Глава 11

Глава 11 В Лондоне встречались дамочки, которые обожали раздавать листовки о «возмездии за грехи». Редкостные стервы, все до единой, но когда заняться было нечем, подразнить их было в радость. Со временем Поппи даже прониклась к этим сушеным воблам чем-то вроде нежности. Они были настолько оторваны от собственных телесных нужд, так глубоко заживо погребены в собственной плоти, что нельзя было не пожалеть бедняжек за ту ледяную жизнь, которую они вели. В конце концов, опасности они не представляли. Так, заблудшие души — ну, какому человеку в здравом уме придет в голову, что удовольствие, которое получает Поппи, — это общественная угроза такого масштаба, чтобы тратить фунты на бумагу, чернила и типографское время? По просвещенному мнению Поппи, женщина, трахающаяся ради удовольствия, куда добродетельнее той, что лежит бревном и позволяет красномордому мужику, который фактически владеет ею, пихать свой вялый отросток в её сухую щель. Эти так называемые приличные женщины были смехотворно далеки от истинной праведности. Если бы Поппи только смогла наставить их на путь истинный — заманить парочку к себе в постель, — они бы живо увидели небо в алмазах и принялись печатать памфлеты о божественной благодати кунилингуса. Но сегодня, в одиночестве, в кресле, пропитавшемся пылью десятилетий, у холодного очага, Поппи готова была поверить, что её тело — и впрямь та самая греховная плоть, которую клеймили эти святоши. Грязная, гротескная, всё еще липкая между ног после бурной разрядки — она была не лучше суки во время течки. И что хуже всего, ей по-прежнему хотелось испить этой гребаной крови. До того как Кейн обратила её, разум и тело Поппи работали в лад. Теперь же она была отделена от своего мыслящего «я» телом, которое желало бездумно. Тупо. Плоть жаждала человеческой крови. Зубы ныли от желания вонзиться в мягкую шею. Соски твердели при виде женщины, которая её не хотела. Которая бежала от неё в истинном страху. От такого чье угодно самоуважение могло пойти прахом. Она вспомнила ту ночь в Кавенли, когда безумие захлестнуло её, и она пожирала кролика за кроликом. Под луной она превратилась в зверя, но в том помешательстве был свой покой. Сбрасывание оков, о существовании которых она и не подозревала. Облегчение. Она жаждала этого чувства снова, жаждала так сильно, что руки дрожали. Она держалась из последних сил, впившись когтями в край бездны. Один миг расслабления — и она разлетится на куски. Неужели это воздержание от человеческой крови стоит таких мук? Этой бредовой, безумной жажды? Этого отчаянного самоконтроля? А что если — черт, она едва смела, допустить эту мысль — что если Кейн была права? Эта женщина — злодейка, тут без вопросов, но что если пить из людей не так уж ужасно, как малюет Рошин? В конце концов, Кейн не пришлось убивать Поппи, чтобы испить её. Поппи даже могла представить, что человек сам попросит об укусе, если тот неизменно приносит такой зубодробительный оргазм, какой довелось испытать ей. Если бы она только нашла человека, готового обменять кровь на наслаждение, — разве это не был бы честный обмен? Кровать была бугристой. Транс шел со скрипом. Снаружи тянулся нудный день, и ночь вставала неохотно. Поппи не знала, приходила ли Рошин к ней в постель. Не замечала. Она не могла позволить себе слишком много думать об этом. Когда она поднялась, Рошин уже ждала у стола с кубком крови и виноватым лицом. Предательский желудок Поппи сделал сальто. — Я должна извиниться за вчерашнее. — Рошин вложила кубок в руки Поппи. — Мне не следовало так убегать. — Да. Не следовало. — Поппи припала к кубку. Кровь сегодня казалась слабее. Ненаваристая. — Ты оставила меня вариться в собственном соку. — Знаю. Мне очень жаль. Поппи не хватало выдержки, чтобы быть великодушной. — Почему? — Потрясающий вопрос. — Рошин подтянула колени к груди, балансируя на узкой скамье. — Я не хочу, чтобы ты принимала это на свой счет. Сама по себе... э-э... разрядка не кажется мне чем-то отвратительным. Поппи фыркнула прямо в кровь: — Неужели? Рошин уронила лоб на колени и застонала. — Это глупо. Я веду себя глупо. Нам пора возвращать тебя на то дерево. — Погоди. — Поппи поставила кубок на стол и обхватила босую ступню Рошин. — Ты поговоришь со мной? Рошин медленно подняла голову. Её глаза были такими серыми и такими влажными. Она моргала и моргала. — Я не могу, — прошептала она. — Попробуй. — Должно быть, это звучало как мольба. — Пожалуйста. Рошин отвернулась, и безмолвное сердце Поппи треснуло пополам. — Нам пора на дерево. Ночь выдалась паршивой, за ней последовали другие, ничуть не лучше. Поппи больше не доводила себя до конца, но это стоило ей мучительного усилия воли; она буквально запирала себя внутри собственной кожи, стиснув зубы. Запах человеческой крови был то ужасным, то прекрасным — то лаской, то пощечиной; он кружил и менялся, пока не осталось ничего, кроме нескончаемого потока ощущений: боли, наслаждения и костоломной муки. Каждую ночь она сидела взаперти между женщиной, которую хотела, и пиршеством, которого хотела еще сильнее. Между женщиной, которая её не желала, и людьми, которым суждено было погибнуть от её клыков. — Успехов не было. — Есть, — настаивала Рошин, но не могла встретиться с Поппи взглядом, и это говорило само за себя. Воздух становился то жарче, то холоднее; летнюю сырость сменила сырость осенняя, промозглая и туманная. Лиззи писала письма, Поппи отвечала, иногда Рошин позволяла провести вечер за чтением какой-нибудь книги, но всё остальное время Поппи впустую изнывала на том дереве. Она жила ради тех мгновений, когда Рошин объявляла конец их «урока». Поппи была уверена, что ни черту она не учится. — В этом есть какой-то секрет? — спросила Поппи, когда они укладывались в транс где-то в октябре, как она прикинула. Рошин задумалась. — Это внутренний сдвиг. Ты его почувствуешь. Жажда перестанет поглощать тебя целиком и превратится в глухой гул, как в подземной трубе. — То есть даже когда я научусь её сдерживать, я всё равно буду её чувствовать? — Уверяю тебя, это терпимо. Я живу так уже целый век. — Мы разные, ты и я. — Знаю, — сказала Рошин и отвернулась. Рошин не могла скрыть растущую безнадежность. Несмотря на все её прежние слова о том, что Поппи не тупица, эта новая борьба явно заставила её передумать. Простушка Поппи, раба голода и желаний, жалко извивающаяся на ветке. Существо, ведомое низменными животными инстинктами, которому самообладания хватает лишь на то, чтобы не трахнуть сук дерева. — Да кто они вообще такие, эти люди в коттедже? — прорычала Поппи, борясь с железной хваткой Рошин в четырех «Поппи-длинах» от свободы. — Кто они? У них не было имен. Их жизни были короткими и такими незначительными. Они жили в крошечном домике на окраине захолустной деревушки. Если бы только Поппи могла дотянуться до яблока и укусить... — На сегодня хватит, — сказала Рошин, и Поппи побрела домой, прятаться от солнца.