Глава 16

Глава 16 Рождество они отпраздновали скромно. Ни остролиста, ни плюща поблизости не нашлось, так что Поппи собственноручно выкорчевала деревце — чахлую елочку с проплешинами и липкими пузырями смолы. Но все равно так и лучилась самодовольством. — Я бы в цирке Эстли целое состояние сколотила, — заявила она, удерживая несчастное растение над головой. — Видала? Рошин одарила ее уничтожающим взглядом: — Похвально, когда у человека есть амбиции. С подарками возникли сложности: Поппи все еще не могла заходить в деревню. Она могла подобраться близко, почти коснуться носком сапога главной улицы, но гул множества сердцебиений по-прежнему оглушал ее. Еще до праздника она попросила Рошин купить ей набор акварели и провела целую ночь в затворничестве, вооружившись красками, бумагой и тушью. В Рождество она с гордостью вручила свой шедевр: старательно выведенный текст в окружении маргариток, нарциссов и прочей изящной дамской флоры. — «Жизнь, хоть она и может быть лишь скоплением мук, дорога мне, и я буду ее защищать», — прочла Рошин вслух. Поппи ждала смеха — в этом и заключался весь смысл ее рождественского гамбита. Однако Рошин посмотрела на нее очень серьезно, сказала «спасибо» и прибила листок к стене рядом с очагом. — Это вообще-то шутка была, — запротестовала Поппи. — Цветы эти, ну и, понимаешь, вся эта мрачность… — Это мой подарок, — отрезала та, — и я вольна делать с ним что пожелаю. Дни в основном стояли слишком яркие, чтобы соваться в город: белый снег отражал свет прямо в лица, которые им волей-неволей приходилось открывать миру. Поэтому они выбирались по ночам, заглядывая в окна спящих лавочников и бакалейщиков. Поппи тоскливо пялилась на витрину булочной, уставленную сдобными рогаликами и караваями. Приход пекаря среди ночи заменял им крик петуха; когда в пекарне разгорались огни, они возвращались в Ковенли. Но шаги у него были легкие, а учуять его было трудно — вокруг было слишком много свежей крови, а сухая пыль муки надежно изолировала его аппетитный запах. — Мисс! Поппи взвизгнула, оборачиваясь. Он стоял прямо за спиной. Рошин была чуть поодаль, в тени — готовая спасти Поппи, если возникнет нужда. Ее присутствие немного унимало ужас, но лишь самую малость. — Мисс, вы выглядите голодной. Вот, держите. Вчерашний, но еще совсем свежий. — Ох… — Запах его крови тяжело ударил ей в носоглотку. — Я не могу. — Я настаиваю, мисс. А если заглянете днем, я угощу вас пирогом. — Мне нельзя брать у вас, сэр. Вы слишком добры. — Пустое. — Он всучил ей буханку и похлопал по плечу. — Матушка всегда говорила: будь добр к ведьмам. Сдается мне, это вам понравится куда больше того молока, что старые бабки оставляют на подоконниках. Поппи смеялась всю дорогу до дома. — Боже правый, Поппи, это было не так уж и смешно, — ворчала Рошин, но ее обычно поджатые губы то и дело невольно разъезжались в улыбке. Поппи принесла хлеб домой, нюхала его и любовалась им, пока он не зачерствел. А когда это случилось, она достала акварель и расписала его маргаритками, армерией и папоротником, растущими прямо из красивого надреза на корке этого коричневого, ладного изделия, которое когда-то было земной пшеницей. После этого, опьяненная уверенностью, Поппи стала ходить в город днем. Она улыбалась бакалейщику, портному, сапожнику и, конечно же, своему другу-пекарю. Его звали Бен, и он был одним из немногих, кто ее не боялся. — Верна — это жена сапожника Джорджа — так вот она говорит, мол, негоже мне с тобой толковать, не то утащишь меня в свое жуткое логово и вынешь кишки для своих поганых зелий. А я ей на это: «На кой молодой пригожей ведьмочке вроде Поппи мои старые потроха? Ежели ей надобны кишки, так у тебя сын имеется. Уж лучше так, чем то, чем он там с девчонкой Кобб занимается». — Он зашелся хриплым смешком. — Ей это не больно-то по нраву пришлось, но ей вообще редко что нравится. В общем, сказал я ей, что потроха мои тебе без надобности. На вот, съешь сладкую булочку. — Бен, ты слишком щедр. Я же говорила — я ничего этого не ем. — Ну так скорми своему фамильяру. Черному коту. Мне-то что. Или призраку своему. — Он указал на Рошин, которая отиралась возле джемов. — Ей бы не помешало капельку подсластиться. — И не поспоришь, — заговорщически ответила Поппи. Рошин новая дружба Поппи была не по душе. — Чем больше они о нас знают, тем больше подозревают, — сказала она по возвращении в Ковенли. — Таким людям не нравится чужеродный элемент в их городке. — Я не чужеродная. Я выросла в таком же месте. — Ты не человек. И неважно, где ты выросла. — Не согласна. — Поппи поднесла булочку к носу. — А что будет, если я ее съем? — Поппи, будь благоразумна. Одно дело — тренировать выдержку, заглядывая в лавку, и совсем другое — заставлять весь город о нас сплетничать. Они решат, что мы… что мы… — Сапфистки? — Это еще лучший исход. — А худший? — Она сморщила нос. — А если я ее просто чуть-чуть лизну? — А худший — они придут сюда и сожгут всё