Выхода нет. Только матрёшки

      Тот вечер в токийской квартире Кику Хонды — человека, известного в узких кругах как Япония — струился медленно застывающим мёдом и как будто бы не предвещал беды. За окном бесшумно стелились лепестки сакуры — не той, что бушует в парках розовым половодьем, а карликовой, терпеливо выращенной на балконе в искусстве бонсай, где каждый изгиб ветки подчинён древней философии. Япония только что закончил расставлять тарелки: керамика раку , покрытый благородными трещинами — каждый сосуд возрастом не младше его прабабушки, помнившей приход коммодора Перри. В воздухе пахло рисом, только что снятым с огня, соевым соусом, выдержанным в дубовых бочках, и тем особым порядком, который в японских домах ощущается как прохладная простыня в летнюю ночь.       Напротив, нервно постукивая палочками по столу, сидел Им Ён Су, Южная Корея — человек, чья внутренняя энергия могла бы напитать небольшой квартал, если бы не вечно разряженный телефон, лежащий сейчас на подзарядке. Парень пришёл в гости с гордой бутылкой, которую держал так горделиво, будто это олимпийский факел, только что зажжённый на стадионе в Сеуле: в позвоночнике, как будто лишённым своих естественных изгибов, чувствовалась победа, а в улыбке — скрытая шалость. «Специальный устричный соус», — гласила этикетка, переведённая с корейского через три онлайн-переводчика, так что вместо «устричный» там значилось «устный», а вместо «соус» — «душа». В итоге вышла бессмыслица. Всё равно, что с русского на японский перевести «ярнам», а при обратном переводе узнать, что ты приёмный.       — Ты уверен, что это солёный? — Кику поднял бровь ровно на три миллиметра — максимум эмоций, которые он позволял себе в присутствии гостей. Даже если эти гости — ближайшие соседи, связанные мало-мальски общим родством, тысячелетием общей истории и вечным спором о том, кто первый изобрёл кимчи.       Ён Су обиженно надул губы — так обиженно, что они стали похожи на два маленьких пиона, готовых лопнуть от переизбытка праведного гнева. В его голове уже прокручивался сценарий: вот Кику пробует, его невозмутимое лицо на секунду трескается, он хвалит корейскую кухню, и мир наконец признаёт превосходство кимчи над всем, что когда-либо коптилось в водах Тихого океана.       Проблема была лишь в том, что в бутылке, которую Ён Су держал сейчас, плескалось нечто, не имеющее отношения ни к устрицам, ни к соли, ни к какой-либо съедобной субстанции на этом свете — скорее к продуктам переработки адских нефтеперегонных заводов. Кореец, конечно, не пробовал, но точно это знал.       В отличие от Кику.       — Абсолютно! — соврал Ён Су с искренностью профессионального игрока в покер, только что собравшего флеш-рояль. — Ты даже не почувствуешь разницы с твоим обычным. Ну, может, чуть-чуть пикантнее. Нано-чуть-чуть. На уровне гомеопатии, где действуют только вера и плацебо.       — А-а-а, традиционная корейская медицина, про которую никто не знает, — сухо произнёс Япония не без иронии в голосе, которую смогла бы уловить разве что кошка с музыкальным слухом. «Удивлён, что он вообще слова такие знает», — добавил он про себя.       Корея ничего не ответил, сделав вид, что ничего не понял. На самом деле, вчера, вдохновлённый неудачным розыгрышем (когда он сам чуть не сжёг себе язык, пытаясь доказать, что перец не такой уж и жгучий), Ён Су купил в лавке за углом экстракт перца «Драконьи слёзы» — концентрацию, запрещённую в трёх странах и рекомендованную только для чистки труб от вековых отложений. Продавец, слепой старик с повязкой на одном глазу, шепнул корейцу: «Капля разбавляется на сто литров. Если выпьешь чистую — увидишь Будду». Ён Су не стал разбавлять — он щедро плеснул эту дьявольскую субстанцию в бутылку из-под устричного соуса и надеялся, что Кику хотя бы поперхнётся, а в лучшем случае — пустит слезу уважения к корейской кулинарной отваге.       Япония принял бутылку с ритуальной торжественностью — как принимают священный дар или отравленное сакэ от сёгуна. Он повертел её в руках, понюхал горлышко, и его ноздри едва заметно дрогнули. Но вежливость — штука сильная. Сильнее всякого инстинкта самосохранения. «Наверное, это корейский национальный колорит», — подумал Япония и отставил бутылку в сторону, чтобы открыть её в присутствии гостя, как того требует этикет, высеченный сызмальства.       Ён Су заёрзал на подушке рядом со столиком-котацу, будто ему кто-то подложил листьев крапивы под седалище. Он представил, как Кику сейчас плеснёт этот адский эликсир на идеально нарезанного тунца, поднесёт кусочек ко рту — и тогда случится великое разоблачение. Может быть, Кику даже чихнёт. Или, о чудо, выплюнет (а не заглотит, как обычно) рыбу на тарелку, чего с ним не случалось со времён Второй Мировой.       Корея уже достал телефон, включил камеру и навёл объектив на лицо японца, прикрываясь салфеткой. Его палец уже дрожал над красной кнопкой записи видео.       — Ты что, снимаешь? — спросил Кику, нарезая рыбу под идеальным углом в сорок пять градусов — угол был выверен внутренним транспортиром, потому что Япония не умел иначе.       — Эм, делаю влоги для Тик-Тока, — Ён Су пожал плечами так небрежно, будто речь шла о погоде, а не о нарушении личных границ. — «Кореец учит японца есть острую еду». Очень мило, подписчики оценят. Их уже пять миллионов, представляешь?       — Эх, молодёжь… — проворчал Япония, в его голосе отчётливо была слышна усталость старшего брата и снисходительность древней цивилизации. Вот только он до сих пор не подозревал, что через несколько минут сам превратится в живой мем. — Вообще, я удивлён тому, что ты нанёс мне визит не с пустыми руками.       — Дорогой сосед, ты же знаешь, как я люблю делиться! — фыркнул Корея, поджимая губы в улыбку, которая должна была изображать добродушие, но в итоге напоминала оскал хорька, дорвавшегося до курятника.       — Благодарю. Твоя забота трогательна, — Япония разделил палочки — медленно, церемониально, как рассекают воздух перед поединком. — Однако почему на твоём лице написано «я сейчас умру от смеха»?       — Просто радуюсь нашей дружбе, — наивно хлопая ресницами, ответил Корея. Хорошо, что не улетел на них…       Кику вздохнул, но улыбнулся краешком губ, походившая на трещину в идеальном фарфоре. Это была та улыбка, которую Ён Су видел раза три за десять лет «очень тесного содружества» — и каждый раз после неё случалось что-то странное. Например, в прошлый раз после такой улыбки Кику угостил его плесневелым тофу, и Ён Су три дня не мог понять, умер он или только притворяется. И до сих пор не был до конца уверен в ответе.       Наконец церемония достигла кульминации. Кику взял бутылку, отвинтил крышку, и комната наполнилась запахом, который трудно описать даже самому изощрённому парфюмеру. Это была смесь сожжённого перца, горящей резины, отчаяния и, почему-то, карамели — точно кто-то вознамерился сготовить леденец для сына Сатаны. Запах висел в воздухе плотными жёлто-оранжевыми лохмотьями. От свежести японской квартиры не осталось и следа. Теперь здесь пахло преисподней, заказанной на Gmarket .       — Интересный аромат, — вежливо сказал Кику, хотя его глаз едва заметно дёрнулся. Нервный тик, не проходивший с годами, всё равно что аура перед землетрясением: собаки лают без причины, чайки разлетаются… японские глаза дёргаются. — Как у новых кроссовок после марафона.       Ён Су закусил губу, чтобы не рассмеяться — губа побелела от напряжения, но в голове было лишь одно: «Давай, давай, наливай!»       Кику плеснул соус на тунца. Жидкость была тёмно-красной, почти чёрной, и на поверхности плавали крошечные искры — буквально микроскопические электрические разряды, будто кто-то заварил чай из молний. «Должно быть, антиоксиданты», — подумал Кику, потому что его воспитание не позволяло даже в мыслях назвать соус ядовитым.       Он поднёс кусок ко рту, словно причастие к губам смертника. Ён Су затаил дыхание. Телефон его стараниями зафиксировал крупный план. «Вот это лицо! — мысленно хохотнул шутник, уже представляя, какую подпись сделает. — Не, ну это на мемы».       Тунец вошёл в рот Кику — мягко, почти нежно, как последнее «прости» перед дальней дорогой. Ещё с секунду ничего не происходило. А потом время, кажется, споткнулось, наебнулось и покатилось колбаской по Малой Спасской.       Лицо Кику не изменилось — оно осталось идеальной маской из слоновой кости, полированной веками самообладания. Но зато изменилось всё вокруг. Ваза с сакурой дала трещину. Стакан с водой покрылся льдом за полсекунды, превращая своё содержимое в монолит, и лопнул, разлетаясь на осколки. А электрический чайник, стоявший на индукционной плите, сам собой включился на полную мощность и засвистел голосом, похожим на крик чайки, облитой кипятком. Этому звуку вторили прибрежные птицы, с которыми было проведено столь точное сравнение. И которые почему-то оказались в квартире и забили в стёкла крыльями.       Кику медленно прожевал. Проглотил. И только потом до него дошло — даже в Эстонии интернет быстрее работает, чем соображает заебавшийся от жизни человек.       Огонь. Нет, не так — ОГОНЬ!! Пищевод Японии превратился в жерло вулкана, проснувшегося после тысячелетней спячки, а язык — в кусок угля, вынутый из доменной печи. Слизистая желудка скукожилась старой газетой на костре, почки забились в конвульсиях, а душа попыталась покинуть тело через правое ухо, но застряла — ей было запрещено покидать страну без визы.       Кику и в самом деле узрел Будду — тот сидел перед ним на облаке из переработанной кармы. Только вот Будда показал ему средний палец. Поговаривают, это был самый красноречивый жест за всю историю просветления. «Ну и ладно, — пронеслось в голове Японии, пока его сердце крутилось в помеси традиционных танцев и фристайла. — Всё равно я в Бога никогда не верил. А даже если бы и верил, он бы мне сейчас всё равно не помог». Перед глазами промелькнула вся его жизнь: строительство храмов, изобретение караоке, тот раз, когда он случайно назвал кимчи «капустным салатом» при Ён Су, и лицо корейца тогда стало пунцовым, как этот соус — и вот теперь, кажется, пришло время расплаты за все грехи, включая тот, где он не вернул долг соседу в 1956 году.       Ён Су, затаив дыхание, ждал реакции. И дождался. Дождался такой реакции, о которой можно будет рассказывать внукам, если, конечно, внуки не решат, что дедушка просто надышался клеем.       Кику Хонда, самый спокойный человек в Восточной Азии, человек, который не повышал голоса даже когда в его офис врезался грузовик с удобрениями — этот парень вдруг резко встал. Тень его выросла на стене, превращаясь в Копьё Богоубийц. Налитая свинцом и гневом рука японца, будто живущая отдельной жизнью, с силой вбила фамильную тарелку в поверхность стола.       Звук был странный. Не звон керамики, а глухой удар, будто молот по наковальне, выбивший стоны мастера Танаки Тёдзиро, который когда-то обжигал эту тарелку в печи и плакал от восторга. Тарелка не разбилась — она пробила стол ко всем чертям. А за столом (как ни странно) был пол. А за полом — бетонная плита. А за плитой — арматура, гидроизоляция, кабели и, как выяснится через три секунды… несущая опора всего квартала. Ну вроде и всё.       Тарелка ушла вниз, пародируя то ли Тунгусский метеорит, то ли намереваясь сформировать локальную Марианскую впадину. И вместе с посудиной испарились покой, сон, порядок и чистота.       В комнате воцарилась тишина — такая глубокая, что можно было услышать, как где-то в подвале падают последние куски штукатурки. Даже чайник заткнулся, поражённый наглостью происходящего. А Корея раздосадовано убрал телефон в карман, поняв, что от неожиданности прервал съёмку на самом интересном моменте, и теперь у него не было даже доказательства того, что он тут вообще присутствовал.       — Ён Су, — голос Кику звучал ровно, но на дне колодца его спокойствия плескалась лава, готовая выплеснуться в любой момент, — что это было?       — Э-э, — Корея уставился на дыру в полу, зиявшую теперь чёрной акульей пастью. — Соус? Я же сказал, солёный. Очень солёный. Много пряной соли. Типа, карри и васаби одновременно. И немного халапеньо. Но в основном соль.       — Ён Су.       — Да?       — Тарелка была XVI века. Она ушла в подвал.       — Ой. Ну… обратно к археологам, что тут скажешь! Они обрадуются!       — ЁН СУ, она ушла в ПОДВАЛ!       Безмолвие даже не успело напитаться звоном струны, натянутой между прошлым и будущем, в эхе которого слышалось множество недосказанных претензий стран друг к другу. Гневный крик Японии растворился в тишине, предшествующей тому, что дыра в полу, откуда тянуло сквозняком с привкусом подземных рек и забытых истин, пришла в движение — словно кто-то гигантской спицей ковырял в зубах у планеты. По краям отверстия пошли трещины, хлипкие, как границы после недоговорённого мирного договора. Самая крупная из них ползла живой, извивающейся веной на старческой руке. Из-под осколков тарелки она принялась чертить по полу причудливую географию: сначала в сторону кухни, потом к выходу, потом — к стене, где висел свиток с иероглифом «спокойствие». Иероглиф, словно почувствовав опасность, съёжился и попытался сползти вниз по бумаге, но передумал.       Из трещины не потекло ничего обыденного — никакой воды, никакого газа, даже мыши не выбежали. Вместо этого оттуда выросли корни — живые, мясистые, пульсирующие, покрытые короткими рыжими волосками. Они были толщиной с запястье обоих азиатов вместе взятых и цветом напоминали печень, которую забыли в холодильнике на месяц — тускло-бордовую, с зелёными разводами и явным желанием отомстить. Да и запахом чем-то напоминало её, чего греха таить: смесь формальдегида, старой крови и того особого амбре, которое возникает, когда открываешь контейнер с просроченным кимчи в июле, не каждому покажется приятным.       Корни шевелились, словно щупальца спрута, который решил, что подвал — отличное место для инвестиций, и уже подписал все бумаги с офшорными компаниями. Они явно пришли надолго и не собирались платить налоги. Первый корень осторожно потрогал край разбитой тарелки — так нежно, будто проверял, не горячо ли, и, убедившись, что керамика остыла, начал её облизывать. Второй обвил ножку стола, и тот жалобно скрипнул, как старая собака, которую забыли покормить перед Новым годом. Третий — самый наглый, плюющий на любые санкции — потянулся к сакэ-сету, схватил маленькую чашечку и утащил в бездну, издавая при этом звук, похожий на довольное чавканье.       — Это… это что за… — Ён Су попятился.       Так уж вышло, что из-за этого трусливого жеста он наступил на пульт от телевизора, и на экране включился канал с новостями, где дикторша с каменным лицом сообщала: «В Токио зафиксирован рост аномальной активности корневой системы. Жителям рекомендуется не кормить корни, не гладить их и не пытаться подписать с ними двустороннее соглашение о ненападении».       Кику, несмотря на то что его рот всё ещё горел огнём всех девяти кругов Ада (и десятого, придуманного специально для любителей острых соусов), сохранил внешнее спокойствие. Он медленно опустился на колени — как самурай перед харакири, только без катаны и с гораздо большей долей внутреннего пиздеца — заглянул в трещину и увидел там… себя.       Нет, не отражение — другого себя, который сидел за таким же столом, пил тот же чай и смотрел в ту же трещину. И этот другой Кику тоже смотрел на него. И тот другой — тоже. И так до бесконечности, вниз по коридору параллельных вселенных, где каждый Кику ел адский соус и каждый Ён Су снимал это на телефон.       — Красиво, — сказал Кику без тени иронии, хотя ирония могла бы сейчас спасти ситуацию. — Геометрический прогресс глупости. Если бы наш ВВП рос так же быстро, мы бы уже давно купили Марс и искупили свои ошибки…       — Это какие же?!       — Реставрация Мэйдзи… лучше бы я и дальше оставался в изоляции…       Ён Су хотел было ответить на такое ОСТРОумие, но в этот момент пол под ними дрогнул. Не затрясся, как при землетрясении (уж кто-кто, а Япония знал толк в этом), а именно дрогнул — как студень на тарелке. Только приготовившая его бабуля явно перепутала желатин с цементом.       Доски пола (хотя какие доски — бетонная плита, которую заливали ещё при императоре Хирохито!) пошли волнами, будто под ними внезапно оказалось море, а сверху — очередной тайфун. Корни зашевелились активнее, начали переплетаться, образуя нечто похожее на люк или, скорее, на раскрывающуюся пасть гигантского подземного цветка, питающегося исключительно чужими ошибками.       — Знаешь, — проговорил Ён Су, глядя, как его кроссовки начинают медленно утопать в бетоне, который вдруг стал мягким, словно вологодское сливочное масло, — я начинаю подозревать, что мой розыгрыш был не самым удачным.       — Ты гений дедукции, — ответил Кику, чьи ноги уже скрылись по щиколотку в полу, а идеально чистые белые носки стали грязно-серыми. — Достоин Нобелевской премии за открытие очевидного. Как говорил Россия-сан: «Чтоб тебе пусто было!»       В этот момент пол окончательно решил, что ему надоело быть полом. Он разверзся — не как в Библии, где всё чинно и благородно, а скорее как старый диван, который наконец-то лопнул по швам, поливая дерьмом незадачливых хозяев. Корни, до этого ползавшие неторопливо, вдруг взбесились: они схватили стол, стулья, вазу с сакурой, свиток со «спокойствием» и даже чайник, который отчаянно свистел на прощание «Интернационал» — видимо, вспомнил молодость, проведённую в общежитии с кубинскими студентами. Всё это исчезло в чёрной дыре, открывшейся под татами.       Ён Су успел подумать: «Надо было оставаться дома и смотреть дорамы, а не ходить в гости к человеку, у которого тарелки старше моей демократии». А Кику подумал: «Надо было не доверять корейским соусам, я должен был знать, что это добром не кончится». Но по факту они должны были подумать другое: «Хватит жрать таблетки, особенно те, что продаются без рецепта».       