его спине, по лопаткам, по позвоночнику — ниже, к пояснице, задерживаясь на каждом позвонке. Он дрожал под её прикосновениями — не от слабости, оттого, как сильно она хотела его. Как сильно он хотел её. Но вдруг она упёрлась ладонями ему в грудь. Не отталкивая — останавливая. Мягко, но настойчиво. Он замер. Посмотрел на неё вопросительно. Лирен улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него всегда перехватывало дыхание. Но теперь в ней не было насмешки. Только обещание. — Ты слишком долго мучил меня, — прошептала она, проводя пальцем по его нижней губе. — Теперь моя очередь. Он не успел ответить — она перекатилась, меняя их местами. Теперь она была сверху, нависая над ним, её волосы падали на его лицо, щекотали щёки. Она смотрела на него сверху вниз — и в этом взгляде было столько власти, столько нежности, столько голода, что он забыл, как дышать. — Лежи тихо, — сказала она, проводя ладонью по его груди — медленно, от ключиц до живота. — Я хочу насладиться тобой. Он не спорил. Не мог. Её пальцы скользили по его коже, оставляя горячие следы. Она изучала его — каждую мышцу, каждый шрам, каждую родинку. Наклонялась, целуя его ключицы, грудь. — Лирен… — его голос сорвался. — Тише, — повторила она, поднимая голову и глядя на него с хитринкой. — Я не закончила. Она опускалась всё ниже, целуя его живот — каждый кубик, каждую линию мышц. Её язык рисовал узоры на его коже, влажные, горячие, от которых у него темнело в глазах. Она добралась до пояса брюк — тех самых, которые он так и не снял полностью. Замерла. Подняла на него взгляд. Он смотрел на неё — на её растрёпанные волосы, на блестящие губы, на грудь, которая виднелась из распахнутой рубашки. И кивнул. Разрешая. Прося. Она медленно расстегнула пуговицу на его брюках. Потянула молнию. И он помог ей — приподнял бёдра, позволяя стянуть ткань вместе с бельём. Он был полностью обнажён перед ней. И его тело говорило громче любых слов — напряжённый живот, твёрдые бёдра, и главное доказательство того, как сильно он её хотел. Она смотрела на него — на его длину, на его силу — и в её глазах вспыхнуло что-то первобытное. — Ты не представляешь, как долго я этого ждала, — прошептала она, проводя пальцем по его напряжённому животу, но не касаясь там, где он хотел больше всего. — Представляю, — ответил он хрипло. — Так же долго, как я. Она улыбнулась и наклонилась. Её дыхание коснулось его, и он вцепился пальцами в простыню, потому что это было слишком. Слишком хорошо. Слишком долгожданно. Она поцеловала его снизу, сначала нежно, одними губами, едва касаясь. Он застонал — тихо, сдержанно. Она повторила — чуть сильнее, чуть дольше. Её язык скользнул по нему, медленно, исследуя, пробуя на вкус. Она словно наслаждалась каждым мгновением, каждым его движением, каждым звуком, который он не мог сдержать. — Лирен, — выдохнул он, и это было похоже на молитву. Она взяла его в рот — медленно, глубже, чем он ожидал. И мир взорвался. Он забыл, как зовут, забыл, где находится, забыл всё, кроме её губ, её языка, её ритма. Она двигалась плавно, ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, дразня, доводя до грани и отступая. Он чувствовал, как его тело напрягается, как мышцы живота сводит судорогой, как всё внутри него собирается в тугой узел. — Остановись, — прошептал он, хватая её за волосы. — Пожалуйста, остановись. Я не хочу так быстро. Она подняла голову. Её губы блестели, глаза были тёмными от желания. — А я хочу мучить тебя, — сказала она тихо. — Вечность. Она снова наклонилась, но теперь её пальцы заменили губы — обхватили его, сжали, начали двигаться — медленно, ритмично, изучая каждую пульсацию. Он закрыл глаза, откинув голову на подушку, и позволил себе просто чувствовать. Её руку. Её дыхание. Её тепло. Она работала рукой — то сжимая у основания, то скользя к головке, то задерживаясь на самом чувствительном месте. Он стонал — открыто, не стесняясь, потому что это была она. Потому что он хотел, чтобы она слышала. Чтобы знала, что делает с ним. — Лирен… — снова выдохнул он, и его рука легла на её затылок, не нажимая, просто — касаясь. Она поняла. И снова взяла его в рот — глубже, ритмичнее, быстрее. Он почувствовал, как приближается край — тот самый, за которым нет возврата. И в этот момент она остановилась. Отстранилась. Посмотрела на него — его расширенные зрачки, сбитое дыхание, напряжённое тело. — Не торопись, — прошептала она, повторяя его же слова. — Я хочу, чтобы ты запомнил каждое мгновение. Он потянул её вверх, притягивая к себе, целуя — глубоко, благодарно, страстно. Она ответила, прижимаясь к нему всем телом, и он почувствовал, как её влага оставляет мокрый след на его бедре. — Теперь моя очередь, — прошептал он в её губы, переворачивая их обратно. Он не дал ей возразить. Не дал времени на новую игру — её или свою. Руки скользнули на её бёдра, и одним плавным, но властным движением он перевернул их, снова оказавшись сверху. Она ахнула — от неожиданности, от того, как легко он это сделал, оттого, как его тело накрыло её, горячее, твёрдое, нетерпеливое. — Теперь