Глава 13

Глава 13 Поппи в упор смотрела на своего творца — та съежилась на каменных плитах и рыдала. Гнев застилал зрение белой пеленой, стрелял в руки и ноги, поджигая изнутри, точно светильный газ. — Ты должна была сказать. — Знаю. — Ты должна была дать мне выбор — остаться собой или нет. Глаза Рошин были влажными серебряными монетами, небрежно брошенными на мостовую. — И ты бы ушла? — Может, я бы потребовала, чтобы ты оставила меня на попечение кому-то другому. — Это твое право. Стены сжимались, потолок становился всё ниже. — Я ухожу. — Куда? — Скулы Рошин резко заострились, плечи вздрагивали. — Не знаю. — Поппи, пожалуйста. Дай мне всё устроить. — Я иду к коттеджу. Лицо Рошин осунулось. — Что? — Ты меня обратила. Я жила по твоим правилам, в твоем доме. — Он и твой тоже, — глухо и покорно отозвалась та. — Разве что на бумаге. Как и моя свобода — только на словах. Я иду к коттеджу. Я делаю собственный выбор. Рошин открыла было рот и снова закрыла. — Это твое право. — И ты даже не попытаешься меня остановить? — Поппи злила эта ноющая обида где-то под ребрами. Вот она, свобода. Какая разница, если она уничтожит Рошин? Какая разница, что Рошин не станет сражаться за то, что сама же и построила? — Я была с тобой нечестна. Ты вольна решать сама. Поппи выпрямилась. — И решу. — Ты... — голос Рошин сорвался. Она откашлялась. — Ты планируешь вернуться до рассвета? — Да. — Поппи шмыгнула носом. — А когда вернусь, мы решим, куда я подамся дальше. Рошин уставилась на свои босые пальцы. — Это справедливо. У самой двери Поппи замялась — нескладная, напуганная, израненная. — Я ушла. — Поппи. — Рошин осторожно встала. Одежда и волосы в беспорядке, лицо осунулось. — Береги себя. Тело у тебя только одно. Горло Поппи сжало спазмом. Она выскочила в ночь. Поднялся ветер — тот самый мощный, хлесткий ветер, что порождает легенды о мстительных богах. Он развеивал запахи, доносившиеся от коттеджа, но после стольких ночей на дереве отыскать источник было так же просто, как дышать. Вот он — жила руды в камне, сверкающий дар земли. Зверь внутри неё поднял голову, довольный и нетерпеливый. Она была босой, в одной сорочке, но холода не чувствовала. Длинные светлые волосы рассыпались по спине, ветер трепал пряди. Под ногами хрустел и приминался подернутый инеем клевер; земля гибла под её поступью. Лес поредел, и показался коттедж. Маленькая каменная груда под соломенной крышей, ничем не примечательная, кроме того, что в ней таилось сокровище — еда. Рядом стоял водяной насос и небольшой огороженный загон, в углу примостился курятник. С другой стороны дома виднелся призрак загона побольше: изгородь сгнила, печальная пустая лачуга вяло привалилась к стене коттеджа. Всё было в точности так, как она представляла себе убежище монстра Франкенштейна, и от этой мысли Поппи хихикнула. Кровь взыграла; она была уверена, что у неё сейчас пойдет носом кровь. Лихорадка жгла глаза, заставляя их дергаться. Пьяная без вина — пьяная своим днем рождения, — она ввалилась в лачугу, рухнув на мокрую заплесневелую солому, едва не напоровшись на пару проржавевших ведер и сломанные грабли. У неё не было щели, в которую можно подглядывать. Она ей и не требовалась. Она слышала каждое биение сердца — четыре стучащих ритма: два маленьких, два больших, погруженных в блаженный, не ведающий беды сон. Она должна была их уже осушить. Почему она их еще не осушила? Безумие заставляло её поджимать пальцы ног, во рту скопилась слюна. Перед глазами стояла кровавая пелена. Она рассмеялась — высоко, заливисто, и никто не проснулся, потому что она могла быть птицей или безумным призраком, которого лучше не тревожить. Запах пронзал её насквозь, рекой уходя всё глубже в почву её