Они провалились под таким же углом, под которым падала рождаемость в их странах — нахуй, строго по курсу. Сначала было чувство, будто лифт оборвал тросы, а страховка была куплена на Алиэкспрессе: живот ушёл в пятки, волосы встали дыбом, а сердце попыталось сменить профессию и стать желудком, потому что в желудке хотя бы есть переваренный рис. Вокруг мелькали этажи — Кику успел заметить свою квартиру-студию, потом этажом ниже — квартиру соседа, который разводил улиток (и, кажется, улитки махали им вслед щупальцами), потом ещё ниже — музей истории сантехники, существование которого никто не подозревал, кроме одного зануды-краеведа из Хоккайдо, а потом пошли уровни, которые не должны были существовать в принципе — как здравый смысл на совещании ООН.       Там, на глубине, где гравитация теряет самообладание и начинает пить, а время переходит на арабский, Япония и Корея летели сквозь пространство, которое пахло озоном, жареным луком и — почему-то — новыми книгами. Наверное, потому что где-то рядом был склад с непроданными экземплярами «Преступления и наказания» на эсперанто, кто ж его знает. Корни, ухватившие азиатов за лодыжки, не тянули вниз, а, наоборот, бережно несли, как официанты — поднос с раменом. Только один нюанс… официанты были пьяны, а поднос — дырявый. И это даже не народная похвала. Это — пиздец.       Ён Су, летя вниз головой (или вверх — сложно сказать, в таких условиях даже компас показывает средний палец), попытался включить фонарик на телефоне. Экран засветился, но вместо привычного меню показал надпись: «Вы находитесь за пределами зоны покрытия. Ваш звонок очень важен для нас. Пожалуйста, оставайтесь на линии. Среднее время ожидания — вечность. Ваш звонок будет записан в целях улучшения качества Ада».       — Кику! — заорал Корея, перекрывая свист ветра. — Ты как?!       — Горит, — коротко ответил Япония, имея в виду не пожар, а свой рот, который до сих пор помнил вкус «Драконьих слёз». Ну или то, что находилось ниже спины — там тоже горело, но уже по другой причине. — Но я привык. Страдать молча — национальный вид спорта. У нас даже олимпийская медаль есть за синтоистское терпение.       Тем временем стены вокруг них перестали существовать в своём первозданном виде. Они превратились в калейдоскоп из кусков обоев, проводов, труб, старых газет, фотографий незнакомых людей, причём, не только азиатов — иногда в Японию захаживали всякие славяне с водкой, европейцы с сыром и даже негры с рэпом, экая оказия! — всё это мелькало, складываясь в сюрреалистические узоры, достойные Сальвадора Дали, если бы он нарвался на кислоту с доставкой из будущего.       На одном из обрывков газеты Ён Су прочитал заголовок: «Кореец и японец провалились под землю. Эксперты: это из-за кимчи». Ниже мелким шрифтом: «А также из-за отсутствия межкорейского диалога и несанкционированного запуска фейерверков». Экспертов, судя по стилю, наняли на галере.       — Да при чём тут кимчи?! — возмутился Корея, но ветер унёс его слова в бездну, где они, вероятно, будут кружиться вечно вместе с потерянными носками и обещаниями политиков о мирном мире.       Падение продолжалось. А градус пиздеца не думал понижаться — наоборот, он рос как на дрожжах, решивших, что сегодня 1917 год.       — Кику, — сказал Ён Су, когда мимо второй раз пролетела та самая тарелка XVI века (она крутилась волчком, и на её золотых прожилках играли блики), — мне кажется, мы влетели в параллельную реальность.       — Мы влетели в твою безответственность, — поправил Кику, хотя в его голосе не было злости — только усталость человека, который видел слишком много глупостей за один вечер. — Но да, реальность здесь действительно какая-то… творческая. Как на выставке современного искусства, где экспонаты писают в унитаз, а критики говорят «гениально».       — Если это творчество, то ты — наркоман! — не унимался Корея.       — У каждого свои недостатки, — философски заметил Япония. — Одни подкладывают соседу адский соус, другие — курят бамбук. Третьи — пишут фанфики про страны.       Не успев завершить разговор, они приземлились. Не ударились, не шлёпнулись — именно приземлились, как кошки на мягкие лапы, но без грации и с характерным «блямс». Единственное, «ня» не сорвалось с их уст.       Полом оказалась груда венгерских палашей, которые, к счастью, были сложены рукоятками вверх, так что никто не поранился. Палаши, впрочем, были недовольны: они возмущённо звенели и ругались на венгерском, который звучал как смесь скрежета и оперетты. Сверху, сквозь дыру, уходящую в бесконечность, падали лепестки сакуры и одинокий носок Кику (второй, видимо, остался наверху, где теперь обретается в компании потерянных тапок).       Япония медленно поднялся, отряхнул кимоно, которое, вопреки законам физики и здравого смысла, осталось безупречным — видимо, химчистка из параллельной вселенной, и огляделся. Вокруг простирался подземный мир, похожий на блошиный рынок, который сошёл с ума и решил, что он — Эрмитаж.       — Ну, — вздохнул Кику, потирая лодыжку, которую до сих пор сжимал корень. Вскоре он нехотя отстал, обиженно свернулся клубком из-за того, что не дали хентай устроить, и уполз в темноту, бормоча что-то о неблагодарных пассажирах, — мы в дерьме. Красиво выражаясь — в архитектурно-историческом дерьме с национальным колоритом.       — Прикольно, — хмыкнул кореец.       Ён Су, выудивший из-за пазухи свой телефон (целый, невредимый, с зарядкой 73% — видимо, корейские технологии всё-таки круче японских, раз пережили падение сквозь реальность), попытался вызвать такси. Приложение показало: «Ближайшее свободное такси находится в параллельной вселенной №3. Время подачи — никогда. Хорошего дня!»       — Ты знаешь, — сказал Корея, пряча телефон в карман худи, на котором было написано «Seoul is my soul» (и это было не иронично, но после всего происходящего стало иронично до боли), — я думал, самое страшное в моей жизни — это экзамен по корейскому языку для иностранцев, где нужно объяснить разницу между простейшими словами. Но нет. Самое страшное — это ты с фамильной тарелкой.       — Самое страшное, — поправил Кику, указывая куда-то в темноту, откуда доносился многоголосый шёпот и ритмичное «вжик-вжик», — это то, что мы не одни.       Пространство вокруг них было перевёрнуто с ног на голову — или с головы на ноги, тут уже никто не разбирал. Прилавки висели вверх тормашками, будто их приклеили к потолку на совещании по бюджету ЕС, где все решения принимаются с потолка. Кассы плавали стаей опасных медуз — полупрозрачные, пульсирующие, с выдвижными ящиками, которые щёлкали челюстями голодных пираний.       А с потолка — того, который теперь исполнял роль пола — свешивались сотни клинков. Венгерские палаши висели на невидимых нитях, смахивая на гигантских летучих мышей в спячке. Лезвия дышали — равномерно, с лёгким присвистом, и от этого дыхания по магазину разносился запах паприки, старого сала и едва уловимый аромат гуляша, который готовила где-то в глубине подземелья невидимая хозяйка.       Когда Ён Су, движимый идиотским любопытством, потянулся к одному из палашей, тот выскользнул из своих пут — ловко, как угорь из рук незадачливого рыбака — и запел скрипучим голосом с таким густым венгерским акцентом, что слова приходилось доставать со дна колодца:       — Назад, чужеземец! Пять процентов от стоимости одежды плюс НДС за моральный ущерб! И ещё двадцать форинтов за то, что ты наступил на мою любимую трещину в полу!       — Мы не планировали сюда попадать, — попытался объяснить Кику, кланяясь палашу с таким видом, будто перед ним был сам император. — Это всё из-за соуса.       — Из-за соуса? — палаш заинтересованно наклонился (насколько может наклониться клинок), и его лезвие окрасилось лёгким румянцем. — О, я обожаю соусы! С кровью поверженных врагов? С луковой подливкой? С тем особым томатным, который варила ещё бабушка Элизабет?       — С перцем «Драконьи слёзы», — виновато сказал Ён Су, пряча телефон в карман.       Палаш замолчал. Потом его лезвие выгнулось дугой, и из-под гарды потекли слёзы — настоящие, солёные, с привкусом паприки. Палаш заплакал. Не тихо, а в голос, как венгерский цыганский оркестр на похоронах кота.       — Драконьи слёзы! — всхлипнул он. — Да это же фирменный рецепт нашей хозяйки! Она такие слёзы собирала после каждого поражения в войне! А вы их — в соус! Святотатство!       Второй палаш, длиннее и изогнутее, отделился от стаи, закружился в воздухе и исполнил нечто среднее между вальсом и чем-то современным, при этом распевая опереточным тенором:       «Ах, этот соус — огонь в крови,       Он разбудил всех духов внутри!       Теперь мы пляшем, и дом упал,       Какой же славный я скандал!»       Третий палаш, самый старый, с зазубринами на лезвии, подхватил припев басом, от которого зазвенели кассы-медузы. Четвёртый забил в такт рукояткой по прилавку, выбивая ритм чардаша. Пятый и шестой начали кружиться в паре, изображая страстный танец, достойный «National Dance Awards».       — Боевой клинок поёт оперетту, — констатировал Кику, потирая переносицу. Прислушавшись дальше, он добавил: — Кажется, он требует признать независимость кухонных ножей. Я слышу в припеве что-то про «долой тиранию тупых ножниц».       Прислушавшись дальше, он различил среди музыкального хаоса политические лозунги: «Свободу штопорам!», «Хлебные ножи — не рабы!», «Открывалки всех консервов, объединяйтесь!» В воздухе запахло революцией, гуляшом и чем-то ещё — возможно, палинкой , которой палаши запивали свои слёзы.       — Венгрия, — пожал плечами Ён Су. — Что ты хотел.       — Куда ты нас привёл? — Япония нахмурился, оглядывая перевёрнутый магазин.       Корея ничего не ответил, потупив взгляд, точно нашкодивший ребёнок, который только что разбил фамильную вазу, поджёг ковёр и скормил коту паспорт. Его уши покраснели, а на лбу выступила испарина — не то от стыда, не то от воспоминаний о «Драконьих слезах».       Первый палаш тем временем перестал плакать, вытер слёзы (остриём, осторожно, чтобы не порезаться) и указал рукояткой на едва заметную дверь в углу, которая раньше была потолком.       — Дальше — склад немецких автозапчастей, — сказал он с такой интонацией, будто предупреждал о минном поле. — Они злые. У них сегодня день ненависти к масляным фильтрам. Что бы это ни значило…       — А что, у них каждый день — день ненависти к чему-то? — поинтересовался Ён Су, пытаясь заглянуть в дверную щель.       — Понедельник — ненависть к прокладкам. Вторник — к поршням. Среда — к шатунам. Четверг — перерыв на обед (немецкий, строго в 12:00). Пятница — генеральная ненависть ко всему, что не сделано в Германии, — палаш вздохнул, и его лезвие потемнело. — А суббота — стирка. Они стирают свои болты и гайки в уксусной кислоте. Это ужасно пахнет.       — И вы с ними соседствуете? — ужаснулся Кику.       — А куда деваться? Рынок недвижимости в подземелье — знаете, какие цены? За этот магазин мы отдали три ящика палинки, двух племенных кур и обещание, что Элизабет больше не будет использовать сковородку в спорах с сантехниками.       — Элизабет? — переспросил Ён Су, уловив знакомое имя.       — Хозяйка, — с гордостью произнёс палаш. — Венгрия. Та самая, что бьёт одного пруссака сковородкой и варит суп из паприки так, что плачут даже призраки турков. Она нас всех выковала лично. В свободное от войн время. Сейчас она, правда, занята — подписывает очередной договор с ЕС — но если узнает, что вы устроили тут цирк…       Палаш многозначительно замолчал — это было громче любого ультиматума.       Япония и Корея решили, что задерживаться в магазине поющих клинков — не самая лучшая идея. Они вежливо поклонились палашам (Кику — почти до пола, Ён Су — небрежно, на американский манер), пробормотали «köszönöm» — единственное венгерское слово, которое знали оба (и то благодаря кулинарному шоу), — и направились к двери, которая теперь нехотя открылась, пропуская их в следующий круг абсурда.       За спиной палаши затянули хором прощальную песню. Кажется, это был старый венгерский марш «Вперёд, гусары!», переложенный для клинков и кассового аппарата. Первый палаш, тот самый, что плакал, крикнул вдогонку:       — И берегитесь поршней! У них сегодня действительно плохое настроение. Кто-то из них вчера проиграл спор о преимуществах дизеля перед бензином и теперь ищет, на ком отыграться!       Дверь захлопнулась с мелодичным звоном, напоминающим бой курантов в Будапеште. Переглянувшись, Япония и Корея отправились дальше, искать выход из этого пиздеца. Они оставили далеко за спиной перевёрнутый магазин, поющие клинки и призрак Венгрии, которая где-то наверху, в реальном мире, наливала себе чашку кофе и вдруг чихнула — видимо, почувствовала, что её палаши нашли достойную аудиторию.       …       Но по закону круговорота пиздеца в природе, спасаясь от одного пиздеца всегда набредаешь на новый и садишься на него, как проститутка на «станции утешения».       Только на этой станции парочка азиатов нашла не утешение, а очередную дозу абсурда. Грёбаный склад немецких запчастей. «Палаш не соврал», — от этой мысли скукурузило лица их обоих. Кику побледнел на полтона (что для японца было эквивалентно крику ужаса), а Ён Су машинально схватился за телефон, будто собирался звонить в полицию, но потом вспомнил, что полиция тут, скорее всего, тоже состоит из поршней. Или из долбаёбов.       Здесь пахло маслом, резиной и философской тоской. Воздух стелился густым утренним туманом над Рейном. Только вместо тумана здесь по факту всё было в выхлопных газах, оседающих на лёгких налётом печали. Поршни вздымались грудями спящего младенца — ритмично, с лёгким присвистом, напоминая маленькие сердца, позабывшие о любви и теперь качавшие только техническую жидкость. Коленвалы, изогнувшиеся человеческими рёбрами после неудачного падения с лестницы, медленно вращались с храпом — с таким суровым, что хотелось встать по стойке смирно и отдать честь. Карданный вал курил в углу. Именно курил, а не дымил, переключаясь с одной сигареты на другую, пуская кольца дыма в потолок, где на ржавых цепях висела табличка: «Krankheit ist keine Ausrede» . Автомобильные фары загорались сами собой, транслируя обрывки старых новостей о падении Берлинской стены, перемежающиеся рекламой зубной пасты с триклозаном и прогнозом погоды на 1989 год. Где-то в глубине склада тихо работало радио, и оттуда доносился голос, похожий на голос Германии — сухой, безэмоциональный, но с ноткой скрытого отчаяния: «…и помните: порядок превыше всего. Если вы видите хаос — немедленно сообщите в комендатуру. Даже если этот хаос у вас в голове».       Ён Су огляделся. На стенах висели плакаты: «Ordnung muss sein!» — и ниже, мелким шрифтом: «Иначе мы придём и наведём его с помощью гаечного ключа». Другой плакат изображал улыбающийся поршень с подписью: «Я люблю своё рабочее место! А своё рабочее место — это вся Германия». Третий, уже явно от Пруссии, гласил: «Картошка без соли — это не картошка, а разочарование. Как и любая армия без дисциплины».       Внезапно поршни построились в колонну по четыре. Синхронно, как на параде в Берлине. Они замаршировали под «Болеро» Равеля — медленно, нарастающе, с каждым шагом ускоряясь. Их движение было таким чётким, что хотелось аплодировать, но Кику почему-то захотелось плакать.       Главный поршень — огромный, блестящий, с надписью «Vorsprung durch Technik» , выгравированной золотыми буквами — вскочил на ящик с надписью «Sprengstoff» , и заорал истерично, визжа так, что зазвенели карбюраторы на соседних стеллажах:       — Halt! Вы одеты не по форме, солдаты! Где ваша униформа?!       Ён Су попятился, наступил на какую-то прокладку, и та обиженно пискнула. Кику замер с идеально прямой спиной, по привычке принимая стойку «смирно» — японская выучка дала о себе знать.       — Мы азиаты, — Корея изогнул бровь дугой, стараясь выглядеть уверенно, хотя внутри у него тряслось всё, даже телефон. — У нас кимоно и худи. Это национальная одежда!       — И запрет на регулярную армию… — тихо добавил Япония.       — Вот как? И вы думаете, я этому поверю, салаги? — говорящий поршень явно понесло, его клапаны ходили ходуном, а из выхлопной трубы валил чёрный дым. — Вы похожи на шпионов! На шпионов Пруссии, который вечно пытается доказать, что его униформа круче! Или на агентов Австрии, который прикидывается безобидным музыкантом, а сам вывозит из страны всё, что не приколочено!       Поршень перевёл дух (насколько поршень может переводить дух — видимо, втянул воздух через маслозаливную горловину) и продолжил, переходя на ультразвук:       — Вот она правда: вы допустили потерю дорогостоящего обмундирования! Его стоимость будет вычтена из вашего жалованья, и вы будете служить, пока вам не исполнится пятьсот десять лет, потому что вам понадобится именно столько лет, чтобы оплатить комплекты силовой боевой брони модель II, который вы потеряли! Надевайте масла и прокладки! Свободны!       — Да где мы, блять, потеряли твою грёбанную силовую броню? В супермаркете?! — огрызнулся Корея. — Я же выключил «Fallout», почему меня он всё ещё преследует?!       — Не спорь с ним, — прошипел Япония, хватая Корею за рукав. — У немцев споры заканчиваются актами приёма-передачи и графиком платежей на сто лет вперёд.       — И-ДИ-О-ТЫ! НЕ СМЕТЬ ОБСУЖДАТЬ ПРИКАЗЫ НАЧАЛЬСТВА!!!       …Пришлось убегать, перепрыгивая через карбюраторы, которые обиженно чихали вслед: «Мы ещё встретимся! Узнаете, что такое TÜV-контроль в полевых условиях! А после — внеплановый техосмотр с выдиранием проводов!» Коленвалы пытались подставить подножку, но промахивались — видимо, сказывалась плохая смазка. Поршни маршировали за ними до самого выхода, выкрикивая лозунги: «Keine Gnade für Chaoten!» и «Ordnung ist das halbe Leben, die andere Hälfte ist noch mehr Ordnung!» . Один особо ретивый поршень с нашивкой «Feldwebel» запустил в них свечным зажиганием, но промахнулся и поджёг собственный склад ветоши.       — Знаешь, — сказал Ён Су, когда они выскочили в коридор и захлопнули за собой тяжёлую металлическую дверь с надписью «Ausgang verboten» , — а ведь тот палаш предупреждал. Я думал, он шутит.       — В Германии не шутят про ненависть к чему бы то ни было, — ответил Кику, отряхивая кимоно от масляных брызг. — Здесь ненависть — это производственная необходимость. Немецкое экспрессионистское кино тебе о чём-нибудь говорит? — выслушав красноречивое молчание Кореи, Япония только рукой махнул. — Не важно. Нам нужно дальше. Пока поршни не объявили мобилизацию и не погнались за нами с гаечными ключами наперевес.       — И то верно. Хм… Слушай, — сказал Ён Су, когда они двинулись дальше по коридору, освещённому аварийными лампами, мигающими в ритме «Лунной сонаты». — А этот поршень… он на самом деле был похож на Германию. Если бы Германия была двигателем внутреннего сгорания.       — Германия-сан и есть двигатель, — вздохнул Кику. — Только сгорает он постоянно. На работе, на переговорах, на ужине с Италией-куном. А Пруссия-сан — это запасной карбюратор, который вечно пытается доказать, что он главный.       «Таким образом, мы пришли к выводу, что Пруссия сраная запаска», — подытожил Ён Су.       …       Япония и Корея думали, что самое страшное уже позади… как бы не так.       Коридор за складом немецких запчастей оказался бесконечным, как переговоры о Брексит , и таким же тёмным, как душа коллектора, который только что узнал о повышении ключевой ставки. Однако у этого мрака была своя изюминка — из трещин в стенах начала звучать фортепианная музыка. Сначала тихо, будто кто-то в соседней вселенной разминал пальцы, а потом всё громче, настойчивее, требовательнее.       Это был Шуберт. «Аве, Мария!». Исполненная с такой щемящей нежностью, что хотелось плакать и одновременно застрелиться. Потом мелодия сменилась на Моцарта — «Реквием», разумеется, куда же без него. А следом Брамс, Лист, ещё раз Шуберт, и всё это накладывалось друг на друга, создавая какофонию, достойную сумасшедшего дома, где пациентам разрешили поиграть на рояле перед ужином. Вот ведь штука: играют вроде бы европейские классики, а на выходе получается музыка Стравинского.       — Что за филармония в Аду? — поморщился Корея, будучи не самым ярым любителем классической музыки. — Не могли что-нибудь нормальное включить?       — Мне сложно представить себе Австрию-сана, который бы играл K-поп или J-поп, — мрачно ответил Кику на столь неуместное замечание. — А я уверен, что это играет он или его гротескная версия. Кто бы то ни был, они мыслят одинаково: весь мир для Австрии-сана — нотный стан, а мы в нём — фальшивые ноты.       — А Швейцария? — спросил Корея, оглядываясь, будто ожидая увидеть банковского клерка с винтовкой.       — Швейцария-сан сейчас пересчитывает деньги, которые мы задолжали за разрушенный квартал, — ответил Кику. — А Лихтенштейн-чан сидит рядом с ним и подаёт калькулятор. Вместе они страшнее, чем Россия с косой. Потому что Россия может убить, и на этом страдания кончатся, а Швейцария — выставить счёт за убийство с процентами за пятьдесят лет, и от этого уже так просто не отделаешься.       Музыка внезапно оборвалась, как будто дирижёра хватил удар. В наступившей тишине было слышно, как где-то вдалеке звякнула сковородка, а следом — приглушённое «Ха!» голосом Венгрии. «Кажется, Австрию снова отвлекли от музыки», — подумал Кику и ускорил шаг.       …       Третьей остановкой для них послужил, как они поняли (к своему ахую), инкубатор русских матрёшек. Как и всё в этом мире, он возник из ниоткуда, наслаиваясь на реальность. Сначала было смутное свечение в конце коридора. Постепенно оно раздувалось до огромной стеклянной глыбы в форме целого, мать его, ангара, внутри которого копошилась, дышала и переливалась тысячами оттенков красного, золотого и безумия какая-то неведомая жизнь.       — Может, уйдём отсюда, пока не поздно? — с опаской заметил Корея, пятясь назад и наступая на собственный шнурок.       — А у нас есть выбор? Шутники идут первыми, — Кику максимально учтиво, насколько ему позволяли остатки сдержанности, указал рукой вперёд.       Ён Су понурился, но всё же пошёл. Делать нечего.       Стеклянный шкаф размером с гараж (а если точнее — размером с дефолт-сити в какой-нибудь игре про зомби) стоял в центре зала, подсвеченный лампами, мигавшими как новогодняя гирлянда, по ошибке принесённая на похороны. Внутри на полках от пола до потолка выстроились сотни матрёшек — от крошечных, с ноготок, до огромных, с холодильник. Они гудели, вторя шуму из трансформаторной будки, в которую будто залетел рой депрессивных шмелей, переливались — свежесть красок текла по бокам, создавая причудливые узоры. Иногда в промежутках между гулом слышался многоголосый смех. Это уже какая-то страшилка получается…       Вдруг самая большая матрёшка, стоявшая на верхней полке и похожая на матрёшку-прародительницу, медленно открылась. Её верхняя половина поднялась с таким звуком, будто открывали люк подводной лодки. Оттуда выпала другая — чуть меньше. Так открылись третья, четвёртая, пятая… и так до бесконечности, как в той присказке про бочку, внутри которой другая бочка, а внутри — кролик.       Однако, когда процесс дошёл до матрёшки размером с горошину, из неё не выпала следующая. Из неё вырвался настоящий медведь. С балалайкой. Естественно, без балалайки русский медведь — не медведь, а так, песец с большими амбициями.       — Мы не заказывали катастрофу! — вскрикнул Корея, готовясь применить навыки устрашения, как учили видеоролики из программ «Сдохни или умри», где выживали только ведущие, и то не всегда.       Но медведь и не думал нападать. Он явно был домашний, прирученный — дикий бы вряд ли научился играть на балалайке, не порвав при этом струны когтями. Да и выглядел он ухоженно: шерсть блестела, на шее — бантик, а в глазах — лёгкая тоска по Родине, смешанная с гастрономическим интересом к двум азиатам. Но лучше бы он просто набросился на азиатов и прекратил их мучения, завершив их жизни косплеем на фильм «Выживший» с Леонардо Ди Каприо.       Увы и ах — медведь начал играть на балалайке «Калинку» и плясать чечётку, отчего пол затрескался ещё сильнее. Каждый удар его косолапой лапы о бетон отдавался эхом по всему подземелью, и где-то вдалеке испуганно звякнули венгерские палаши.       «Блять, я сейчас ёбнусь», — с древнекитайского мысли Японии и Кореи переводились именно так.       Из последней же матрёшки — той самой, что размером с горошину и уже без медведя — вылетела искра. Маленькая, оранжевая, она взлетела под потолок, описала там замысловатую петлю и взорвалась фейерверком из конфетти. Конфетти пахло мёдом и порохом — странное сочетание, напоминающее утро после новогодней ночи, если новогодняя ночь проходила в зоне поражения иприта.       Конфетти прилипало к одежде, к волосам, к стенам, и там, куда оно падало, воздух становился лиловым, с запахом фиалок и озона, как будто кто-то включил генератор правды на полную мощность.       Ён Су поймал несколько конфетти на лоб. Они прилипли, засверкали, и вдруг его рот открылся сам собой, выпалив:       — Я люблю японскую кухню больше, чем корейскую!.. — Корея запнулся, зажал рот руками, но слова уже вылетели. — Аэыаэ… Заткнись! Это не я! Это конфетти!       Он попытался сдуть искрящийся порошок, но тот только глубже въедался в кожу.       Кику тоже поймал порцию — на плечо и на щёку. И прежде чем успел закрыть рот, из него вырвалось:       — Васаби — переоценён!       Япония замер, потом медленно повернулся к Корее, и в его глазах читалось всё: от «прости меня» до «я убью тебя после того, как мы выберемся».       Переглянувшись, Япония и Корея поняли, что дальше это конфетти заставит их говорить правду и только правду исключительно матом на трёх языках. Не, ну а что: в мире бреда всякое происходить готово. Могло быть хуже — их могло заставить танцевать ламбаду.       Оставив тщетные попытки отряхнуться, братья вновь переглянулись. Они теперь светились подобно новогодним ёлкам. М-да.       — Если мы выживем, я заставлю тебя десять лет восстанавливать мою репутацию, — пробормотал Кику сквозь опухшие губы, напоминавшие теперь сардельки горячего копчения.       — Я тебе памятник поставлю из кимчи! — пролепетал Ён Су, сдувая с себя искрящийся порошок, который почему-то пах теперь ещё и чесноком. — Только помоги мне выбраться из этого… из этого…       Договорить он не успел.       Инкубатор лопнул. Стекло разлетелось снежинками, каждая запела «Катюшу», но со стилем исполнения Леди Гаги… если бы Леди Гага родилась в Смоленской губернии…       Из центра же этого стеклянно-снежного хаоса, из пыли, золотых конфетти и летящих матрёшек, вышел он.       Он? Кто «он»? Знамо кто! Тот, кто на пару с Беларусью кошмарил всю ассамблею ООН, заставляя делегатов нервно пить валерьянку прямо во время заседаний. Только выглядел он сегодня страннее обычного — даже по меркам человека, который однажды явился на саммит в ушанке с надписью: «Мир, труд, май».       Сапоги кирзовые, начищенные до блеска ваксой, галифе с красными лампасами, китель с золотыми орлами, которые, кажется, шевелили крыльями. Фуражка набекрень, из-под неё торчала прядка пепельных волос, имитируя иней на телефонных проводах. В руке — боевая коса с длинной рукоятью и лезвием, отражавшим свет так, будто само было источником. Иней на лезвии дымился, пах снегом и тем чаем, что пьют в тамбуре электрички, когда за окном — бесконечная зима, а до дома ещё три остановки.       Россия, осмотрев руины — разбитое стекло, конфетти на полу, испуганных азиатов и пляшущего у его ног медведя — обратил внимание на последнего. Медведь, не прерывая чечётки, подмигнул хозяину. Россия не придал этому значения — для него подобная картина явно была обычным вторником. В конце концов, он видел и не такое. Например, однажды Америка попыталась подарить ему статую Свободы в обмен на Аляску. Он отказался, потому что статуя не влезала в сани.       — Здравствуйте! — поприветствовал нежданных гостей Россия. Он улыбался широко, по-детски, но в улыбке сквозил мороз, что кусал за рёбра пострашнее разъярённой чихуахуа. — Это была моя собственность. Я сдавал инкубатор в аренду Грузии для эксперимента с голографическими иконами. Святое дело, между прочим. Это вы устроили такой… весёлый хаос, мои хорошие?       — Мы не специально. Это был розыгрыш… — выдавил из себя Ён Су, чувствуя, как его голос превращается в писк комара, попавшего в банку. Казалось, ещё немного — и кореец поседеет. — Провалились сквозь пол из-за соуса. А он меня тарелкой чуть не убил! — он ткнул пальцем в Японию, на что тот застыл с непроницаемой маской, под которой скрывался некто «Гарольд, скрывающий свою боль».       Россия, взметнув брови наверх настолько высоко, что на лбу пролегло несколько глубоких складок, перевёл взгляд на тарелку XVI века, светившуюся в углу наподобие маленького портального реактора.       — Соус, говорите, — протянул Россия. В одной этой короткой реплике азиаты со своим синдромом поиска глубинного смысла смогли уловить многое: от «я вам не верю» до «а не пошли бы вы в жопу с вашим соусом». — А я думал, вы украсть мои матрёшки задумали. Их уже дважды пытались украсть. Француз передумал, увидев цену — сказал, что дешевле купить новую фабрику. Американец застрял в окне, теперь сидит в стене, кормим через трубочку. Правда, долго пришлось разбирать, где голова, а где — жопа!       Русский рассмеялся — раскатисто, от души, так, что зазвенели оставшиеся целыми стёкла инкубатора, а обоих азиатов затрясло. Как же так выходило, что этот с виду добродушный великан улыбался и смеялся так, будто готов в любую секунду выпотрошить и приготовить с овощным жульеном?       Япония, наученный горьким опытом с Курилами (которые до сих пор снятся ему в кошмарах в виде маленьких островов, танцующих лезгинку), сразу прочитал атмосферу и понял: непринуждённый тон и вежливое приветствие в одном предложении умещались в Иване Брагинском только тогда, когда тот пытался удержаться от своего коронного-похоронного «кол-кол-кол». Немудрено: всё же, оправдаться перед Россией россказнями (пускай даже правдивыми) о том, что инкубатор сам взорвался, было себе дороже. Дороже, чем билет на поезд Москва — Владивосток в плацкарте без кондиционера.       Кику, понимая, что пахнет жареным, отвесил идеально прямой поклон до пола, взяв на себя ведущую роль в инициации мирных переговоров:       — Прошу прощения, — чело японца коснулось бетона, усыпанного конфетти. — Это я проявил несдержанность. Но виноват тот, кто добавил в соус экстракт, способный прожечь дыру во времени.       — Кику!.. Ах, ты!.. — Ён Су явно разозлился таким переводом стрелок, пускай и понимал, что если ему прилетит ядеркой-другой по жопе, это будет заслуженно.       В любом случае, попытка в дипломатию была смелым решением. Но совершенно бесполезным: Россия достал из-за пазухи водопроводный кран.       — Значит так, — произнёс он тоном, не терпящим возражений. — К вашему превеликому разочарованию я вынужден вам сообщить пренеприятнейшую вещь, господа: мне похуй. Самый гуманный суд в мире — мой, то есть — решил, что именно вы, пидрилы, разрушили мой инкубатор. А у меня не только суд гуманный, но ещё и наказания! В отличие от вас у меня в стране нет смертной казни как рутинной практики. В качестве компенсации, я лишь затребую от вас сто мешков новых матрёшек. С ручной росписью. И каждую матрёшку вы будете раскрашивать лично. В моём подвале.       — Что?.. — начал было Ён Су.       — Зимой! — рявкнул Россия.       — Что?!       — В Сибири!       Россия нежно улыбнулся. Было милое зрелище, такой Иван очаровашка… аж краска на стенах сворачивается! Иней на лезвии косы завибрировал в ритме сердечного приступа. Ещё и медведь, дополняя абсурдность происходящего решил, что самое время завершить пляску, присесть на задние лапы и показать азиатским государствам табличку с надписью: «Добро пожаловать в вечную мерзлоту!»       — Надо было просто послать ему мем с котиком… — проскулил Корея, точно побитая собака.       — Не ной, — сурово отрезал Япония. С каждым шагом их злоключения в нём просыпались корни солдат, кричащих «Банзай!» Это было не к добру. — Теперь ты — моя собственность до конца жизни. И первой твоей обязанностью будет найти способ отмыть мой фамильный стол от пятен томатного ада.       — А вторая — купить нормальный соус, — добавил Корея, не поднимая головы.       Россия на время отстал от азиатов, давая им время на размышление. Он остался стоять посреди разгромленного инкубатора, опершись на косу, как на трость, и задумчиво наблюдал, как медведь собирает рассыпавшиеся конфетти в мешок с надписью «Сувениры». Мило с его стороны, что тут скажешь… Вот бы эта новость хоть сколько-нибудь воодушевила Корею и Японию. Но нет.       …       Братья продолжили бродить по окрестностям, но в итоге лишь ещё больше устали. Ноги гудели, налитые молочной кислотой, а глаза слезились от конфетти, которое до сих пор сыпалось с неба, будто кто-то наверху праздновал новый год и не собирался заканчивать. Чтобы передохнуть, Япония и Корея приземлились на обломок стены от неизвестного здания. Когда-то он точно был белым, а теперь стала цвета «усталый бетон» с вкраплениями венгерской паприки, немецкого масла и русской тоски. На обломке чудом уцелела табличка: «Осторожно, кирпич может упасть на голову».       Руины квартала как будто складывались в гигантский калейдоскоп. Венгерские палаши улетали в небо журавликами, сверкая лезвиями на закате (да, блять, под землёй). Они складывались в клинья и курлыкали на венгерском, прощаясь с Родиной, которая осталась где-то наверху, вместе с гуляшом и демократией. Немецкие поршни воспарили в облака — медленно, торжественно, с чувством выполненного долга и мыслью о том, что пора бы уже на пенсию, но пенсионный возраст в Германии постоянно повышают. Они кружились в воздухе, случайно выстроившись в свастику (случайно, конечно), но потом передумали и перестроились в знак бесконечности — потому что немецкая бюрократия бесконечна как сама бесконечность. А бесконечность не предел!       Остатки осиротевших матрёшек таяли, оставляя сладкие на асфальте следы, похожие на переваренную диабетиком карамель. Возле этих сладких разводов вскоре собрался целый муравейник. Муравьи были огромными, размером с тараканов, и тащили кусочки матрёшек в свою нору, при этом ругаясь матом, как настоящие работяги. «Кол-кол-кол», — сказал один муравей, и его сразу же укусил другой за заднюю ногу за неуважение к традициям.       Выудив из кармана телефон, экран которого всё-таки треснул — трещина пошла аккурат по диагонали, как граница между двумя корейскими государствами, только на телефоне не было демилитаризованной зоны — Ён Су обратил внимание на то, что кто-то вместо него поставил на экран блокировки смайлик «неудача», жёлтую рожицу с каплями пота и косым взглядом. Это не так удивляло Корею. После всего, что произошло, смайлик «неудача» был самым мягким из возможных вариантов. Мог бы быть смайлик «пиздец», но, видимо, разработчики эмодзи ещё не дошли до такой степени отчаяния.       Только вот Кику, попивавший чай из невесть откуда взявшегося термоса — вот это реально загадка дыры. Термос был старый, советский, с отколотой эмалью и запахом кедровых орехов. На боку красовалась надпись: «Кол-кол-кол — грейтесь, родимые». Япония никак не комментировал его происхождение. Может быть, термос вырос из земли, как те корни. Может быть, его подарил медведь. Может быть, он просто материализовался из концентрированной ностальгии по временам, когда ещё не было соуса «Драконьи слёзы».       