Часть 2

Антон проснулся от того, что в комнату бил солнечный свет — редкий гость в их хрущевке, потому что окна выходили на север. Он прищурился, перевернулся на спину, уставился в потолок. Голова была тяжелая, хотя вчера он не пил ничего крепче сока. Просто табак, духота, разговоры, от которых всегда хотелось свернуться клубком и исчезнуть. Телефон, допотопный «Самсунг» с кнопками, разрывался на тумбочке. Антон потянулся, глянул на экран — Журавль. Сбросил. Через минуту тот позвонил снова. — Че тебе? — хрипло спросил Антон, прижимая трубку к уху. — Ты спишь еще, Шаст? Солнце уже в жопу светит. На вокзал идем? Я говорил вчера. — Идем, — Антон сел на кровати, потер лицо. — Во сколько? — Давай через час. Я у тебя. — Лады. Он скинул вызов, полежал еще немного, собираясь с мыслями. За стенкой отец уже орал на мать, что-то про носки, про то, что вечно ничего не найти. Антон закатил глаза, встал, натянул те же самые черные бэгги, вчерашнюю худи, сунул ноги в кроссовки. В зеркале, висящем в коридоре, отразился долговязый парень с кудрявыми темно-русыми волосами, которые торчали во все стороны после сна. Он попытался пригладить их рукой, плюнул, надел бини-шапку, натянул почти на глаза. На кухне мать молча поставила перед ним тарелку с гречкой и котлетой. Отец уже сидел за столом, пил чай, смотрел в окно. — Опять с этим Журавлевым шляться? — спросил он, не оборачиваясь. — Пойдем на вокзал, — буркнул Антон, ковыряя вилкой котлету. — А уроки? — Сделаю. — Сделает он, — отец хмыкнул, налил себе еще чаю. — Вчера Арсений за тебя заступался, видела? — обратился он к матери, которая вытирала руки о полотенце. — Говорит, пацан нормальный, найдет себя. Мать ничего не ответила, только вздохнула. Антон стиснул зубы. Ему не нравилось, что Арсений за него заступается, и ему не нравилось, что отец теперь будет тыкать этим при каждом удобном случае. Как будто Антон был должен Арсению Сергеевичу за доброе слово. Он быстро доел, вымыл тарелку, надел куртку. В прихожей столкнулся с отцом, который вышел покурить на лестничную клетку. — Шастун, — окликнул его отец, уже с сигаретой в зубах. — Ты это… веди себя нормально. Арсений мужик правильный, если что — слушай его. — Зачем мне его слушать? — Антон нахмурился, застегивая молнию на худи. — Затем, что я так сказал, — отец выпустил дым в потолок. — Он тебе плохого не посоветует. Антон промолчал, только кивнул и выскользнул за дверь, пока отец не начал новую лекцию. На площадке пахло табаком, старыми обоями и чем-то кислым из мусоропровода. Он спустился на первый этаж, толкнул тяжелую дверь подъезда и вдохнул холодный апрельский воздух, который все еще пах зимой, но уже с примесью оттаявшей земли. Журавль ждал у лавочки, руки в карманах растянутой толстовки, на голове — серая вязаная шапка, из-под которой торчали короткие светлые волосы. — О, Шаст, — он улыбнулся, сверкнув светло-зелеными глазами. — Выглядишь как с похмелья. — Не с похмелья, — Антон ткнул друга в плечо. — Отец с утра грузит. — Твой батя всегда грузит, — Журавль сплюнул в сторону. — Погнали, пока не стемнело. Они пошли через дворы, мимо гаражей, мимо старых пятиэтажек, которые в Воронеже в две тысячи седьмом казались вечными, как сама советская власть. Антон шел, глядя под ноги, перепрыгивал лужи, которые за ночь намерзли тонкой коркой льда, хрустели под подошвами красных «Адидасов». Журавль болтал без умолку — про школу, про то, что историчка опять завалила половину класса, про то, что у них в подъезде кто-то нарисовал огромного дракона на всю стену. — А мы с тобой давно не рисовали, — сказал Журавль, когда они вышли на Комсомольский проспект. — Помнишь, как на заводе заброшенном баллончиками все исписали? Нас потом мужики с палками гоняли. — Помню, — Антон усмехнулся. — У тебя тогда баллон в руках взорвался, ты весь красный был. — Зато круто получилось, — Журавль довольно оскалился. — Слушай, а Попов вчера нормально твоего батю успокоил. Он вообще красавчик. Чё он там с ним работает? — Вместе работают, — коротко ответил Антон. — Я хз, стройка какая-то. — А он не женился? — Журавль покосился на Антона. — Вроде бабы у него нет. — Откуда я знаю, — Антон пожал плечами, чувствуя, как внутри что-то