дотла. — Глупости. Представь, как скучно бы им жилось без нас. Может, хоть капельку глазури? — Раньше я могла ходить по своим делам, и городские кумушки за мной не следили. А теперь я чувствую их взгляды на своей спине, даже когда просто забираю почту. — Она вздрогнула. — И мне не нравится, как они оттаскивают детей в сторону, завидев нас на улице. Чувствую себя какой-то растлительницей. — Чья бы корова мычала про «старых кумушек», — заметила Поппи и откусила кусок булочки. Рошин уставилась на нее в ужасе. — Ты что, правда это съела? — Какой-то вкус странный, — ответила Поппи и тут же фонтаном выплеснула кровь через всю кухню. Лишь в феврале чувство вины заставило Поппи рассказать Рошин о поручении Кармен. — Она хочет, чтобы ты убила Кейн, — призналась она, запинаясь. — Она хочет, чтобы я тебя в этом убедила. — Меня не нужно убеждать. — Рошин полулежала в кресле, свесив ноги. — Я и сама собираюсь это сделать. — А как же я? — Тебе понравилась Кармен? Уверена, тебе будут рады в «Выводке». — Я могла бы пойти с тобой, — предложила Поппи, чувствуя себя немного жалкой и пристыженной. — Драться я не умею, но для поднятия боевого духа я просто находка. — Нет. — Я могла бы быть твоим барабанщиком. — Она начала выстукивать ритм по коленям. — К флейте у меня, боюсь, способностей нет. — Поппи, хватит. — Не уходи. Но если должна — не ходи одна. Возьми меня с собой. — Ты — обуза. Поппи прижала руку к груди, где расцвела самая настоящая обида. — Это жестоко. — Поверь, это проявление величайшей доброты. Ты не защищена от морока Кейн. А я — да. С такой властью она может сотворить с тобой что угодно. — Убить меня? Думаешь, я не рассматривала такой вариант? — Она куда изобретательнее. Она может заставить тебя покончить с собой на моих глазах. Или превратит твое тело в марионетку и заставит тебя убить меня, зная, что я никогда не подниму на тебя руку. — В такой ситуации — подняла бы. — Поппи подтянула колени к подбородку и обхватила их руками, пытаясь скрыть страх за маской беспечности. — Тебе пришлось бы. — Я бы предпочла не оказываться перед таким выбором, если это возможно. А возможно это лишь в том случае, если ты будешь далеко. — А что, если тебе вообще этого не делать? — Не преследовать ее? — Рошин, казалось, всерьез задумалась, чего Поппи даже не заслуживала, ведь вопрос был задан из чистого, заискивающего эгоизма. — Я не могу тешить себя иллюзией, что она оставит меня в покое навсегда. Это лишь короткая передышка. Я уверена, она до сих пор считает меня своей собственностью. — Ты ничья не собственность, — яростно выдохнула Поппи. Тонкая улыбка Рошин скользнула по ее щеке. — Верное наблюдение, Поппи. Какая же ты умница. — Будь со мной поласковей, не то запущу тебе в голову черствой буханкой Бена. — Может, мне и стоит взять тебя с собой, раз ты так искусна в метании хлебобулочных снарядов. Скажи-ка, как у тебя с прицельной стрельбой грошовыми булками? Днем они впадали в транс бок о бок. Поппи закрывала глаза и заставляла себя думать о чем угодно, кроме того, как сократить расстояние между ними и коснуться губами резкой челюсти Рошин. Оставлять легкие поцелуи на ее тонкой шее. Провести по ней языком сверху донизу, выпустить клыки и прочертить розовые линии на белой коже. Ласкать ее небольшую грудь, перекатывать в пальцах твердые соски. Накрыть ладонью ее лоно, находя его горячим, влажным и жаждущим. Она гадала, пока снаружи выгорал послеполуденный свет, какие звуки будет издавать Рошин. Из тех ли она, кто прячет все сладкие стоны за плотно сжатыми губами, глубоко в горле? Или она из тех чопорных леди, что вопят так, будто хотят поднять мертвых? Какова она на вкус — как ее кровь, яркая звезда с электрическим привкусом? Сладкая, как объятие того, кто к ним совсем не привык? Захочет ли она доставить удовольствие Поппи, уложить ее и использовать свои длинные пальцы по тому назначению, которое задумал Господь? Иногда Поппи выбиралась из постели еще до заката, на цыпочках уходила в другую комнату, задирала юбки и ласкала себя сама. Это было проще, чем пересечь ту невидимую границу в кровати. Проще, чем бросить их с Рошин сердца в море в надежде, что они не утонут. Время теперь было бесценно. Скоро Рошин уйдет, Поппи окажется где-то еще, и было бы несправедливо превращать их последние недели в хаос. И все же. Что, если они могли бы что-то получить? Что-то маленькое, драгоценное и мимолетное — и стать от этого лучше? Или же впустить подобную нежность — значит подставить свои души под топор мясника? В самые долгие дни Поппи заходила в маленькую комнатку с портретами и разглядывала долгую жизнь Рошин. Девочка с мягкими щеками. Юноша в напудренном парике. Кентавр, чьи волосы зажала в кулаке жестокая богиня. Поппи представляла себе картину, где они с Рошин вместе, в окружении цветов и молодых побегов, залитые холодным сиянием луны. — Что я буду делать без тебя? — спрашивала она у множества безмолвных лиц Рошин. Лица не отвечали ни слова.