Кику пил чай мелкими глотками, и на его идеально спокойном лице застыло выражение человека, который только что осознал, что жизнь — это боль, но боль можно запивать чаем с бергамотом.       — В следующий раз, когда захочешь пошутить… — Япония сделал ещё один глоток и поморщился: чай был горячим, как адские котлы, в которых варят грешников за неудачные розыгрыши, — просто скажи мне, что я толстый.       — А ты не убьёшь меня тарелкой? — уныло поинтересовался Корея, поднимая глаза на друга. В его щенячьих глазах застыло явное неудовольствие, какое обычно у него бывало, когда сестрица Вьетнам заставляла его вместе с собой смотреть фильм про любовь в жанре «слезодавилка».       — Нет. Я призову Россию, — Япония едва заметно усмехнулся. Даже муравьи на секунду замерли, перестали тащить матрёшек и насторожились.       «Ой, не к добру это…» — подумал Ён Су, но вслух ничего не сказал, потому что рот был занят — он пытался отковырять от языка остатки конфетти, которые, казалось, вросли в слизистую намертво, как американская база в чужой стране. Ещё и медведь с балалайкой вынырнул из-за спины, чтобы сыграть «Симфонию №7» Шостаковича в быстром темпе. Медведь явно перебрал мёда и теперь решил, что он — дирижёр Большого театра. Он играл так быстро, что ноты складывались в мелодию, которую можно описать только как «Ленинградская симфония под спидами».       Кику и Ён Су сидели на обломке, пили чай (один — из термоса, второй — просто глотал слюну, потому что пить было не из чего) и смотрели, как мимо них пролетали остатки их прошлой жизни. Венгерские палаши, немецкие поршни, осколки матрёшек — всё это кружилось в мельтешении, складываясь в узоры, которые не увидишь даже под ЛСД.       — Знаешь, — начал Ён Су, растирая затекшую лодыжку, на которой до сих пор краснел след от корня, — я думал, самый глупый поступок в моей жизни — это когда я выкрасил волосы в зелёный и пошёл на собеседование в посольство. Меня тогда не взяли, сказали: «У нас тут не K-pop, юноша». Оказалось, нет. Самый глупый поступок — это «Драконьи слёзы» на твоём тунце. За ним даже зелёные волосы — просто цветочки.       — Моя тарелка — XVI век, — напомнил Кику, глядя на небо, где вместо облаков плыли поршни и палаши, как корабли в стране дураков. — Она пробила несущую опору. Наверху, возможно, сейчас рушатся дома, люди выбегают в пижамах, а пожарные пытаются понять, почему земля вдруг стала зыбучей, как бюджет после очередных выборов. Всё из-за того, что ты хотел снять мем для Тик-Тока. Твои пять миллионов подписчиков, надеюсь, довольны.       — Я не хотел, чтобы рушился квартал! — взорвался Ён Су, но тут же сник. — Я хотел, чтобы ты чихнул. Или сказал «ого, как остро, я уважаю корейскую кухню». Максимум — выпил бы стакан молока и обозвал меня идиотом. Но ты же… ты всегда такой. Невозмутимый. Как статуя Будды, только Будда хотя бы иногда моргает. Как шкаф из ИКЕА, который собрали по инструкции и забыли поставить на место. Я думал, если добавить перца, из тебя наконец вылезет живой человек, а не дипломатический протокол.       — Ты хотел увидеть живого человека, — Кику поставил термос на обломок и повернулся к Корее. В его глазах плясали блики от летающих поршней. — И для этого подсунул мне химическое оружие, запрещённое Женевской конвенцией, и, вероятно, ещё какой-нибудь конвенцией, которую подписывали только скунсы и кенгуру. Логика безупречная. Восток — дело тонкое, говорят. Как и твои глупые розыгрыши, Южная Корея-сан — «на тоненького».       Помолчали. Молчание было тягучим, напоминая патоку, и таким же сладким — муравьи внизу задрали головы и принюхались. Даже медведь на секунду перестал играть Шостаковича и прислушался, перебирая струны когтями.       Потом Кику сказал тихо, так, что его голос почти растворился в воздухе, пропитанном конфетти:       — Я не сержусь на тебя. Я сержусь на себя. Потому что должен был предвидеть. Ты всегда так делаешь: сначала шутка, потом хаос, потом мы сидим в руинах и пытаемся понять, как так вышло, будто мы не знали, чем это кончится. Мы знали. Мы всегда знали. Просто делали вид, что не знаем. Всё равно, что знать о разрухе, но продолжать верить, что экономика в порядке.       Корея шмыгнул носом. От конфетти до сих пор щипало в глазах — или, может быть, от слов.       — Помнишь кружки с единорогами? — спросил Ён Су, глядя на проплывающий мимо венгерский палаш, который изображал лебедя. — Ты тогда впервые засмеялся настоящим смехом, а не этим твоим «хм-кхм-улыбка-на-пол-миллиметра». Я даже испугался, думал, у тебя истерика. Или инсульт.       — Я засмеялся, — Кику позволил себе улыбку — уже не на миллиметр, а на целых три, — потому что единорог был похож на тебя. Та же грива — разноцветная, вечно встрепанная. Тот же азарт. И такая же способность всё испортить, но сделать это с обаянием, от которого невозможно злиться. Ты как кимчи — без тебя скучно, но с тобой вечно изжога.       Ён Су не знал, обижаться или радоваться. Он выбрал третье — достал из кармана сушёную хурму… Откуда она здесь взялась? А впрочем, чему здесь удивляться? Парень повертел хурму в руках, понюхал — пахла деревом, морем и почему-то тем самым соусом, который он подсунул Кику. Ирония, блять.       — Кику, — сказал он, глядя на коричневый сморщенный плод, — ты не жалеешь, что мы встретились? Ну, в том смысле… что если бы не вся эта история с нашими странами, с дипломатией, с долгой памятью на обиды… мы могли бы быть просто соседями. Которые иногда перекидываются палочками для еды, но не втягивают друг друга в подземелья и погони с косой.       Кику долго молчал. Так долго, что Ён Су успел подумать: «Всё, он меня игнорит, как я игнорирую уведомления о задолженности по кредиту». Потом Япония достал из рукава маленький блокнот (откуда, а? из той же вселенной, что и термос?) и каллиграфической ручкой вывел на листке один иероглиф. «縁» — «эн». Связь. Судьба. Совпадение, которое не случайно. Причина и следствие, переплетённые в узел, который не развяжешь, даже если очень захотеть.       Япония протянул листок Корее.       — Вот ответ. Мы встретились не потому, что хотели. И не потому, что не хотели. Просто так сложилось. Как иероглиф — нельзя убрать одну черту, не разрушив весь смысл. Ты — моя лишняя черта. Без тебя я был бы красивее, симметричнее, правильнее. Но беднее. Как иероглиф без одной палочки — ещё иероглиф, но уже другой. И обозначает он «одиночество».       Ён Су взял листок, повертел, потом сунул в карман рядом с хурмой. Теперь у него там было два сокровища: одно — сушёное, другое — каллиграфическое.       — Ты сказал «лишняя черта», — голос Ён Су чуть дрожал, от чего-то тёплого и колючего одновременно. — Это значит, что я тебе нужен. Признайся. Ты без меня бы засох. Как сушёная хурма. Как рис без соевого соуса. Как Германия без списка дел на понедельник!       — Я бы не засох, — ответил Кику, вставая и отряхивая кимоно. — Я бы стал идеальным. Безупречным. Аккуратным, как швейцарский банковский счёт. И это было бы скучно. Поэтому я держу тебя рядом — как напоминание о том, что идеал — это не цель, а тюрьма. А ты — мой тюремный надзиратель, который постоянно теряет ключи и устраивает побеги.       Он подал руку — сухую, твёрдую от бесконечной работы с бумажками. Ён Су схватился за неё и позволил себя поднять. Ноги затекли, спина хрустнула, где-то в позвоночнике что-то щёлкнуло, точно затвор фотоаппарата, запечатлевающего момент абсурда.       — Ладно, — сказал Корея, отряхивая худи от конфетти, которое сыпалось всё ещё, будто не собиралось прекращаться. — Хватит ныть. Надо выбираться отсюда. Или мы будем рисовать матрёшки не только кровью, но и слезами. А мои слёзы солёные, они испортят краску. И вообще, у меня аллергия на эти дрянные краски!       Кику убрал термос (непонятно куда — может, в тот же карман, что и хурму — пространство в этой вселенной явно было складным) и поправил оби.       — В следующий раз, — сказал он, глядя прямо в глаза Корее, — никаких острых соусов. Никаких «Драконьих слёз». Никаких розыгрышей, которые «точно не выйдут из-под контроля». Потому что они всегда выходят.       — Договорились, — кивнул Ён Су, стараясь выглядеть серьёзно, но уголки его губ предательски ползли вверх. — В следующий раз я просто подложу тебе в чай сахар вместо соли. Это будет сюрприз, но не апокалипсис.       — Сахар вместо соли — это тоже небезопасно, — вздохнул Кику. — Но хотя бы не требует вызова сапёров. ***       Хоть Япония и Корея получили ультиматум от России, они явно рискнули проигнорировать его в угоду попыткам выбраться из этого гротескного мирка. Потому что сидеть и ждать, пока тебя схватят за шкирку и увезут в вечную мерзлоту — это не про них. Это про кого-то более терпеливого, например, про финна в очереди за виски. Медведь с балалайкой проводил их аккордом из «Симфонии № 5» Чайковского — в тональности фа-диез минор, которую обычно слышат только в Аду. Аккорд был таким пронзительным, что у обоих азиатов заложило уши, а из носа пошла кровь. «Лучше бы я увидел трусы Беларуси, а не вот это всё», — одновременно подумали азиаты.       — Чёрт бы меня побрал… — на бегу проговорил Ён Су, спотыкаясь о палаш, который пытался взять его на абордаж. — Почему ты не сказал, что Россия хранит в инкубаторе медведя-музыканта?! Ты хоть представляешь, сколько стоит лечение после такого? У меня теперь будет посттравматическое расстройство, и я подам на компенсацию!       — Потому что я не знал, — Кику удалялся от преследовавшего их медведя идеально ровно, будто мерил своими шагами татами. Хотя под ногами при этом валялись осколки немецких поршней, которые обиженно чихали и пытались подставить подножку. — Россия никогда не показывает содержимое своих… шкафов.       Как только музыка стихла — медведь, видимо, устал или решил, что догонять неспортивно — братья поняли, что они оторвались от погони.       Но радость была недолгой, потому что они вернулись обратно к живой сантехнике. Не лучшее решение за сегодняшний день, но вряд ли оно переплюнет то, что один кореец решил разыграть ничего не подозревающего японца. Да и всё лучше — пусть только Россия или его медведь перестанут показываться на глаза, а всё остальное как-нибудь переживут. В конце концов, они уже пережили падение сквозь реальность, поющие палаши и марширующие поршни. Сантехника — это же просто трубы. Какими они могут быть страшными?       Очень страшными, как выяснилось.       Так уж вышло, что Корея и Япония набрели на дверь с табличкой «Аварийный выход — сантехнический коллектор». Табличка была старая, ржавая, с надписью от руки: «Вход бесплатный, выход — дороже». Пройдя через особо скрипучую дверь, они хотели бы повернуть назад, но было уже поздно — дверь за ними захлопнулась с мелодичным «пиздец» на шести языках.       Коридор оказался живым организмом из сотен труб, извивающихся как питоны вокруг очередной добычи, в разы превышающей по своим габаритам змеиную пасть. Трубы были везде — на стенах, на потолке, на полу, они росли из щелей, свисали гроздьями, как виноград в итальянском ресторане, только вместо винограда — ржавчина и безысходность. Более того, каждая капля, вытекающая из труб, отдавалась в мозгу разными голосами. Капли падали не просто со звуком «кап-кап», а с целыми фразами, которые складывались в предложения, а предложения — в субстрат для паранойи. «Шизофрения? Шизофрения», — к такому выводу пришли Кику и Ён Су, одновременно потирая виски.       Капли шептали, кричали, пели, ругались матом на неизвестном языке, который, однако, почему-то был понятен без перевода:       — «Холодная», — шептала одна капля, и от её шёпота веяло синевой и отчаянием северного моря.       — «Горячая», — отвечала другая с кипением лавы в голосе и обещанием ожога третьей степени.       — «Перекрой», — командовала третья, со стальной интонацией немецкого фельдфебеля, который уже достал гаечный ключ.       — «Прорвало», — стонала четвёртая, точно пародируя предсмертный хрип унитаза, который повидал слишком много дерьма.       — «Вызов сантехника отменяется, мы сами себя починим», — пропела пятая с гордостью, будто трубы решили организовать профсоюз и объявить забастовку против человечества.       Вдруг все трубы разом выстроились в хор — не как попало, а по высоте, по толщине, по степени ржавчины, как в хоре имени Пятницкого, только вместо бабушек в платочках — водопроводные коммуникации. И они принялись исполнять фугу Баха на тему «Leck mich am Wasserhahn» — что с немецкого переводится примерно как «поцелуй меня в кран», но в более грубом варианте означает нечто непечатное, что обычно кричат сантехники, когда у них лопается труба в три часа ночи.       Музыка была божественной и дьявольской одновременно. Басовые трубы гудели церковными колоколами во время пожара, теноровые — выли по-волчьи, а дискантовые — издавали омерзительный комариный писк. Фуга накладывалась сама на себя, создавая полифонию, от которой хотелось одновременно молиться и материться.       — Они поют! Эти придурочные трубы поют! — возопил Ён Су, зажимая уши, но музыка всё равно проникала сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости, застревая прямо в том месте, где у нормальных людей находится душа. — Это конец моего ментального здоровья!       — Просто не смотри им в глаза, — кажется, Кику начал понимать примерные правила игры: не можешь победить — возглавь. Другого объяснения, почему тот достал из рукава веер — обычный, бамбуковый, с росписью в виде сакуры — и сложил его в оригами-меч, не было (и не будет). — И не наступай на те, что с латунными вентилями — это их эрогенные зоны.       «Что ты, блять, несёшь? Как это работает? И что мне с этой информацией делать?» — вот, что хотел спросить Корея, но не стал. Ему хватило от японца пояснений про «Евангелион». Сполна. После такого Ён Су был рад, что ему на голову парочка ядерок не сваливалась…       Так или иначе они смогли пробраться сквозь хор. Это было похоже на прохождение через строй солдат со шпицрутенами, только вместо шпицрутенов — струи воды и оскорбительные комментарии на немецком. Кику шёл впереди, размахивая оригами-мечом и прикрывая лицо от брызг. Ён Су плёлся сзади, периодически отбиваясь от особо наглых капель, которые пытались залезть ему в уши и что-то там нашептать о смысле жизни.       Но тут из одного крана, к их удивлению и ужасу, вылез живой смеситель. Золотой, в стиле барокко, с латунными глазами-вентилями, которые вращались независимо друг от друга, как у хамелеона, выкурившего лишнего. Смеситель был явно неместного розлива — его изогнутые формы напоминали мебель то ли Чиппендейла, то ли Людовика XIV, а из носика вместо воды сочилось высокомерие. Он вылез не полностью — только наполовину, но этого хватило, чтобы заблокировать проход.       — Вы не смыли за собой! — издавая сухие, дискантовые хрипы, прогудел смеситель, увеличиваясь в размерах. Стало понятно, что смеситель состоял из пяти частей, каждая из которых была отдельным организмом. Рёв «главного» эхом разнёсся по всему коридору, заставляя трубы испуганно замолчать. — Нарушение этикета! Сантехнический суд приговаривает вас к вечному капанью! Вам придётся стоять в ванной и капать, капать, капать, пока ваши души не растворятся в известковом налёте!       Ён Су вытаращил глаза. «Ебать, трансформеры нахуй», — пронеслось в его голове. Он вспомнил, как в детстве смотрел мультик про роботов, превращающихся в машины, но чтобы кран превращался в судью — такого даже в самых страшных кошмарах не было.       Из крана начала течь не вода — судя по заверениям сотен голосов, которые вдруг зашептали «смотри, смотри, сейчас начнётся» — а слёзы официантов, которые мечтали стать дирижёрами. Жидкость была прозрачной, но с радужным отливом, и пахла она разбитыми мечтами, недоношенным кофе и сожалением о том, что дорога в музыкальную школу оказалась для них закрытой. Слёзы официантов текли ручьём, заливая пол, поднимаясь до щиколоток, и в них отражались искажённые лица Кореи и Японии — такие же перекошенные, как их судьбы.       Корея вне себя от ужаса пнул смеситель ногой. Удар пришёлся прямо по золотому вентилю. Смеситель жалобно звякнул, словно разбитая арфа, и разлетелся на гайки. Гайки покатились в разные стороны, подпрыгивая и ругаясь на французском — видимо, это были импортные запчасти.       И после этого разразился потоп из рисового вина. Прозрачная жидкость, пахнущая спиртом, хлынула из всех щелей, из всех труб, из всех кранов, изо всех глаз-вентилей разбитого смесителя. Вино было тёплым, сладковатым и таким крепким, что уже через секунду Ён Су почувствовал, как у него начинает кружиться голова.       — Что ты сделал не так на этот раз? — воскликнул Япония, хватаясь за стену, которая вдруг стала мокрой и скользкой.       — А что мне оставалось?! — заорал в ответ Корея, пытаясь удержаться на ногах, но вино уже доходило до колен.       — Ты выдавил смеситель, а вместе с ним — все прокладки этого измерения! — Кику уже почти кричал, что для него было эквивалентно истерике. — Теперь нас смоет в канализацию параллельной вселенной, и там мы будем плавать вместе с венгерскими палашами и говорящими поршнями!       Вино поднималось всё выше. Уже по пояс. В нём плавали гайки, осколки золотого крана и почему-то одинокий носок — второй носок Кику, видимо, нашедший свою судьбу.       — Держись за меня! — крикнул Корея, протягивая руку. — Плывём к выходу!       — Какому выходу? Здесь только трубы!       — Тогда плывём к трубам! Они поют Баху, значит, они культурные, может, помогут!       И они поплыли. В теплом рисовом вине, под звуки фуги, которая теперь играла не только Баха, но и почему-то «Калинку» — видимо, медведь добрался и сюда.       — Я никогда больше не буду шутить! — прокричал Ён Су, отплёвываясь от сакэ.       — Будешь, — ответил Кику, хватаясь за трубу, которая вдруг перестала петь и начала тянуть их вверх, спасая от потопа. — Но в следующий раз — только безалкогольное и без перца.       …       …Винный поток подхватил Ён Су и Кику и вынес куда-то в подземный зал, где на потолке зависла парочка последователей Дадзая Осаму (но вроде бы ненастоящих). Кто-то явно пересмотрел японской классики и решил, что это украшение интерьера. Рядом с ними висели перевёрнутые чайные домики — миниатюрные, с соломенными крышами и крошечными фонариками, которые горели призрачным светом. Домики были вверх ногами, и из их труб вместо дыма валили хокку — трёхстишия, произносимые голосами умерших поэтов эпохи Эдо. Басё, например, заунывно тянул:       — «Старый пруд, лягушка прыгнула, всплеск воды — а теперь вы захлебнётесь маття».       Кику поморщился. Басё он уважал, но не в такой интерпретации.       Вместо люстр — заварные чайники, парившие вовсю и напевавшие. Они висели на невидимых нитях, раскачиваясь, как маятники в часах сумасшедшего часовщика. Из их носиков вместо пара шёл золотистый свет. В центре зала расположился стол, накрытый на троих. Скатерть была чёрной, с вышитыми серебром драконами, которые, кажется, дышали и шевелили усами. За столом примостились три ожившие чайные чашки — в стиле раку, карацу и хаги. У них не было тел, но они сидели на стульях, как заправские якудза на разборках, и играли в карты. Откуда у них деньги или хотя бы фишки? Нонсенс! Это же чайные чашки! Но фишками служили лепестки сакуры — розовые, нежные, с кровавыми прожилками. Чашки тасовали колоду, сдавали, блефовали и матерились на старояпонском, перемежая речь цитатами из «Кодзики».       — Три лепестка на бочку! — проскрипела чашка раку.       — Открывайся, баклан! — ответила карацу, швыряя на стол горсть лепестков.       — Ваша мать была сэнтя, а отец — гайдзин! — обиженно пискнула хаги, сбрасывая карты.       Япония такой высер, разумеется, не оценил:       — Это… святотатство, — Кику остановился, потеряв нижнюю челюсть где-то на уровне четырёх с половиной татами под землёй. — Ты видишь? Они играют в «дурака» на лепестки нашей сакуры!       — Мне плевать на чашки! — Ён Су отчаянно тянул брата за рукав, который уже начал трещать по швам. — Сзади — медведь с балалайкой, спереди — чайный ад! Бежим! Просто бежим отсюдова! Я не хочу быть чашкой! У меня ипотека!       Им на несчастье, чашки заставили азиатов провалить стелс-миссию: они заметили беглецов. Все три разом повернулись, и их ручки, до того изящно изогнутые, превратились в руки — настоящие, человеческие — похватавшие самурайские мечи. Самая большая чашка — раку, потрескавшаяся, с золотыми заплатками, похожая на ветерана войны, который потерял всё, кроме чувства юмора, — пробасила голосом старого мастера, который когда-то обучал самураев чайной церемонии и попутно — искусству убивать взглядом:       — Вы нарушили церемонию. Гости должны сесть и выпить чаю. Отказ — смертельная казнь через захлёбывание в маття.       Из носика чайника-люстры — самого большого, с трещиной в виде улыбки Чеширского кота — полилась густая зелёная жижа, сворачивавшаяся в безликие человеческие фигуры с длинными конечностями, похожие на кукол из фильмов ужасов. Те принялись танцевать медленный танец чайной церемонии: плавные движения, поклоны, взмахи воображаемыми ритуальными атрибутами. Но их лица — маски театра Но , белые, с застывшими гримасами ужаса или скорби, а из-под масок текла кровь с мятным привкусом. Кровь капала на пол, шипела и превращалась в маленькие чайные чашки, которые тут же начинали пить сами себя.       — Я пью только кофе! — истерично заверещал Корея, пятясь назад и наступая на хвост медведю. Медведь взревел, но не обиделся — он был воспитанным. — Я кофейный хулиган! У меня аллергия на дзен! Я вообще католик! Ну, в смысле… буддист, но с кофеваркой!       В сердцах он швырнул в чашки свой разбитый телефон. Тот полетел, кувыркаясь в воздухе, и попал точно в чашку карацу — прямо в центр, в её расписанную глазурь. Чашка карацу взорвалась, разлетаясь фейерверком из сушёной хурмы. Тысячи мелких кусочков хурмы разлетелись по залу, распространяя благовония сладости и лёгкого отчаяния.       «Здорово…» — хотел было подумать Корея.       Вот только взрыв чашки каким-то образом пробил стену ко всем чертям. Не просто пробил, а вышиб в ней огромную дыру, через которую хлынул свежий воздух — настоящий, с запахом сакуры и бензина от ближайшей заправки. Подозревая, что происхождение хурмы либо фукусимское, либо чернобыльское, Ён Су почувствовал, как его вместе с Кику выбросило на поверхность. Их подхватила ударная волна, смешанная с потоком рисового вина, лепестков сакуры и осколков чашек, и вышвырнула наружу.       Они приземлились на мягкую траву — обалдевшие, мокрые, в конфетти и с остатками маття на одежде. Медведь, к счастью, остался внутри — видимо, не пролез в дыру из-за габаритов.       Япония и Корея оказались на улице, которая на первый взгляд показалась им адекватной. Да, кругом был только парк и ничего более — деревья, скамейки, фонари, обычный городской парк в Токио. Вдалеке виднелись высотки, по небу плыли облака, и даже солнце светило — не фиолетовое, не зелёное, а нормальное, каким его задумал создатель, когда не был пьян.       — Мы… мы выбрались? — прошептал Ён Су, сидя на земле и ощупывая себя — все ли части тела на месте.       — Похоже на то, — ответил Кику, оглядываясь и поправляя кимоно, которое каким-то чудом осталось почти чистым. — Но не расслабляйся. В этом мире ничего не даётся просто так.       — А что это за мир? — Корея поднял голову. — Токио? Или подземелье, которое притворяется Токио?       — Сейчас узнаем, — Кику встал и отряхнулся. — Пошли. Нужно найти выход из парка. И из этой вселенной. И желательно — до того, как Россия сообразит, куда мы делись.       — А медведь?       — Медведь остался в зале. Играет в карты с чашками, наверное.       Братья сделали несколько шагов по траве. Вроде бы настоящая. И тут Ён Су поднял голову к небу — просто так, чтобы проверить, есть ли там самолёты. И замер.       — Кику, — сказал он севшим голосом. — Ты только посмотри на это.       Япония поднял голову... и ахнул.       Вместо неба, вместо нормального, человеческого, с облаками и птицами, над ними простиралось бесконечное розовое облако, напоминавшее гигантскую печень заправского алкаша, давно погрязшую в циррозе. И из него, точно из рога изобилия, падала сакура. Казалось бы — чего тут удивляться? Весна, самое время! Травка растёт… кто-то её потребляет… обострения случаются. В Токио вообще сакура — это святое, её цветение синхронизируют с выпуском новых айфонов и повышением налогов.              Вот только — маленькое уточнение — падали на землю не лепестки сакуры, а целые деревья сакуры. Целые, блять, деревья. С корнями, с ветками, с прошлогодними птичьими гнёздами, в которых ещё оставались яйца (и эти яйца, падая, тоже начинали цвести). Более того — более, сука, того — каждое из них при приземлении исполняло изящное бон-одори — традиционный японский танец в честь умерших предков. Деревья кружились в воздухе, делали па-де-де с невидимыми партнёрами, а затем рассыпались на миллион лепестков, которые, один за другим, складывались в слова «хана» (цветок) и «саби» (печаль). Иероглифами, конечно же, кандзи, а не этой богопротивной кириллизацией, которую используют только гайдзины и предатели родины.       — Это моё самое больное место… — Япония пришёл в благоговейный ужас. Его лицо, обычно непроницаемое, теперь выражало смесь экстаза и панического расстройства. — Падающая сакура, танцующая в гротеске… Это слишком красиво, чтобы быть реальным. И слишком страшно.       Он стоял, задрав голову, и слёзы (или это был пот от перца?) текли по его щекам. Потому что для японца сакура — это не просто дерево. Это национальная идея, эстетический код, способ уйти из жизни красиво и с хайку на устах. А тут её не просто сбрасывают с небес, а заставляют танцевать бон-одори, что само по себе кощунство, потому что бон-одори танцуют живые, а не деревья. Но в этом мире, видимо, живых уже не осталось — одни брёвна с хореографическими наклонностями.       Корея его чувств не разделял. Вообще, у корейцев своя сакура — они её называют «потхэнаму» и не придают ей такого сакрального значения, потому что у них есть кимчи, которое важнее любой флоры. Более того, ему приходилось отбиваться от лепестков, которые прилипали к лицу с упорством налогового инспектора и норовили пустить корни прямо в его щеках, в порах, в том месте, где у нормальных людей находится достоинство.       — Она растёт на мне! Она растёт на мне, Япония! — кричал кореец, бестолково размахивая руками.       Он сдирал лепестки, но они прилипали снова — к лбу, к носу, к подбородку, к тому месту, куда обычно наносят патчи от чёрных точек. Каждый лепесток имел собственную программу действий: один хотел вырасти в полноценную сакуру, другой — просто почесаться, третий — рассказать анекдот про кимчи.       Вдруг лепестки на лице Ён Су сложились в улыбающийся рот — идеально очерченный, с корейским макияжем и намёком на пластическую операцию. И этот рот промяукал голосом, похожим на голос его матери. Не просто похожим — это был точно голос его матери, которая обычно звонила в восемь утра, когда он спал после ночной игры в «League of Legends».       — Сынок, ты почему не женился? Почему опять связался с этим японцем? У нас кимчи дома стынет… Его уже две недели как заквасили, а ты всё по подземельям бегаешь! А твой брат уже третьего ребёнка завёл, а ты? С кем ты вообще встречаешься? С этим, который тарелками кидается?..       — Нет! — Ён Су в панике сорвал лепестки с лица (чуть не выдрав себе при этом половину лица). — Только не это! Психологическая атака через сакуру! Я не женат, потому что я свободный художник! Потому что мне нравится страдать в одиночестве, понятно?!       Не задаваясь вопросом о том, что за бред он несёт, Корея продолжал борьбу. Лепестки, однако, не отставали. Они складывались в новые рты, в глаза, в уши, и каждый из них произносил что-то своё: «Ты должен есть больше кимчи», «Японцы ненадёжные», «Когда ты уже купишь квартиру?», «Посмотри на себя, ты в худи, а тебе за тридцать!». Это была звуковая атака, которая по своей жестокости превосходила даже «Драконьи слёзы».       Япония, сохраняя спокойствие, выдернул из земли ветку. Ветка была кривая, сухая, с одним-единственным почерневшим листочком, похожим на прошлогоднюю надежду. Он использовал её как метлу, чтобы отогнать лепестки — размахивал ею так, будто играл в крокет с демонами.       Но ветка, вместо того чтобы служить орудием борьбы, тут же расцвела. Прямо на глазах. Из её сучков полезли бутоны, бутоны лопнули, выпуская розовые лепестки, и ветка превратилась в живой зонтик. У него появилась ручка из коры, купол из цветов и даже небольшая бахрома из тычинок. Зонтик раскрылся над головой Кику, защищая его от летящих деревьев, и начал читать лекцию о чайных домах XVI века.       — В период Муромати, — вещал зонтик голосом профессора, который заучил лекцию ещё при императоре Мэйдзи, — чайные дома были не просто местами для употребления напитков. Они служили площадками для политических интриг, поэтических состязаний и, изредка, для самого чаепития. Сёгун Асикага Ёсимаса, например, использовал чайную церемонию для того, чтобы скрывать свои амурные похождения…       — Заткнись! — вспылил Кику, тряся зонтик, но тот продолжал вещать, причём с каждым словом его голос становился всё громче и зануднее. — Я сам знаю про чайные дома! Я там был! Я там чай пил! Я там родился, почти!       — Вот это тебя попердолило, Кику… — только и обронил Ён Су.       — В архитектуре чайных домов особое внимание уделялось маленьким дверям, — не унимался зонтик. — Через них гостям приходилось пролезать на четвереньках, что символизировало смирение и отказ от классовых различий…       — Я тебя сломаю! — Кику попытался переломить зонтик через колено, но тот оказался крепче, чем отношения между Севером и Югом Кореи.       — Также, — продолжал зонтик, не обращая внимания на агрессию, — в чайных домах было принято вешать свитки с каллиграфией. Самый популярный текст — «Тишина — золото». Второй по популярности — «Не наступай на татами в обуви»…       Ён Су, наконец отбившись от «маминого» голоса (лепестки временно отступили, поняв, что у него нет совести), подбежал к Кику дабы помочь ему бороться с зонтиком. Вдвоём они скрутили его, связали поясом от кимоно и заткнули носик ближайшим сугробом из лепестков.       — Это нарушение правил обращения с музейными экспонатами! — донеслось из-под сугроба. — Я подам на вас в суд! У меня есть знакомые в Агентстве по охране культурного наследия!       — Плевать, — выдохнул Кику. — Лучше суд, чем эта лекция.       — Твоя бабушка тоже любила читать лекции, — заметил Ён Су, отряхиваясь. — Помнишь, как она рассказывала про правильное заваривание риса? Три часа, без перерыва.       — Это было воспитание, а не лекция. И она умерла счастливой, потому что я наконец запомнил, что рис надо промывать семь раз…       Погоди… О чём мы вообще?..       …              …       …Вокруг продолжали падать деревья. Каждое приземлялось с глухим «бум», танцевало бон-одори, рассыпалось в лепестки, а лепестки складывались в иероглифы «хана» и «саби», которые падали на землю, врезались в неё и застывали, как надгробные плиты.       — Как ты думаешь, — спросил Ён Су, — это никогда не кончится?       — Всё кончается, — философски ответил Кику. — Даже зарядка на твоём телефоне.       — У меня ещё 62 процента, — с гордостью сказал Корея.       — Это потому, что ты не пользовался навигатором. А зря.       Они двинулись дальше по парку, пробираясь между падающих деревьев, уворачиваясь от лепестков, которые теперь складывались не только в рты, но и в целые фразы: «Вы пропустили платёж по кредиту», «Ваш полис ОМС просрочен».       …       В этот момент из-за танцующих сакур до азиатов донёсся металлический звук: «Кол-кол-кол».       Это звук, который издаёт коса, когда её волокут по асфальту по направлению к чьей-то шее. Но асфальта нет — есть только лепестки сакуры, превратившиеся под ногами в кашу, и коса каким-то неведомым образом высекала из них искры. Интересно тогда было бы узнать, из чего они, в таком случае, сделаны…       Из розового марева, которое ещё секунду назад казалось почти безобидным (ну, деревья падают, ну, танцуют — что такого?), вышел Россия. Он был в дореволюционной военной форме: китель с золотыми погонами, на которых двуглавые орлы шевелили крыльями, галифе цвета запёкшейся крови, сапоги до колен, начищенные до зеркального блеска, и фуражка со следами от пуль — видимо, сувенир с прошлых войн. В руке — не просто коса, а огромная коса-ладья, лезвие которой было покрыто инеем, словно только что вынули из морозилки, где хранились надежды всех, кто когда-либо спорил с Россией. От него веяло холодом, который заставлял сакуру замерзать на лету. Лепестки, ещё секунду назад нежные и розовые, превращались в ледяные иглы и впивались в землю с таким звуком, будто кто-то рассыпал гвозди по стеклу.       — Ку-ку, ёпта, — широко улыбаясь, поприветствовал их Россия… несмотря на то, что взгляд его явно не предполагал какого-то хорошего обращения. Как будто к паспортному столу подошли в час пик — радушия столько же. — Я же сказал — сто мешков матрёшек. А вы убегаете. Это невежливо, — он поднял косу, и та издала низкое гудение, похожее на церковный колокол. От этого низкочастотного звука, разнёсшегося по парку, все танцующие деревья замерли на месте, боясь пошевелиться.       — У нас нет ста мешков! — вскрикнул Корея, выставляя руки перед собой, параллельно стараясь стряхнуть с головы лепестки, потихоньку леденевшие и замуровывавшие растрёпанные смоляные прядки. — У нас даже одного нет! Я корейский стартап-менеджер, у меня крипта!       — Упала твоя крипта, голубчик! — улыбка Ивана стала хищной. — Упала вместе с биткоином, эфиром и всеми твоими надеждами на быстрый заработок. В России, знаешь ли, крипту не майнят — её отжимают.       Япония дольше взаимодействовал с Россией, нежели Корея, а потому вёл себя с ним как с диким зверем, обрётшим разум, но не переставшим от этого быть опасным: кланялся, но взгляда не отводил. Он помнил, что спорить с Иваном — всё равно что доказывать коту, что сметана-то не шибко полезная. Бесполезно и чревато царапинами. Кику надеялся, что кореец не сорвётся. Выиграть забег у Ивана — всё равно что пытаться обогнать Усейна Болта.       — Россия-сан, мы готовы выплатить компенсацию, — деликатно произнёс Япония. — Но не ста мешками. Может, смартфонами? Или суши? Аниме-фигурки? У меня есть редкая версия Аянами Рей из «Евангелиона» в купальнике.       — Нет. Матрёшки, — отрезал Россия, медленно покрутив косу над головой, как вертолётный винт . Япония только потом вспомнил, что Ивану нравилась больше Мисато, и мысленно хлопнул себя по лбу. — Ручная роспись. Каждую матрёшку вы будете раскрашивать своей кровью. Такова традиция, — он сделал шаг вперёд, и под ногой у него выросла снежинка размером с тарелку. — Кол-кол-кол!       Иван бросился вперёд с нечеловеческой скоростью. Коса рассекла воздух, а страна, совсем попутав берега эпох своей богатой истории, начала петь советские гимны в замедленном темпе. «Союз нерушимый» тянулся, как резина, которую переварили и забыли на солнце. Это было не так страшно… но после того, как в мягком голосе России проявились нотки Высоцкого — хриплые, надрывные, с намёком на то, что «если друг оказался вдруг» — вот это уж точно был сигнал к тому, что пора уносить ноги!       