неприятно шевельнулось. — Спроси у него сам. — Да ладно, мне-то чё, — Журавль махнул рукой. — Просто интересно. Он мужик нормальный, не то что твой. — Не трогай отца, — беззлобно сказал Антон. — Да я так, — Журавль сунул руки глубже в карманы. — Кстати, у меня баллончики есть. Новые. Зеленый, красный, черный. Пойдем на вокзал, там стена у путей, давно хотел там что-то сделать. — Пойдем. Они свернули к вокзалу, прошли через подземный переход, где пахло мочой и пирожками, которые торговали тетки с лотков. На улице было людно, мужики с сумками, женщины с детьми, какие-то командировочные в унылых куртках. Антон ненавидел суету, всегда старался идти так, чтобы никого не задеть, хотя из-за роста его и так замечали. За путями, у старого заброшенного склада, они нашли свою стену — бетонный забор, который выходил на железнодорожные пути. Поезда проходили редко, гулко, и на несколько секунд все вокруг замирало. Журавль достал из рюкзака баллончики, протянул Антону черный. — Давай, Шаст. Твоя очередь. Что рисовать будем? — Не знаю, — Антон взял баллон, покрутил в руке. — Что-нибудь. Они работали молча. Антон выводил какие-то угловатые формы, линии, которые переплетались, ломались, уходили в никуда. Он не умел рисовать красиво, как Журавль, который мог сделать дракона или девчонку с крыльями. У Антона выходило что-то мрачное, рваное, похожее на то, что у него в голове. Он чувствовал краской, запахом ацетона, тем, как рука двигалась сама по себе. — Круто, — сказал Журавль, отойдя назад. — Стрёмно, но круто. — Сам ты стрёмный, — огрызнулся Антон, но без злости. Они сидели на бетонных блоках, курили, смотрели на поезда. Журавль травил байки про школу, про то, как они с пацанами в туалете курили, а завуч зашла, а они сказали, что это не они, это старшеклассники. — А тебе не страшно? — спросил вдруг Журавль, глядя на рельсы. — Чего? — Ну, после школы. Куда пойдешь? Твой батя ждет, что ты мужиком станешь, а ты вон весь в черном, кольца эти, сигареты. Скажут — иди в армию. — Не пойду, — Антон выдохнул дым, наблюдая, как ветер разносит его. — Найду что-нибудь. — А Попов? — Журавль усмехнулся. — Он бы тебя на стройку взял. Глядишь, научил бы чему. — Отвали, — Антон бросил окурок в сторону путей. — При чем тут Попов? — Да ни при чем, — Журавль поднялся, отряхнул джинсы. — Пойдем, а то замерзать начал. Они побрели обратно, через переход, мимо вокзальных ларьков, где торговали пивом и чипсами. Антон думал о том, что Журавль сказал про Попова. Ни к селу, ни к городу. Просто друг отца. Просто человек, который вчера заступился за него, хотя никто не просил. Вечером Антон сидел на кухне один, листал старый журнал, который мать принесла с работы. За стенкой отец смотрел телевизор, новости по РТР, голос диктора звучал монотонно. В дверь позвонили. Антон пошел открывать, думая, что это Журавль забыл что-то. На пороге стоял Арсений Сергеевич, в той же кожаной куртке, с папкой под мышкой. — Привет, Шастун, — он улыбнулся, переступил порог, стягивая кроссовки. — Отец дома? — Да, в зале, — Антон посторонился, пропуская его. Арсений прошел в коридор, скинул куртку, повесил на вешалку. Антон смотрел, как он это делает — привычно, по-свойски, как будто бывал здесь каждый день. В общем-то, так и было. — Арс пришел? — голос отца из зала стал громче. — Заходи, Сергеич! Арсений прошел в зал, а Антон остался в коридоре, не зная, куда себя деть. Он слышал, как отец что-то говорит про документы, про завтрашний выезд, про какого-то прораба, который опять накосячил. Арсений отвечал спокойно, размеренно, и этот голос, низкий, с хрипотцой, почему-то заполнял собой всю квартиру. Антон прошел на кухню, сел к столу, уставился в окно. Там, за стеклом, медленно темнело, и в темноте зажигались редкие фонари. Он услышал, как отец вышел в коридор, зашуршал курткой. — Я к соседу на минутку, — сказал отец, обращаясь то ли к матери, то ли к Арсению. — Ты с Шастуном посиди, Сергеич, я быстро. Хлопнула дверь. Антон замер. Шаги Арсения прозвучали в коридоре, потом он зашел на кухню, присел на табурет напротив. — Чай будешь? — спросил Антон, чтобы что-то сказать. — Давай, — Арсений кивнул, достал сигареты, но курить не стал, покрутил пачку