плоти. Подземный источник. Она могла бы съесть их прямо сейчас. Разорвать на куски. Будь поблизости дом побольше, это убогое место могло бы сойти за домик смотрителя. Но угодья Кавенли одичали. Те, кто жил здесь, были никем, с парой цыплят в маленьком загоне и вампиром — в большом. Может, здесь когда-то сдохла корова, прямо там, где развалилась Поппи. Может, она склонила свою тяжелую голову, и кости проступили под пятнистой, припорошенной пылью шкурой. Семья, должно быть, торжественно собралась посмотреть, как их недойное животное в последний раз закрывает мутные глаза — ни мяса в ней, одни кости да копыта. На вкус она была бы как пепел и болезнь. Рагу с именем, которое жевало жвачку, срало и давало молоко тем, кто его гладил. Кровь вяло сочилась из её глаз, рта, носа и лона. Она различила изящную икоту трех куриных сердец. Если она съест одну, останется две, и кто-то будет всю ночь сидеть на крыльце с ружьем, всматриваясь в даль в поисках лисиц. Или волков. Жажда этих четырех «кровоточащих» — двух маленьких и двух больших — была подземной трубой, бурлящим и скрытым потоком. А над ним — земля Поппи: мысли, копошащиеся и пищащие в слоях почвы, темной и сырой, светлой и сухой, с узловатыми корнями и сорняками, пожирающими солнце. Рошин была глубоким, твердым камнем. Лопата со звоном ударилась о неё. Убрать её — значило бы всё разворотить, вытащить червей на свет. А у них нет глаз. Она заставила себя подняться. На сене осталось кровавое пятно, и она над ним рассмеялась. Кровавый ангел, отдаленно напоминающий её саму. Она смеялась и смеялась, и смех причинял боль, выходя наружу острыми осколками стекла причудливой формы. Лес вырос вокруг неё, старый дуб склонил свою крону. Она кивнула в ответ. Присела в реверансе. Попросила подбросить до дома, но он не знал, где дом, и она рассмеялась, потому что от крови сорочка прилипла к бедрам. «Неразумный выдался месяц», — сказала она дереву, и оно не рассмеялось, потому что не поняло. Ну и ладно, зато луна поняла — и луна хихикнула в ответ и великодушно осветила ей путь. Она была полная, эта луна. Она выпила всю добрую кровь и окрасилась розовым — урожайная луна, цвета новой ленты, сложенной поверх стопки простых платьев робкой рукой. Луна сглотнула. — Глотать не опасно, — прошептала она луне, и луна ниспослала свою благодарность холодным светом. Ноги дали ей передышку, неся её к знакомым местам, где она могла бы съесть зайца, если бы только поймала его. «Но мы устали», — сказали ноги, и это было совершенно справедливо, так что она поползла на животе, давая потрудиться рукам. Луна попрощалась с ней, и небо стало светло-голубым. Она так давно не видела холодного, бледно-голубого неба — этого резкого привкуса, этой влажной свежести. Ноги болели, и пахло шкварками, как от жареной свиньи. Она слышала, что люди писают и срут, когда умирают. Она не делала ни того ни другого уже несколько месяцев. Как было бы интересно, как ново — сделать и то и другое, а заодно и умереть, чего она никогда раньше не делала (если только не была мертва уже месяцы), — но в любом случае, как было бы интересно это совершить! Как ново, свежо и интересно — умереть, чего она никогда не делала, если только не делала. Если только не умерла. Никогда. Ни разу — или один раз. И как интересно было бы это сделать, или уже сделать! Наверное, здесь тоже когда-то сдохла корова. У коров большие глаза и ресницы, как у хорошеньких девушек. Сереброглазые коровы умирают, плоско улыбаясь, одинокие мычащие твари. Лживые коровы с кровавым молоком. Она свернулась калачиком рядом с коровьими руками, её выменем. Её копытами и тонкими пальцами. — Поппи, что же ты наделала? — спросила корова. — Му-у, — сказала Поппи и умерла.