Корее не нужно было срываться с места — инстинкт самосохранения Японии среагировал быстрее. Кику схватил Ён Су за шиворот (и заодно оторвал ему бирку от худи, которую Корея всё никак не мог оторвать уже три года) и потащил.       — Бежим, — сказал Кику без тени сомнения.       — А я что, стою?! — ответил Корея, уже перебирая ногами в воздухе, потому что его ещё не успели поставить на землю.       Оба азиата сорвались с места. Россия пустился за ними в погоню. Периодически оглядываясь, братья замечали, что Иван не столько бежит, сколько скользит, как по льду, хотя под ногами — лепестки сакуры, которые под его весом превращались в каток. Его коса каждый раз проносилась в сантиметре от их спин, оставляя на одежде иней, тут же принимавшийся за цветение мелкими белыми цветочками, пахнущими морозом и водкой.       Поскольку побег от России-Матушки происходил в обратном направлении… а, нет, здесь логики не будет, начинаем с самого начала, чтобы закончить самым концом.       Несмотря на свои «тонкие восточные особенности» мышления, обе страны-воплощения руководствовались логикой. А потому сильно удивились, когда первым на пути возник магазин венгерских палашей. Теперь те не просто летали — они принимали боевое построение, пытаясь защитить беглецов через атаку на Россию. Но палаш против убийственной косы всё равно что зубочистка против ножа. К тому же, этот седой мудак явно врубил магические читы — такое ранее было позволительно только Англии… ну Норвегии, на худой конец. Его-то не было в том проклятом доме с серой «картофелиной»-монстром, поэтому азиаты не могли знать точно. Так или иначе, палаши полегли от пары взмахов косы, обративших их в снежных баранов, что принялись бодаться друг с другом. Бараны были белыми, пушистыми, с венгерскими гербами на боках, и они бодались с таким остервенением, будто защищали последнюю тарелку гуляша.       Далее следовал склад немецких автозапчастей — на них азиаты возлагали куда больше надежд. Немецкое качество ни на каком Октоберфесте не пропьёшь! Поршни выстроились в движущуюся дорожку, помогая Японии и Корее ускориться. Коленвалы образовали перила, а карбюраторы включили подсветку. Беглецы бежали по этой механической магистрали, чувствуя себя как в рекламе Audi. Но Россия свистнул — протяжно, как паровоз перед отправлением — и поршни замерли на секунду, а потом начали маршировать в обратную сторону, создавая беличье колесо из хаоса. Поскольку склад немецкий, то даже немецкие запчасти в своём хаосе подчинялись хоть какому-то порядку: они маршировали синхронно, в ногу, и их беличье колесо вращалось по расписанию, с точностью до сотой доли оборота. Ён Су поскользнулся на масляной луже, но Кику подхватил его, и они продолжили бег.       Что же до уже разрушенного инкубатора матрёшек, также встретившегося Японии и Корее по пути, то кое-какие фигурки там даже уцелели. Из руин вылезали крохи-призраки — маленькие, полупрозрачные, с огромными глазами и слёзками на щеках. Они кричали: «Папа, не бей их, они сами не свои!» Как будто бы всё — Россия должен быть побеждён собственным изобретением. Иван действительно на секунду замер, тронутый этим (вообще-то стрёмным) писком национальной игрушки, но затем махнул рукой с лёгкой грустью в голосе:       — Поздно, детишки. Игра есть игра. Кто не спрятался — я не виноват. А кто спрятался — я всё равно найду, потому что у меня есть коса.       «Если для него это игра, то я, пожалуй, нажму на «escape». Желательно, удалив при этом файл «Rossia.exe» shift + delete, без корзины», — вот, что подумал величайший киберспортсмен Им Ён Су, в очередной раз споткнувшись об осколок матрёшки.       Наконец, они добежали до живой сантехники. Трубы, которые ещё недавно пели фугу Баха, теперь в ужасе от погони свернулись в клубок — огромный, блестящий, переливающийся всеми цветами радуги, как гигантский удав, проглотивший новогоднюю гирлянду. Клубок начал вращаться, издавая звуки, похожие на помесь стиральной машины и реактивного двигателя. Так образовалась гигантская спираль, и она вращалась всё быстрее, создавая портал — чёрную дыру посреди токийского подземелья.       — Ито-сенсей ?! — в ужасе воскликнул Япония, задыхаясь от продолжительного бега. Он переглянулся с Кореей, в их взглядах читалось то, что обычно читается в глазах людей, которые собираются прыгнуть с парашютом, но парашют забыли дома. — Прыгаем? Прыгаем!       — Прыгаем! — заорал Корея, видя, как коса России заносится над их головами.       Братья сиганули в спираль из труб. Та издала звук смываемого унитаза — громкий, неприличный, но почему-то очень облегчающий. Звук разнёсся по всему подземелью, и трубы зааплодировали, засвистели, закричали «ура!». Спираль выплюнула парней прямо в зал заседаний ООН. Но зал был пуст — только таблички стран, и все они перевёрнуты. Табличка США висела вниз головой и, кажется, икала. Табличка Китая светилась красным и бормотала что-то про «один пояс — один путь». Табличка России стояла ровно, как вкопанная, и на ней сверкала надпись: «Кол-кол-кол».       Россия не прыгнул. Он остался на краю портала, улыбаясь той самой улыбкой, которая снится кошмарах капиталистам, до сих пор боявшимся «красной угрозы» со стороны совершенно иной страны. Вслед Иван только прокричал — не зло, а даже почти по-дружески, как сосед, который зашёл на минуту, а задержался на три года:       — Кол-кол-кол! Я найду вас! Даже если вы спрячетесь в параллельной реальности, я приду с косой, мешком и парочкой здоровенных укуренных чекистов для работы на дому! С парочкой клещей и паяльной лампой! А пока — подумайте над моим предложением. Сто мешков. Роспись кровью. До завтра!       Портал схлопнулся с чавкающим звуком — таким, какой издаёт болото, когда проглатывает последнюю надежду на спасение.       …       Япония и Корея лежали на полу пустого зала ООН, покрытые инеем, лепестками сакуры, винными пятнами и слезами чайных чашек. Их дыхание было тяжёлым, как после марафона, который они не готовились бежать.       — Знаешь, — сказал Ён Су, глядя в потолок, где вместо люстры висела модель атома, которую забыли убрать после конференции по разоружению. — Я, кажется, понял одну вещь.       — Какую? — спросил Кику, не открывая глаз.       — Если уж убегать, то так, чтобы в конце обязательно был унитазный звук. Это придаёт процессу законченность.       Кику открыл один глаз, посмотрел на Корею, вздохнул и закрыл обратно.       — Ты идиот, — сказал он беззлобно.       — Знаю, — ответил Корея. — Но идиот, который только что сбежал от России с косой. Это уже достижение.       Они замолчали. В зале ООН было тихо, как в библиотеке после ядерной войны. Только таблички изредка постукивали друг о друга, обсуждая текущую повестку дня, и где-то далеко, на границе сна и яви, всё ещё слышалось:       — Кол-кол-кол…       Тьфу ты! В кошмарах будет сниться!       — Это был самый худший розыгрыш в истории, — словно отупев, проговорил Ён Су. Он смотрел строго в потолок, лишь бы не пересекаться взглядами с братом. — Я больше никогда не буду шутить.       — Будешь, — расслабленно произнёс Кику, прикрыв глаза. — Но в следующий раз ты подставишь вместо себя Америку-сан.       — А Россия правда придёт? — с надеждой спросил Корея.       — Россия-сан всегда приходит, — с интонацией векового мудреца проговорил Япония, едва приоткрыв один глаз. — Вопрос — когда. Может, через пять минут, может, через пять лет. Но он придёт. И принесёт косы, чекистов и матрёшки.       — Ага, понял. А кто такие чекисты?       — Поверь… никто не знает. Кроме бывших советских республик.       — …тогда я ТЕМ БОЛЕЕ не хочу этого знать!       В этот момент из-за трибуны ООН почти бесшумно выехал маленький робот-пылесос. На нём Кику и Ён Су увидели прилепленную наклейку: «Сделано в России». Робот подъехал к Корее и заговорил голосом медведя:       — Кол-кол-кол! Шучу. Это запись. Но матрёшки всё равно ждут.       Лепестки сакуры медленно падали на кнопки голосования. Корея и Япония, осознав, что это нихуя не конец, сели на полу, обнявшись, а рядом с ними пристроилась живая чайная чашка, принявшаяся им наливать зелёный чай и тихо напевать хокку:       「逃げても無駄だ、       コスモと共に来る、       ロシアの冬。」             …       После того как портал схлопнулся с чавкающим звуком, который ещё долго резонировал в ушах чем-то неприличным, Япония и Корея предприняли попытку выбраться из пустого зала ООН. Но все двери — сколько их ни открывали — вели в одни и те же коридоры. Бесконечные, покрытые ковром с орнаментом из масок театра Но. Ковёр был бордовым, с вытертыми дорожками, и под ногами он хлюпал словно губка, пропитанная чужими слезами. Маски на орнаменте меняли выражение: когда на них наступали, они начинали плакать или смеяться — в зависимости от настроения. У одной маски, с золотыми зубами, была привычка подмигивать и шептать: «Ты всё равно отсюда не выйдешь, так что расслабься и получай удовольствие».       Коридоры петляли подобно мыслям наркомана в реабилитационном центре, и каждый новый поворот в точности повторял предыдущий: та же люстра, тот же плинтус, то же пятно на стене в форме Моны Лизы, которая, в свою очередь, показывала средний палец. Ён Су насчитал семь одинаковых поворотов, после чего перестал считать и начал незамысловато ругаться. Кику молчал, но его глаза выражали такую глубокую тоску, что, если бы эту тоску продавали на бирже, она обвалила бы рынок акций всего мира.       На одной из дверей, впрочем, была найдена табличка. Деревянная, старая, с трещинами и следами от древоточцев, которые, кажется, до сих пор жили внутри и грызли свои дела. Древесина скрипела так, будто внутри неё заколотили дышащее живое существо — не то хомяка, не то младшего сотрудника ООН, замурованного за невыполнение плана по резолюциям. У таблички также определялся пульс: ритмичный, как метроном в руках садиста. Каждое «тук-тук» отдавалось в полу, и под ним проступала мелкая рябь, словно пол тоже начал пульсировать в такт.       Более того… доска ни с того ни с сего решила запеть блюз низким контральто:       «Выхода нет, выхода нет,       Даже если ты съешь сто котлет.       Дверь — это ложь, стена — это сон,       Ты уже давно в моём животе, как бульон…»       — Ты кто?! — Корея бесцеремонно стукнул по живой табличке кулаком, оборвав тем самым её пение. Он не привык, чтобы дерево издавало какие-то звуки, присущие человеку.       — Я — Табличка Истины, — деревяшка открыла глаз на месте гвоздика, удерживавшего её правый верхний угол. — Все, кто меня читают, обречены блуждать. Но я могу показать выход… если вы ответите на мой вопрос. Только честно, без Википедии и без подсказок от этих ваших интернетов.       — Какой вопрос? — Япония подозрительно сощурился. Он уже понял, что в этом мире любой вопрос ведёт к пиздецу, а любой ответ — к ещё большему пиздецу. Но выбора не было.       Щепка на табличке дёрнулась — усмехнулась, наверное. Так усмехаются молодые преподаватели, намеревающиеся завалить студентиков каверзным вопросом.       — Сколько лепестков сакуры упало за время нашего разговора? — не без садистского удовольствия пропела табличка. — Внимание… ответ должен быть в форме танца. На размышление три секунды.       Ён Су и Кику переглянулись между с собой. Вторая фаза пиздеца им обоим не нравилась. Но как-то же нужно выходить из сложившейся ситуации, верно? Сидеть в коридорах с масками театра Но — удовольствие ниже среднего, особенно когда одна из масок уже начала приглашать их на чай.       Так что Корея, недолго думая, начал от балды исполнять танец маленьких утят, добавляя к нему элементы брейк-данса, чтобы не было скучно: вращение на голове (больно, но терпимо), волну руками (неуклюжую, но отчаянную) и попытку сделать «черепаху» (которая закончилась тем, что он шлёпнулся на задницу). На заднице, впрочем, он продолжил танец, изображая ногами в воздухе то, что в узких кругах называют «вертушка лягушки».       Япония вздохнул — отвергала его традиционная душа эти новые безвкусные веяния. Но спорить с Кореей в состоянии аффекта было бесполезно. Поэтому Кику достал свой веер — тот самый, который уже превращался в оригами-меч, — и сложил его в счётную машину. Веер засветился, зажужжал, и из него вылетели голографические лепестки сакуры, которые начали подсчитываться с математической точностью, достойной немецкого бухгалтера.       Через минуту, пока Корея пытался изобразить нечто среднее между ламбадой и боевым плясом индейцев, Кику выдал результат:       — Двенадцать тысяч восемьсот сорок семь лепестков. С учётом тех, что упали внутри таблички.       — Верно, — табличка звучала ошарашенно, даже с ноткой уважения. А чего ещё ожидать от страны, в которой цветение сакуры объявляют в новостях с точностью до секунды? Поневоле научишься. — Но предупреждаю: там, за дверью, живёт Говорящий Пылесос, который утверждает, что он — реинкарнация Мао Цзэдуна. Он, конечно, врёт, но у него есть ядерный чемоданчик и китайская грамота, так что спорить с ним бесполезно. Просто не смотрите ему в пылесборник.       Дверь, ранее охраняемая получше Пентагона, открылась с мелодией из «Интернационала» в стиле диско. Бас-гитара, синтезаторы, ритм-секция — всё как полагается. Такой уровень кощунства мог бы оценить Россия. Но явно не Япония и не Корея. Восток — дело тонкое, но ему порой до пизды на социализм.       …       …За дверью азиатов поджидала огромная комната, заваленная лапшой быстрого приготовления. Настолько огромная, что её размеры можно было измерять только в «пиздецах» — единицах, которые они освоили ещё в подземелье с палашами. Лапша лежала повсюду: на полу, на стенах, на потолке. Она свисала сталактитами, образуя причудливые фигуры — драконов, пагод, Мао Цзэдуна с поднятой рукой. Она хрустела под ногами, и каждый хруст отдавался в мозгу фразой: «Добавь кипятка и жди три минуты». В воздухе пахло глутаматом натрия, пластмассой и чем-то ещё — возможно, надеждой, которую разварили настолько, что она превратилась в безвкусную массу.       Посредине на постаменте — точнее, на пьедестале из пустых стаканчиков из-под лапши — стоял робот-пылесос марки «Xiaomi». Не самый новый, не самый дорогой, но с таким важным видом, будто он выиграл конкурс красоты среди бытовой техники и теперь требует короны. Он крутился на месте, как волчок, выпуская из боковых отверстий струйки пара, которые складывались в иероглифы «мир», «труд», «май» и «вжик-вжик».       — П р и в е т с т в у ю в а с , г р а ж д а н е, — важно выкатился пылесос к незваным гостям, остановившись в полуметре от их перепачканных конфетти кроссовок. — Я — П р е д с е д а т е л ь П ы л е с о с . Д о б р о п о ж а л о в а т ь в м о ю у т о п и ю ч и с т о т ы . З д е с ь н е т п ы л и , н е т г р я з и , н е т к а п и т а л и з м а . Т о л ь к о л а п ш а и п я т и л е т к и .       — Ты… Китай? — недоверчиво поинтересовался Ён Су. Этот пылесос был на него совсем не похож — разве что наглостью и уверенностью, что он всегда прав.       Пылесос остановился, моргнув синим светодиодом, похожим на третий глаз просветлённого мастера кунг-фу, который съел слишком много риса и теперь видит будущее. Он поморгал несколько раз, потом произнёс загадочным тоном, достойным даосского монаха на пенсии:       — К и т а й — э т о с л о ж н о е п о н я т и е , — Пылесос выдержал паузу так, чтобы его слова пропитались глутаматом и соей. — Я — е г о и д е а л ь н а я ф о р м а . Б е з б ю р о к р а т и и , б е з и с т о р и и , б е з д р а к о н о в . Т о л ь к о ф у н к ц и я . В ж и к - в ж и к .       Внезапно пылесос открыл свой контейнер для пыли — крышка поднялась с таким звуком, будто открывали банку с сардинами, которые пролежали в тёплом месте с 1989 года. И оттуда вылетел фейерверк из пельменей с защипами в виде иероглифа «счастье». Пельмени взрывались в воздухе, как маленькие бомбочки, и каждый, приземляясь на пол, начинал петь арию «Полёт шмеля» на китайском. Голоса были высокими, пронзительными, с таким количеством трелей, что у Ён Су заложило уши, а у Кику дёрнулся глаз.       Один пельмень упал прямо на ботинок Кореи, из-за чего тот был вынужден брезгливо стряхнуть его. тот обиженно укатился под гору лапши, бормоча что-то про культурную революцию.       — Ты не Китай, — спокойно сказал Кику, складывая руки на груди. — Китай-сан никогда не отказался бы от драконов. Он их коллекционирует, разводит, использует в рекламе кредитных карт. Драконы — это его бренд. Как суши у меня, как кимчи у этого болвана, — он кивнул на Ён Су, который хотел было обидеться, но не успел.       — Д р а к о н ы — э т о с т а р ы й с о ф т ! — обиженно пискнул пылесос, и его светодиод начал мигать красным сигналом тревоги на китайской фабрике, где рабочие забыли выключить станки. — П р о ш и в к а у с т а р е л а , д р а к о н ы ж р у т м н о г о б а м б у к а , н е л е з у т в т р у б ы , и о т н и х в е ч н о ч е ш у я . Н е т , т е п е р ь у м е н я п р о ш и в к а « В е л и к о е в о з р о ж д е н и е 2 . 0 » . С п о д д е р ж к о й 5 G , и с к у с с т в е н н о г о и н т е л л е к т а и о б я з а т е л ь н о й а в т о р и з а ц и ей ч е р е з л и ц о . Х о т и т е , п о к а ж у ф у н к ц и ю « У н и ч т о ж е н и е т а й в а н ь с к о г о с е п а р а т и з м а » ? О н а о ч е н ь э ф ф е к т н а я .       С этими словами Председатель Пылесос всосал воздух с такой чудовищной силой, что ближайшие горы лапши и пельменей полетели в его сторону, закручиваясь в воронку. Воздух засвистел, завыл, застонал, как души грешников на дегустации некачественного соевого соуса. Из этого хаоса начала складываться гигантская карта Китая — с горами, реками, городами и, конечно, с Тайванем в виде небольшого пельменя, который отчаянно сопротивлялся, дрыгая своими защипами и крича на тайваньском мандарине:       — Я н е п е л ь м е н ь ! Я о т д е л ь н ы й в и д т е с т а ! У м е н я с в о я к о н с т и т у ц и я !       