в руках. Антон вскипятил чайник, достал две кружки, пакетированный чай, потому что нормального в доме не водилось. Арсений смотрел, как он возится, и не мешал. Когда чай заварился, они сидели друг напротив друга, и тишина была почти полной, только холодильник гудел. — Ты вчера злой был, — сказал Арсений, отпивая из кружки. — Не злой, — ответил Антон, не поднимая глаз. — Ну, не злой, — Арсений усмехнулся. — Просто молчаливый. Я тебя помню веселым. Когда ты мелкий был. — Я вырос, — буркнул Антон. — Это я заметил, — Арсений кивнул, посмотрел на Антона поверх кружки. Глаза у него были голубые, и в свете кухонной лампы они казались почти прозрачными. — Ты вон уже выше меня. — На пару сантиметров, — Антон пожал плечами, чувствуя, как под взглядом Арсения становится неуютно. Не страшно, нет. А как-то неуютно, словно его рассматривали под лупой. — И куришь много, — Арсений кивнул на пачку «Винстона», которая торчала из кармана худи Антона. — Я тоже в твоем возрасте курил. Теперь бросить не могу. — А зачем бросать? — спросил Антон. — Здоровье, — Арсений усмехнулся. — Но это я так, для галочки говорю. Кури, если хочешь. Я не отец. Антон посмотрел на него, на секунду задержал взгляд. Арсений сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула, руки лежали на столе — длинные пальцы, чистые ногти, простые часы. Никаких колец, как у Антона. Никакой показной тяжести. — А у тебя есть кто-нибудь? — спросил вдруг Антон, и сам не понял, зачем спросил. — В смысле? — Арсений поднял бровь. — Ну, девушка, — Антон отвел взгляд, сделал глоток чая, обжегся. Арсений помолчал, потом тихо рассмеялся, покачал головой. — Нет, Шастун. Нет у меня никого. Работа, дом. Не до девок. — А почему? — Антон не унимался, хотя чувствовал, что лезет не в свое дело. — Потому что, — Арсений ответил спокойно, без раздражения. — Не сложилось. Бывает. Он допил чай, поставил кружку на стол, посмотрел на Антона внимательно, чуть прищурившись. — А ты чего интересуешься? — Да так, — Антон пожал плечами, уткнулся в свою кружку. — Просто. — Просто, — повторил Арсений, и в его голосе не было насмешки, только что-то теплое, почти отеческое, но не совсем. — Ладно, Шастун. Ты это… если что, я всегда рядом. Ты знаешь. — Знаю, — сказал Антон, и это слово вышло глуше, чем он хотел. В коридоре хлопнула дверь, голос отца гулко разнесся по квартире. Арсений встал, убрал кружку в раковину, обернулся к Антону. — Заходи, если что. Я в соседнем доме, знаешь. — Знаю, — повторил Антон. Отец зашел на кухню, глянул на них, на чашки, на пачку сигарет. — Чаи гоняете? — спросил он, доставая из холодильника банку соленых огурцов. — Арс, давай еще по маленькой? — Давай, — Арсений кивнул, сел обратно. Антон понял, что сейчас начнется второе застолье, и ему лучше уйти. Он поднялся, сунул руки в карманы. — Я пойду, уроки делать, — сказал он, ни на кого не глядя. — Иди, — отец махнул рукой, уже нарезая хлеб. Антон вышел, прошел в свою комнату, закрыл дверь. Лег на кровать, уставился в потолок. Сквозь стенку он слышал голоса — отца, низкий и громкий, и Арсения, спокойный, ровный. Они говорили о чем-то своем, о мужицком, и Антон лежал, слушал, и в голове крутился один и тот же вопрос: зачем он спросил про девушку? Зачем ему это вообще? Он достал из кармана «Винстон», покрутил пачку, сунул обратно. Курить не хотелось. Хотелось, чтобы в голове было тихо, но она не умолкала. Потом голоса стихли, хлопнула входная дверь. Антон приподнялся на локтях, выглянул в окно. Во дворе, под фонарем, Арсений застегивал куртку, доставал ключи от машины. Он на секунду поднял голову, посмотрел на окна квартиры, и Антон отдернулся, хотя знал, что с улицы в темноте его не видно. Он сел на кровати, обхватил колени руками, уставился в стену. Чувства не приходили, не было их. Только какая-то тяжесть в груди, которую он не умел назвать. Арсений был просто знакомым, просто другом отца, просто взрослым мужиком, который иногда заходил на чай. Ничего больше. И не должно было быть. Антон взял гитару, провел пальцем по пыльным струнам. Одна звякнула, жалобно. Он положил инструмент обратно, лег, накрылся одеялом с головой и закрыл глаза, чтобы не видеть ни потолка, ни стен, ни себя самого.