моя очередь, — повторил он, и в его голосе не было вопроса. Только обещание. Она смотрела на него снизу вверх — волосы разметались по подушке, грудь тяжело вздымалась, губы припухли от поцелуев. Её глаза блестели — влажно, темно, с тем же голодом, что и у него. Но она не сопротивлялась. Не пыталась перехватить контроль. Только выдохнула: — Докажи. Он наклонился, впиваясь в её губы — жёстко, глубоко, не оставляя пространства для дыхания. Его язык ворвался в её рот, встречаясь с её, сплетаясь, дразня. Она застонала ему в губы — низко, протяжно, заставив его член дёрнуться от нетерпения. Но он не спешил. Он хотел растянуть это. Хотел, чтобы она умоляла. Его губы оторвались от её рта и скользнули по подбородку, по шее, по ключицам. Она выгнулась, вцепившись пальцами в его плечи, и из её горла вырвался новый стон — громче, откровеннее. — Аши… — прошептала она, и это было и мольбой, и приказом. Его рука скользнула вниз по её животу, туда, где было жарко, влажно, где она ждала его. Он провёл пальцами по её складкам — медленно, изучая, чувствуя, как она течёт для него. Он задержался у входа, надавил, но не вошёл — только скользнул по краю, дразня, обещая. — Аши, пожалуйста… — её голос сорвался, и она прикусила губу, чтобы не закричать. Он вошёл в неё пальцем. Одним. Медленно, до упора. Она вскрикнула — тихо, задыхаясь и её бёдра рванулись ему навстречу. Он добавил второй палец, растягивая, подготавливая, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, пульсируют, просят большего. — Ты такая горячая, — прошептал он ей в шею, двигая пальцами внутри неё ритмично, глубоко. Она не отвечала — только стонала, выгибалась, царапала его спину. Её пальцы вцепились в его волосы, притягивая к себе, и он послушно опустился, целуя её грудь, живот, изгиб бедра. Он убрал пальцы. Она всхлипнула от пустоты. — Не… не останавливайся… Он поднял голову, посмотрел ей в глаза. Взял себя в руку — твёрдого, пульсирующего, готового — и провёл головкой по её влажным складкам, собирая её сок, смазывая себя. Она смотрела на это движение — на то, как он дразнит её, как его член скользит по самому чувствительному месту, не решаясь войти — и её дыхание стало прерывистым, почти паническим. — Смотри на меня, — приказал он тихо. Она подняла глаза. Встретила его взгляд — тёмный, жадный, потерявший всю свою ледяную холодность. Он вошёл. Медленно. Дюйм за дюймом, чувствуя, как она раскрывается ему навстречу, как её тело принимает его, сжимается, пульсирует. Она застонала протяжно, громко, не стесняясь. Её голова откинулась назад, открывая шею, которую он тут же поцеловал. Он замер внутри неё. Полностью. Глубоко. Чувствуя, как она обволакивает его — горячая, тесная, живая. — Ты чувствуешь, как я хочу тебя? — прошептал он ей в губы. — Да… — выдохнула она, и в этом «да» было всё. Он начал двигаться. Медленно, ритмично, выходя почти полностью и снова погружаясь — глубоко, до основания. Каждое движение отдавалось в них обоих — электричеством, жаром, почти болью от переполнения. Она обвила его бёдра ногами, притягивая ближе, позволяя войти ещё глубже, и он застонал — открыто, хрипло, уткнувшись лицом в её шею. Он ускорился. Ритм стал жёстче, резче, его бёдра бились о её, влажные, скользкие от пота и её соков. Комната наполнилась звуками — шлепки кожи, влажные удары, стоны, сбитое дыхание. Она царапала его спину, оставляя красные полосы, и он чувствовал эту боль как ласку. — Аши… Аши… — повторяла она, как заклинание. Он поднял голову, чтобы видеть её лицо — раскрасневшееся, с прикушенной губой, с закрытыми глазами, с капельками пота на висках. Она была прекрасна. Вся — его. Он замедлился. Снова стал двигаться медленно, глубоко, чувствуя каждую складку, каждое сокращение её мышц. Она открыла глаза, посмотрела на него и в её взгляде не было игры. Был только он. Только они. — Я близко, — прошептала она. — Не торопись, — ответил он, хотя сам был на грани. — Я хочу, чтобы мы вместе. Он ускорился снова — ритмично, сильно, вбиваясь в неё с каждым толчком. Её ноги дрожали, пальцы впились в его ягодицы, притягивая ещё ближе. Она закричала коротко, отрывисто — когда волна накрыла её, и он почувствовал, как её тело сжимается вокруг него, пульсирует. Это сломало его. Он позволил себе упасть, позволил себе потерять контроль. Ещё несколько глубоких, резких движений и мир взорвался. Он закончил внутри неё, чувствуя, как его семя заливает её, горячее, обильное. Она вздрогнула от этого ощущения, прижалась к нему ещё теснее, не отпуская. Он замер. Тяжело дыша, уткнувшись лицом в её волосы. Она гладила его по спине — медленно, успокаивающе. — Аши, — прошептала она. — М-м? — отозвался он, не в силах говорить. — Это было… — она замолчала, подбирая слово. — …идеально. Он поднял голову. Посмотрел на неё — уставшую, счастливую, с мокрыми дорожками на щеках от слёз, которых она не замечала. — Мы только начали, — сказал он тихо, целуя её в уголок губ. — Отдохни. Я никуда не уйду. Она улыбнулась — впервые по-настоящему, без защиты, без насмешки. И ему не хотелось никуда уходить. Никогда.