Но пылесос усилил мощность, и пельмень-Тайвань начал медленно втягиваться в контейнер для пыли, издавая предсмертный писк.       — Нет! Не надо политики! — закричал Корея. Он пытался взглядом найти кнопку, чтобы выключить пылесос, но её попросту не было. По всей видимости, она была запаяна так глубоко, что даже опытные хирурги разведут руками. — Мы просто ищем выход отсюда!       — В ы х о д а н е т , — вздохнув, Пылесос выключил свою ульту. Воронка схлопнулась, лапша и пельмени попадали на пол, издавая звуки разочарования. Тайваньский пельмень, освободившись, откатился в угол и спрятался за стаканчиком «Роллтона», тихо всхлипывая. — В ы х о д а н е т , — повторил Пылесос, и его светодиод сменил красный на печальный синий. — Н о е с т ь С т е н а В з д о х о в . Е с л и в ы д о с т а т о ч н о г р о м к о п о ж а л у е т е с ь — о н а о т к р о е т с я . Т о л ь к о ж а л о б ы д о л ж н ы б ы т ь в с т и х а х . Э т о у с л о в и е . Я е г о н е п р и д у м ы в а л , т а к и с т о р и ч е с к и с л о ж и л о с ь . Е щ ё с о в р е м ё н д и н а с т и и Ц и н ь , к о г д а ж а л о в а л и с ь н а с т р о и т е л ь с т в о В е л и к о й с т е н ы .       — В стихах? — переспросил Ён Су, чувствуя, как у него начинает дёргаться веко. — Мы должны пожаловаться на жизнь в рифму? С ритмом и размером? С метафорами?       — Ж е л а т е л ь н о с а л л и т е р а ц и е й , — добавил пылесос. — И ч т о б ы н е б ы л о м а т а . М а т у х у д ш а е т а э р о д и н а м и к у ж а л о б ы .       — Да ну нахуй, — сказал Корея, но потом посмотрел на Кику. Тот стоял с каменным лицом, но в его глазах читалась готовность. Готовность на всё, даже на стихи, лишь бы выбраться из этого пиздеца.       Что бы это ни значило, Япония и Корея продолжили свой путь на волю. Пылесос проводил их лёгким кивком (насколько может кивать пылесос) и тихим «вжик-вжик» на прощание. Когда они уже подходили к двери, он крикнул им вслед голосом диктора новостей:       — Н е з а б ы в а й т е с о р т и р о в а т ь м у с о р и п о д д е р ж и в а т ь ч и с т о т у ! И п о м н и т е : К и т а й — в а ш д р у г ! А д р у г в с е г д а п о м о ж е т , д а ж е е с л и в ы н е п р о с и л и ! К о л - к о л - к о л !       — Это не твоя фраза, — обернулся Кику.       — А т е п е р ь м о я , — дерзко ответил пылесос и выключился.       …       Они подошли к стене, которая явно была сложена из миллионов предыдущих жалоб. Из спрессованной боли, разочарований и несбывшихся надежд. Стена была серой, но если присмотреться, в её текстуре можно было различить оттенки: вот здесь — синева брошенных обещаний, там — желтизна невыплаченных кредитов, а вон там — красное пятно, похожее на след от удара головой после осознания, что всё было сделано правильно, но нихуя не получилось.       На ней было написано всеми мыслимыми и немыслимыми способами: каллиграфией, достойной императорских писцов, отпечатками пальцев, оставленными в приступах отчаяния, слезами, которые застыли на поверхности янтарными каплями, и кровью — чьей-то, неважно чьей, главное, что её было много. Надписи были на всех языках мира, включая эсперанто, клинопись и тот странный язык, на котором общаются кошки в три часа ночи, когда требуют еду.       Корея начал читать, водя пальцем по шершавой поверхности:       — «Почему кофе в автомате всегда горячий?» — это жалоба? Это же просто свойство кофе!       — Ты не понимаешь, — вздохнула Стена голосом уставшего чиновника, который уже тысячу лет выслушивает одно и то же и давно потерял веру в человечество. — Человек хотел холодный кофе. Он нажал кнопку «холодный», а автомат выдал горячий. Это была ошибка на всю жизнь. Теперь он пьёт только тёплое пиво.       Кику продолжил чтение, его глаза скользили по строчкам:       — «Зачем Россия носит шарф летом?»       — Ответ: потому что может, — немедленно отозвалась Стена. — И не лезьте в чужой шарф. У России свои представления о терморегуляции.       — «Почему Греция банкрот, а ест как фараон?» — прочитал Ён Су и хихикнул. — Это про меня, кстати. Я тоже ем как фараон, но банкрот.       — Нет, это про Грецию, — поправила Стена. — У вас, корейцев, другая статья расходов: косметика, дорамы и пластические операции. Греция тратит на оливки и фету. И на армию, которая никому не нужна, кроме турков.       — «Куда пропал мой носок?» — это последняя жалоба, которую успел прочитать Кику, прежде чем Стена зашевелилась.       Стена вздохнула — так вздыхают после долгой смены в колл-центре, когда очередной клиент требует вернуть деньги за товар, который он даже не покупал. Её поверхность пошла рябью, и из неё сложилось нечто вроде рта — кривого, беззубого, с явным признаком того, что его обладатель курит «Беломор» без фильтра.       — Читайте свои жалобы, — произнесла Стена голосом, в котором слышалась усталость всех госслужащих мира, от японских клерков до российских паспортисток. — Только честно. Не надо «мне не нравится погода» и «сосед сверлит перфоратор в воскресенье». Мне нужны глубокие, экзистенциальные жалобы. Те, от которых хочется лечь на пол и не вставать. И не забудьте указать ИНН. Это важно для статистики.       Пока Корея вспоминал, что такое ИНН, Япония, сделав глубокий вдох, произнёс хайку:       «Острая ложь       Прожгла пол моего дома.       Где моя тарелка?»       Стена вздрогнула. Не просто вздрогнула, а задрожала мелкой дрожью, как студень на тарелке, когда мимо проезжает поезд. На её поверхности, прямо под хайку, появилась новая строчка — золотыми буквами, каллиграфическим почерком, с завитушками и росчерками, как в старинных свитках. И после этого, с противным скрипом, в стене открылась маленькая дверца. Размером с кошку. Не с крупную кошку, вроде мейн-куна, а с обычную, дворовую, которая спит на батарее и требует сметану.       — Это не выход! — воскликнул Ён Су, падая на колени и заглядывая в отверстие. За дверцей было темно, сыро и пахло старыми носками и чьей-то несбывшейся мечтой стать космонавтом. — Это лаз для грызунов и тех, кто согласен жить в норе и жрать объедки!! Но с другой стороны… — Ён Су отпрянул, потом снова заглянул, и его лицо озарилось странным выражением — смесью ужаса и восхищения, — ебать ты Доктор Стрэндж доморощенный!       — Как грубо… — Кику нахмурился, хотя внутри него, вероятно, боролись гордость за японскую поэзию и желание ударить Корею веером по голове. — Я не Доктор Стрэндж. Я просто налогоплательщик с хорошей рифмой.       — Другого нет, — так же устало пробасила Стена. — Либо вы пролезаете, либо остаётесь здесь навсегда. Кстати, через час начнётся Концерт говорящих чайных чашек с симфоническим оркестром из вилок. Места у стены, вход бесплатный, но нужно принести с собой лепесток сакуры и хорошее настроение. Хотя какое, нахуй, настроение — вы же жаловаться пришли.       Время здесь текло странно. А точнее — по-уебански. Оно то растягивалось, как резинка от трусов, которые уже пора выбросить, то сжималось, превращаясь в точку, в которой можно спрятать все разочарования мира. Секунды длились как годы, а годы пролетали как секунды между глотком чая и пониманием, что чай остыл. Любая планета Миллер из «Интерстеллара» сосёт по сравнению с этим коридором — там хотя бы была красивая музыка и Мэттью Макконахи с кукурузой. А здесь — только вилки и чашки.       В ту же секунду (или через час — кто их разберёт) из-за угла, скрежеща пластиком по бетону, выехала чайная чашка раку на колёсиках. Колёсики были разными: один от детской коляски, второй от офисного кресла, третий — вообще от тележки из супермаркета. Чашка подпрыгивала на неровностях, но держалась гордо, как танк на параде. В одной из её ручек (превратившейся в руку с длинными пальцами) была зажата дирижёрская палочка — явно украденная у какого-то несчастного музыканта, который теперь вынужден дирижировать зубочисткой.       — Маэстро, настройку! — закричала чашка фальцетом, пронзительным, как звук лопнувшей струны. — Первая скрипка — ложка, опаздывает!       Да нихуя она не опаздывает — вон она, вбегает, огромная свинота, покрытая ржавчиной, с гравировкой «Made in USSR» на ручке. Ложка была размером с весло и такая тяжёлая, что каждый её шаг сопровождался грохотом, похожим на падение контейнера с завода. Она вбежала в зал, споткнулась о собственную ручку, упала, но тут же вскочила и начала играть на своих зубцах гамму. Зубцы были неровными, погнутыми, но звук из них извлекался — до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до, только в дорийском ладу и с явным акцентом на «ми», которое звучало как «бля».       К ложке присоединились другие вилки: десертные, столовые, для устриц, даже одна вилка для торта, которая явно страдала завышенной самооценкой. Они выстроились в три ряда, задвигали зубцами, и получился оркестр — странный, нестройный, но очень старательный. Дирижировала чашка раку, размахивая палочкой так, что из её носика вылетали капли не то чая, не то слёз.       Что за бред-то?!       …       Уж не знали Корея с Японией, сколько времени они провели на импровизированном концерте — может, минуту, а может, вечность, потому что в этом подземелье время текло как самогон через самодельный аппарат: то каплями, то струёй, а иногда и вовсе взрывалось — но внезапно их мучения сменились… другими мучениями, да. Вернее, возвратом старых и, судя по всему, вечных мучений. Потому что, когда ты думаешь, что худшее позади, реальность всегда достаёт из рукава козырного туза с надписью: «А вот хуй там».       Сцена замерла так, как если бы кто-то нажал на пульте «пауза». Все предметы — чашки, ложки, стена, пылесос, даже одна особо нервная вилка для торта — синхронно повернулись в одну сторону. Туда, откуда доносилось знакомое, уже впившееся в подсознание:       — Кол-кол-кол!       Корея, схватился за голову, побледнел, будто из него вся вода разом вышла:       — Он прорвался через портал?!       Из ниоткуда — точнее, из стены, пошедшей трещинами как на яичной скорлупе под ногой динозавра — вывалился Россия. Теперь он был не один — на его плече гордо восседала живая матрёшка размером с голубую русскую, командовала, точно дочь полка:       — Левее! Правее! Руби косой, папа!       Россия был всё в той же форме, но теперь на его голове уютно себя чувствовала пахнущая забродившей клюквой ушанка с глазами. Самыми настоящими глазами, которые вращались независимо друг от друга, как у хамелеона на ЛСД. И ушами-локаторами как у летучей мыши — они шевелились, поворачивались, ловили каждый шорох, каждое «бля» и каждый вздох.       Ушанка говорила страшным басом, от которого хотелось перекреститься, даже если ты атеист, агностик или последователь церкви летающего макаронного монстра:       — Ц е л ь о б н а р у ж е н а . Д в а н а р у ш и т е л я . С т е п е н ь в и н ы — з а п р е д е л ь н а я . В е р о я т н о с т ь п о б е г а — н о л ь ц е л ы х , х у й д е с я т ы х . Р е к о м е н д у е т с я н е м е д л е н н о е з а д е р ж а н и е с п о с л е д у ю щ и м р и с о в а н и е м м а т р ё ш е к в п о д в а л е .       — А вот и вы, — Россия улыбнулся так, что губы приоткрыли для азиатов все тридцать два зуба. — Я же сказал — до завтра. Но у меня сегодня хорошее настроение, так что я решил не ждать. Погода в Сибири отличная, минус тридцать, самое время для переговоров.       Иван поднял косу, и та стала светиться фиолетовым, вторя своему хозяину: «Кол-кол-кол!»       Коса делала взмах за взмахом, верчёные-кручёные доказывали, что Россия круче, и от этих манёвров все предметы в комнате — включая пылесос-Китай — взлетели в воздух, закружившись в смерче.       — Э т о н е п о п р о т о к о л у ! — запищал Пылесос, кувыркаясь в воздухе и роняя из контейнера пельмени, которые падали на пол и взрывались маленькими фейерверками. — Я в ы з о в у О О Н !       — Мы выражаем свою крайнюю озабоченность, — елейно произнёс Россия, словно кот, объевшийся сметаной. — Но, кстати, хочу сказать: вызвать смерш … ой, тьфу, смерч посреди этого торжества идиотизма и дегенерации и являлось целью «Единой России»!       И ООН не приходит (какая, блять, неожиданность). Организация, которая не может принять резолюцию по поводу буфета в столовой, уж точно не явится на вызов пылесоса из параллельной вселенной. Вместо этого из пола вырос гигантский цветок подсолнуха. Он прорвал бетон, как трава асфальт, и раскрыл свой жёлтый бутон с такой силой, что лепестки разлетелись по комнате, превращаясь в маленькие солнышки. А в бутоне — танцующий медведь. В пачке. Балетной. С пуантами на задних лапах и короной на голове.       — Кол-кол-кол, папа, я с тобой! — прорычал медведь, делая пируэт в воздухе и при этом умудряясь не растерять балалайку, которая висела у него на шее. — Я тут причём? А я артист балета!       Россия и медведь ускорили вращение смерча за счёт синхронного кручения косы и балетной пачки. Пачка, кстати, вращалась отдельно, создавая центробежную силу, которая могла бы конкурировать с адронным коллайдером. Вихрь засосал усиленно сопротивлявшихся Японию и Корею.       Сопротивление полетело куда-то вверх и по диагонали вместе с теми, кто им обладал. Кику пытался ухватиться за край зеркала, но пальцы скользнули по стеклу, оставив полосы инея. Ён Су просто зажмурился и начал читать молитву на корейском — что-то из буддийской практики, но с добавлением «ом-мани-падме-хум» и «пожалуйста, пусть это закончится». Перед ними проносились сюрреалистические картины. Вселенные, которые не придумал бы даже Сальвадор Дали, если бы он перекусил грибами в Амстердаме.       Вселенная, где все страны — это еда. Италия — пицца «Маргарита» с оливками вместо глаз, которая кричала: «Я не кусочек, я суверенное государство!» Германия — идеально ровная колбаса в мундире, марширующая на месте. Япония — суши-ролл, который кричит: «Не ешьте меня, я дипломат! У меня есть верительные грамоты!» А Россия — банка тушёнки с надписью «ГОСТ», которая подозрительно молчала и скалилась.       Вселенная, где все говорят только на языке жестов. Там не было звуков, только руки, пальцы, жесты. Но проблема была в том, что жесты постоянно меняли значение: «привет» превращалось в «пошёл на хуй», «спасибо» — в «ты мне должен», а «давай дружить» — в «я забираю твой газ». Никто не мог договориться, и все ходили с обиженно скрещенными пальцами.       Вселенная, где время течёт назад. Там разрушенный квартал восстанавливался на глазах: трещины затягивались, стены вырастали обратно, люди выходили из больниц целыми и невредимыми. И Япония увидел, как его тарелка — та самая, фамильная, XVI века — вылетает обратно из пола, собирается из осколков, склеивается золотом, как в технике кинцуги, и возвращается на стол. Идеальная. Новая. Нетронутая.       В этой вселенной братья на секунду зависли, точно подумав: «О. Туда нам надо». Корея предпринял попытку схватить тарелку, но она проскользнула сквозь пальцы призрачной тенью упущенных возможностей.       — М-да, — выдал свой красноречивый вердикт Ён Су, глядя на пустую ладонь.       — В этой вселенной всё возвращается на свои места, — раздался из ниоткуда зловещий шёпот. — Кроме того, что сломано в душе.       Вихрь, не спрашивая согласия, высрал братьев в комнату, где все стены были с зеркальным покрытием. От пола до потолка — зеркала, зеркала, зеркала. Бесконечные коридоры отражений, в каждом из которых — они, но не они. В каждом зеркале отражалась другая версия стран-воплощений.       Корея в костюме кимчи — маринованной капусты, с капюшоном из перца и нашивкой «Seoul is my soul». Япония с головой-суши-роботом — из его макушки торчали палочки, а глаза светились красными лазерными указками. Корея-женщина — с длинными волосами и пистолетом в руке, кричащая: «Я не дам себя ассимилировать!» Япония-ребёнок — в школьной форме, с ранцем и веером, который был больше его самого.       А в центре, в самом большом зеркале, отражался не кто иной, как Россия. Но не тот, что сейчас, а какой-то другой — без косы, без ушанки, в простом свитере и с кружкой чая. Он улыбался по-человечески, без намёка на «кол-кол-кол».       Через одно из этих зеркал — то, что слева от входа, с трещиной в виде карты СССР — к испугавшимся до усрачки азиатам вошёл в комнату настоящий Россия. Зеркало разбилось на миллионы снежинок, которые закружились по комнате, не тая, а наоборот, превращаясь в маленькие матрёшки.       — Ладно, ребятки. Хватит бегать, — Иван положил косу на пол, и та обратилась балалайкой. Трёхструнной, с росписью под хохлому и надписью «Сувенир» (Ён Су и Япония уже ничему не удивлялись). — Давайте договоримся. Я передумал. Не нужно сто мешков матрёшек.       — Правда? — Ён Су заулыбался, не веря в своё чудесное избавление. Улыбка вышла настолько широкой и жизнерадостной, что его уши почти встретились на затылке.       — Ну да, — Россия кивнул, и его ушанка кивнула вместе с ним, синхронно, как дрессированный пингвин. — Мне нужны… двести мешков. Но вы можете расплатиться мемами. «Кол-кол-кол» — это тоже мем. Я хочу монетизировать свой смех.       — То есть вы хотите, чтобы мы создали вирусный контент с вашим участием? — осторожно спросил Япония.       — Да. Например: «Россия косит матрёшек под Матушку землю». Или «Россия танцует тверк с медведем в ООН». За каждый миллион просмотров — минус один мешок. ИИ, боты, накрутки запрещены, мои спецслужбы проверят. У них сеть ловит даже на парковке, я слышал.       — Даже на парковке? Вау, достижение… — Кику, не сдержавшись, нервно хихикнул.       — Ты вообще помолчи, пожалуйста, — Россия обманчиво-нежно улыбнулся. — Ты Фукусиму просрал. Атомную энергию не туда направил, крабов радиационных развёл, до сих пор воду в океан сливаешь.       — А как же Чер-…       — То было в 1986 году. Пока пендосы крутили у себя «Чужих», «Взвод», и тот скандальный фильм про Трансформеров, мы пытались спасти Европу от своего же проёба. Теперь эту территорию забрала сестрица Украина, а ты, чучундра, по идее, наученный опытом прошлых десятилетий, всё равно умудрился допустить такое. Кстати, Ён Су, — Россия повернулся к корейцу. — Как поживает твой брат-близнец?       — Не брат он мне! — фыркнул Корея, отворачиваясь. — Мы разные! У меня демократия, у него — чучхе. У меня K-поп, у него — марши.       — Продолжай сочинять сказки дальше…       — Что-что?!       — Погодите. Это ни к чему не приведёт, — вмешался Япония, делая шаг между Россией и Кореей. — Я рад, что наш разговор наконец-то начал походить на что-то вменяемое, но ведь это плохо.       — Почему? — брови Ён Су взметнулись вверх, почти до линии роста волос.       — Реальность начала мешаться с фантасмагорией, — Кику обвёл рукой зеркальную комнату, где в каждом отражении плясали альтернативные версии их самих. — В связи с этим, если мы будем продолжать бессмысленные топтания на месте, то можем застрять здесь навсегда.       — О… но тогда вы станете со мной одним целым! — радостно провозгласил Россия, разводя руки в стороны, как будто собирался обнять весь мир. Или хотя бы его азиатскую часть.       — Спасибо, но мы вынуждены оставаться под столом у Америки, — после этих слов Кореи Япония резко покраснел и бросил в сторону брата убийственный взгляд — не дотягивавший, впрочем, до славянского, потому что славянский взгляд убивает наповал, а японский только заставляет задуматься о смысле жизни. Совсем чуть-чуть не хватило. — Что? Я думал, что ни для кого это не секрет!       — Ни для кого это не секрет, — кивнул Россия, осклабившись.       — Вот видишь!       — Уж я-то знаю, что вы все в жопу долбитесь, проститутки.       — Ты сегодня злой какой-то, — подумав, что это перебор, Ён Су поёжился. — Чувак, у тебя всё хорошо? Может, обидел кто? Совсем санкции задушили?       — Иногда дух Владимира Вольфовича Жириновского преследует меня и вдохновляет на пламенные речи. Да, порой нецензурные. Зато какие! — Россия откуда-то вытащил бутылку водки (Корея очень надеялся, что эта бутылка потом окажется у русского в жопе. Кто её туда затолкнёт — вопрос хороший. Ответов не будет) и приложился к ней как следует, крякнул, вытер губы рукавом и продолжил: — Итак, ну чего, вы согласны на сделку?       — Согласны, только давайте без рукопожатий, — ровно ответил Япония.       — Ага-ага! — поддакнул Корея. — Мне астролог запретил продавать душу Дьяволу на этой неделе.       Из кармана России вылез маленький гном-продюсер с блокнотом и принялся расхаживать, громко и деловито сообщая:       — У нас есть слот на Ютубе завтра в 20:00 по московскому времени. Если опоздаете, штраф — три мешка. Если мат в эфире — ещё пять. Если медведь не придёт в пачке — десять. Вопросы есть?       — Это я могу! — Ён Су потёр руки, вмиг оживая, будто не было нескольких последних секунд мрачняка в их разговоре. — Я корейский стартап-менеджер! Я — грандмастер! У меня есть связи с би-би-си, нет, с BTS! Всё, заговариваться стал, что вы наделали… Но мемы — это моё! Я на них не то, что собаку — я целый питомник аннигилировал!       Япония вздохнул — так вздыхают учителя, когда ученик, который всю четверть ничего не делал, вдруг поднимает руку и отвечает на самый сложный вопрос. Но потом он всё же достал телефон, включил камеру. Первое видео: «Япония и Корея убегают от России с косой — POV».       Но видео пришлось отложить. Потому что в этот момент все зеркала разом полопались, и из них вылились краски, воняющие скипидаром. Они залили пол, стены, потолок, превращая серую комнату в безумный танцпол. Теперь это был не зал заседаний ООН и не подземелье, а дискотека конца света.       Вошла вся честная компания, которая ранее встречалась в этом ебанутом санатории: венгерские палаши с микрофонами, с порога запевшие рэп о независимости — такой быстрый и агрессивный, что слова сливались в одно: «Мынеигрушкимыоружиедайтевизунамввенгриюсуки!»; немецкие поршни, которые теперь умели в брейк-данс — они крутились на головах, выбивая ритм своими масляными каплями; уцелевшие русские матрёшки, образующие хор из множества детских голосов — они пели «Калинку» на три голоса, с сольными партиями и модуляциями — звук был такой, будто кто-то скребёт ногтями по стеклу, но в этом была своя эстетика; чайные чашки, играющие на каллиграфических свитках, как на арфах; говорящий пылесос-Китай, вставший за пульт ди-джея «Ебана», чтобы сделать ремикс на всю эту какафонию. Он крутил круги своей пылесборной насадкой, и из его динамиков летели биты, смешанные с китайской народной песней «Пара коней».       Россия поднял балалайку, начав играть «Калинку» в стиле электро-свинг. Бас-гитара, синтезаторы, драм-машина, всё как полагается. Медведь в пачке под всё это танцевал па-де-де с венгерским палашом в лапе, доказывая, что Монокума из «Данганронпы» не такой уж ебанутый мишка по сравнению с этим цирком.       Ди-джей Пылесос «Ебан», кстати, со своей работой справлялся. Но это не отменяло того факта, что музыка (если её таковой вообще можно было назвать) была отвратительной. Смесь рэпа, классики, электро-свинга и матрёшечного хора создавала звук, от которого хотелось бежать на все четыре стороны. Поняв, что русский садист решил напоследок их изнасиловать ещё и морально, Япония решил вынести невыносимое и стерпеть нестерпимое. Истинный самурай! Истинный японец! Как итог — он втянул Корею в танцевальный поединок с мыслью «ёбаный в рот, давайте хотя бы повеселимся»:       — Если мы всё равно умрём, давай умрём под музыку.       — Кол-кол-кол! — выкрикнув это, Корея подумал, что у него инсульт. Или оргазм. Или то и другое одновременно.       Все подхватили: «Кол-кол-кол!» С таким рвением даже «Хой!» на панк-концертах не кричали.       Сцена залилась светом — таким ярким, что пришлось зажмуриться. Свет таял, превращался в снег, снег — в лепестки сакуры, лепестки — в пельмени, пельмени — в матрёшки, а матрёшки — обратно в свет. В центре круга — Россия, Япония и Корея обнимались и смеялись. По-настоящему, без надрыва, без «кол-кол-кол» в подтексте.       Они сломались.       Они охуели.       Однако не может же всё так закончиться, верно?..       …       В самом деле! Япония и Корея, уставшие, но всё ещё в плясе, уже почти поверили, что это новая норма, как вдруг всё затихло. Резко, будто кто-то выдернул шнур из розетки Вселенной. Музыка оборвалась на полуслове — палаш замер с открытым ртом, поршни застыли в пируэтах, матрёшки замолчали на высокой ноте. Такая тишина рождается за секунду до конца, когда даже атомы боятся шелохнуться. Тишина, в которой можно услышать, как растёт трава, как стареют звёзды и как лопается последний пузырь надежды. Тишина иглы, соскочившей с пластинки после того, как пластинку поставили на повтор на семьдесят лет.       А потом из каждой трещины в полу — тех, что начались с тарелки XVI века и разбежались по подземелью корнями баобаба — из раскрытых пастей матрёшек, из носиков заварных чайников, из выхлопных труб немецких поршней, из динамиков диджейского пульта раздалось прекрасное: «Non, je ne regrette rien» Старая запись, с шипением и щелчками, которые бывают только у винила, который пережил войну, эмиграцию и неудачный брак хозяйки. Голос Эдит Пиаф наполнял комнату. Он был таким живым, таким настоящим, что казалось, сама Пиаф сидит где-то в углу, курит «Житан» и смотрит на происходящее с лёгкой брезгливостью.       — Э… это что? — отвыкший от «всякого старья» Корея осёкся на полуслове. — Французское?       — Это музыка… — Япония напрягся, прислушиваясь к знакомым нотам, — из какого-то фильма. Нет… Из другого сна.       И в ту же секунду потолок, которого в комнате не было — там было розовое небо из сакур — протекло. Сначала капля. Тяжёлая, солёная, она упала прямо на нос Ён Су, и тот чихнул. Потом ещё одна — на плечо Кику, оставив мокрое пятно в форме сакуры. А дальше вода перестала церемониться с незваными гостями, обрушившись селевым потоком — без предупреждения, без «пожалуйста», без «извините за беспокойство». Япония, часто страдавший от них, затрясся. Его тело из-за бед с географией помнило эту стихию лучше, чем любые дипломатические протоколы.       Вода полилась изо всех щелей, изо всех трещин в стенах, из ушей танцующих матрёшек, из носиков чайных чашек, из труб поршней, выхлопнувших напоследок: «Scheisse». Даже пылесос-Китай выпустил из своего контейнера струю воды, смешанную с пельменями, и прощально мигнул красным светодиодом. Вода была холодной. Ледяной. Такой, от которой моментально сводит мышцы и останавливается сердце, если человек не готов. Но она была и солёной — солонее, чем слёзы официантов из сантехнического зала, солонее, чем слёзы Кореи, когда он вспоминал о проигранном финале по StarCraft. И пахла она морем — тем самым, у которого стоят и смотрят вдаль, когда понимаешь, что жизнь не удалась. И ностальгией — тем запахом, от которого хочется плакать и улыбаться одновременно, потому что прошлое было дерьмом, но это было твоё дерьмо. Красота…       Танцпол, правда, залило за три секунды. Вода поднялась до щиколоток, потом до колен, до пояса. В ней плавали лепестки сакуры, пельмени, осколки чашек, одна венгерская вилка для торта, которая отчаянно пыталась плыть брассом, и, почему-то, ушанка России, тихо напевавшая теперь «Кол-кол-кол» в замедленном темпе.       Россия, медведь, палаши, поршни, пылесос — всё начало растворяться, точно кто-то разлил акварель. Их образы растянулись, бледнея, превращаясь в чернильные кляксы. Медведь в пачке сделал последний пируэт, его балетная юбка оторвалась и поплыла отдельно, как медуза. Палаши сложились в последний аккорд, который никто не услышал. Поршни выдохнули масляное пятно и ушли на дно.       Последнее, что услышали азиаты перед тем, как потонуть было:       — Кол-кол-кол, господа. Вышло занятное внедрение! Вот только настоятельно рекомендую вам… больше не лезть в мою голову, особенно такими крысиными методами. Давайте будем друзьями, лады?       Корея и Япония, окончательно перестав что-либо понимать, попытались плыть, но вода, будучи слишком тяжёлой, затянула их вниз. Вокруг — пустота, только чёрная гладь и далёкий свет сверху… ***       Они пришли в себя одновременно. Яркий белый свет, заставляющий жмуриться, словно вампира на утренней пробежке, лился отовсюду. Создавалось впечатление, что это помещение было чем-то вроде операционной после уборки — настолько всё ощущалось стерильным и безжизненным. Пахло антисептиком и холодным кофе.       Кику Хонда обнаружил себя в кресле, похожем на зубоврачебное — такое же неудобное, такое же скрипучее, с подголовником, который явно проектировал садист. На запястьях — датчики пульса. Из локтевого сгиба торчала капельница — тонкая трубочка, уходящая в мешок с прозрачной жидкостью. Рядом — Им Ён Су, в точно таком же скромном снаряжении. Он тяжело дышал, как будто только недавно закончил бежать марафон. Его лицо было мокрым, то ли от пота, то ли от воды, в которой азиаты только что тонули.       Они находились в небольшой комнате без окон. Стены были обиты серым войлоком, обычно использовавшимся в студиях звукозаписи. Войлок был старым, местами продранным, из дырок торчала вата, похожая на седую бороду отшельника. На столике — пустые ампулы, разбросанные как попало, и блокнот, исписанный непонятными формулами. Формулы были похожи на химические, но если присмотреться, то в них угадывались слова: «не забыть купить хлеб».       Оба азиата судорожно снимали с себя оборудование: отстегнули электроды, прилипшие пиявками, выдернули капельницы из локтевых сгибов. На коже остались красные круги от присосок — ровные, одинаковые, как печать рабов в древнем Риме. Только вместо «собственность императора» там было бы написано «собственность сновидений».       — Где мы? — потрясённо проговорил Ён Су, вертя головой, как сова, впервые узревшая свет. — Что… что это было?       Он помотал головой, пытаясь поймать убегающие образы: тарелка, красный соус, медведь, коса… но всё расплывалось и таяло, оставляя после себя только смутное чувство: «было страшно, но почему-то смешно, как на корпоративе, где директор пьян и танцует ламбаду».       — Комната сновидений, — спокойно, но с лёгкой растерянностью в голосе произнёс Кику. — Мы участвовали в… каком-то эксперименте. Или работе. Я не помню. Помню только, что мы там были вместе, и было страшно и смешно одновременно…       — Я тебя вынес… откуда-то, — машинально сказал Ён Су, потом поморщился. — Нет, не то. Я помню… какие-то трубы. И чашки с мечами. И что ты читал хайку стене. Это было реально?       — Если ты это помнишь, значит, это было реально. По крайней мере, для нашего подсознания.       Ён Су порылся в карманах, точно подозревая каких-то проходимцев в обчистке своего бумажника, но в итоге свой обыск он завершил тем, что обнаружил под креслом странный предмет — маленькую сушёную хурму. Она была сморщенной, коричневой, с белым налётом, как у бабушкиных запасов. Поднеся к носу, парень учуял остроту и сакуру.       — Это… оттуда, — прошептал Ён Су. — Но как? Мы же проснулись.       — Талисман. Или улика, — Кику задумчиво забрал хурму, кладя её на столик с пустыми ампулами и блокнотом. Теперь у них было три предмета: хурма, блокнот и чувство, что они что-то забыли. Что-то важное. Что-то, что нельзя вспоминать, но и забыть невозможно. — Неважно. Важно другое… — он посмотрел на Ён Су. — Ты помнишь, зачем мы туда пошли?       Ён Су открыл рот. Закрыл. И захлопал глазами, быстро-быстро, крыльями колибри, перебравшей с энергетиком. Лицо парня вытянулось, побледнело, потом покраснело, потом снова побледнело. Светофор в истерике, не иначе.       — Я… нет. Совсем. Ни цели, ни задания, — Ён Су выглядел так, будто был потерявшимся ребёнком в гипермаркете, где по громкой связи объявили, что его родители уехали на такси и забрали все его игрушки. — Только ощущение, что мы должны были что-то сделать. Или кого-то разыграть, — он наморщил лоб. — Кажется, я хотел… пошутить? Над тобой?       — Ясно, ты тоже ничего не помнишь. Прискорбно, — Кику легко улыбнулся. — Я помню отдельные детали урывками и помню, будто нам были присвоены иные социальные роли… Ты так не думаешь, напарник?       — Никак нет, мистер Хонда, — Ён Су помотал головой. — Не знаю, как вы, но я настолько умотался, что хотел бы поскорее попасть домой. И чтобы кто-нибудь объяснил, почему у меня в кармане сушёная хурма.       — Ладно, — Кику хрустнул затёкшей шеей — позвонки издали жалостливый звук, похожий на треск ломающегося льда. — В следующий раз — никаких погружений без записки на лбу, — Кику хрустнул затёкшей шеей. — И никаких острых соусов. Напомни мне уволить нашего химика… если это, конечно, было его рук дело. А если не его, то уволить того, кто нанял того, кто нанял химика.       — Договорились! — Ён Су фыркнул, но смех вышел нервным. — А теперь… как нам отсюда выбраться? И кто за это платит? У меня нет с собой налички, только карта, и на ней, кажется, минус три воны.       Он поднял с пола забытую кем-то визитку, белую, с серебряной окантовкой и с таким количеством голограмм, что она переливалась всеми цветами радуги. Она лежала под его креслом, приплюснутая следом от колесика, но вполне читаемая. На ней было отпечатано:       «Кол-кол-кол — корпорация сновидений.       Ваш хаос — наш хлеб.       Оплата — матрёшками.       Скидки для постоянных клиентов.       *Лицензия № 666-СССР.*       Техподдержка: никогда не отвечаем.       С уважением, ваше подсознание».       Внизу была также приписка от руки — кривым, но разборчивым почерком, с большими буквами и явным признаком того, что писавший улыбался:       «Шучу. С вас ещё по сто мешков. До встречи в следующем сне. — ИБ».       Заметив визитку в руках напарника, Кику забрал её и прочитал содержимое. Он читал медленно, водил пальцем по строчкам, как школьник, который учит английский по карточкам. На его лице вскоре застыло вселенское понимание, японцу этот мир стал абсолютно понятен. Кику от греха подальше разорвал визитку напополам.       — Нам пора, — только и буркнул он, прежде чем быстрым шагом направиться к выходу из комнаты.       Дверь открылась сама собой. За ней — обычный коридор — бежевые стены, ламинат, потолочные светильники. Никаких труб, никаких палашей, никаких чашек с мечами. Обычный коридор офисного центра. Вывеска «Выход» — зелёная, с человечком, который бежал к свободе. И запах уличного кофе — свежего, настоящего, с молоком и корицей.       Кику и Ён Су вышли. Не оглядываясь. Они передвигались по коридору молча. Шаги отдавались эхом — гулким, пустым, как в заброшенной больнице.       — Ты всё понял, не так ли? — уточнил Ён Су, когда они свернули за угол.       — Да, — мрачно ответил Кику.       — Ничего не расскажешь, как обычно?       — Не стоит.       — Может, нам стоит тогда проверить, как думаешь?       — Что именно?       — Не спим ли мы. Ну, знаешь, — Ён Су почесал в затылке. — Тот сон вовсе не ощущался сном. Мы и не знали до последнего, что это был наш сон. Значит… нас в него насильно погрузили. Вдруг мы всё ещё спим, вдруг мы… мы в ловушке?..       — Твои опасения не беспочвенные, — согласился Кику. — Что ж, тогда…       Не договорив, японец достал из кармана монетку — древнюю монету, с дырочкой посередине — и подбросил её. Она полетела кручёными движениями вверх, сверкая на свету. Монета кувыркалась, вращалась, блестела, и в её отражениях мелькали лица — то Ён Су и Кику, то чьи-то чужие, которые они никогда не видели, но почему-то узнавали. Они смотрели на неё, затаив дыхание. Коридор замер. Даже лампы перестали мигать.       Монета достигла верхней точки и застыла на мгновение — в невесомости, в неопределённости, в том самом промежутке между сном и явью, где рождаются самые страшные и самые смешные истории, а потом…