Часть 2. Глава 18

Часть 2

Лондон, 1838 год

Глава 18 Поппи учуяла Лондон раньше, чем увидела его. Воздух здесь был неизменно смрадным, потемневшим от копоти торговых сделок. Темза источала свои привычные, не упоминаемые в приличном обществе ароматы. И сквозь всё это — люди. Налитые кровью, точно клещи; их бесчисленные сердца стрекотали манящим шелестом. У Поппи потекли слюнки. Рошин открыла дверцу экипажа, и густой запах крови ударил Поппи в лицо, точно стена морской воды. Она поперхнулась, закрыв лицо дрожащей рукой. — Поппи. — Я в порядке. — Она стиснула зубы, унимая ноющую боль. — В порядке. Рошин взглянула на неё с беспокойством, которое, впрочем, тут же отбросила. — Вот мы и на месте. Поппи едва не запуталась в собственной юбке. — Здесь? Это был тот тип мейфэйрских особняков из красного кирпича, настолько величественных, что они могли быть лишь частью коллекции — наряду с загородным поместьем, охотничьим домиком и, возможно, анфиладой комнат для непутевого младшего сына или вдовствующей тетки. Место, которое пустовало по полгода, если не считать штата слуг, которым платили за то, чтобы дом был всегда наготове — на случай, если хозяину вздумается приехать и потребовать комфорта. Весь фасад был украшен каменной резьбой и пенистым кружевом кованого железа, словно торт глазурью; нелепое нагромождение орнаментов стекало с каждого видимого дюйма. В тени этого великолепия Поппи почувствовала себя тошнотворно блеклой. Лакей Фредди постучал. Вскоре седовласый дворецкий средних лет — человек, от которого густо пахло кровью, — поприветствовал их в величественном вестибюле. — Хозяйка в гостиной с молодым господином Валентином, — сообщил он с многострадальным видом. — Не то чтобы кто-то из них именно гостил. — Благодарю, Годфри. — Рошин не стала ждать, пока дворецкий проводит их, и прошла мимо него с уверенностью женщины, досконально знающей это место. Поппи, у которой кружилась голова, последовала за ней. — В последний раз, когда я была здесь, ему было семнадцать, — прошептала Рошин, когда Поппи поравнялась с ней, моргая от ярких пятен после того, как мельком увидела на стене кричащий портрет Пьеро. — Он был рыжим. Она толкнула дверь. За ней стоял совершенно нагой мужчина, очень бледный и очень светловолосый, прикрывающий деликатные места гроздью винограда. — Наконец-то, — протянул он, роняя виноград. — Хоть какое-то чертово развлечение. — Валентин! — Стон донесся из угла комнаты, источник звука скрывал массивный холст на мольберте. — Я же просила тебя не двигаться. — Тысяча извинений, cherie (фр.: дорогая), но я стою здесь часами. Я могу быть невосприимчив к усталости, но уж точно не к скуке. Он шагнул вперед, ничуть не смущенный своей наготой, и широко раскрыл объятия, заключая Рошин в теплое приветствие. Его ледяной взгляд скользнул по её плечу, пока он гладил её по спине, и встретился с глазами Поппи. — Ну что ж. — Он отстранился, уперев руки в узкие бедра — поза, словно бросавшая ей вызов: «Смотри». — Должно быть, это и есть la nouvelle (фр.: новость). — Не пугай бедную девочку. — Фигура из-за холста, наконец, показалась на свет. Это была Кармен — высокая, гибкая, с темными волосами, наполовину собранными на макушке, и тонко выщипанными бровями. Темно-синие юбки шуршали вокруг неё, потрескивая, как искры, которые Поппи так любила высекать в детстве, шаркая ногами по ковру. — Рада снова видеть тебя, Поппи. Это Валентин. Надеемся, тебе здесь будет уютно. — Мы так понимаем, ты не останешься с нами, Рошин? — Валентин надул губы. — Ужасная жалость. Могла бы задержаться хоть на пару ночей. Хотя бы ради того, чтобы попозировать Кармен. Давай запечатлеем тебя на холсте, пока та жуткая женщина не сверлит тебя взглядом. — Именно из-за этой жуткой женщины мне и нужно идти. — Приветливость Рошин ощущалась как свежее предательство. — Пора бы нам с ней, наконец, свести счеты, тебе не кажется? — У меня появились новые пигменты. — Кармен положила умоляющую ладонь на плечо Рошин. — Мы могли бы, наконец, написать тебя в образе Диониса. Рошин улыбнулась своей привычной, бесцветной улыбкой и вежливо отказалась. Разговор потек дальше — любезности, добрые пожелания, просьбы рассказать о времени, проведенном в разлуке. Это продолжалось и продолжалось, а у Поппи защипало в глазах от нелепости происходящего. Как они могут так спокойно болтать? Как Рошин может предавать её своим безразличием после того, как так безутешно и тяжело рыдала? Где очаг Поппи, где её каменные плиты пола, где её кресло? — Мне нужно… простите. — Она бросилась к двери, её простые туфли громко зацокали по мрамору. Стоило ей выйти на улицу, как чья-то рука перехватила её за локоть прежде, чем она успела сорваться на бег. — Здравствуй, Поппи. В груди поднялась волна разочарования. Не Рошин — Кармен. — Простите. Ваш дом прекрасен. Но я не могу… — Я знаю, что мы не предел твоих мечтаний, но могу я предложить тебе кое-какие соблазны? Не то чтобы ей было куда идти. Перед ней раскинулся город — бесконечные коридоры закрытых дверей. — Пожалуй. — Ну, во-первых, должна сказать, что мы редко принимаем новых членов. Если ты ценишь исключительность, то знай — ты совершила невозможное. — Она присела на крыльцо, освобождая место для Поппи. Та неохотно присела рядом. Между ними было добрых два фута, но юбки Кармен всё равно умудрились нахлынуть на колени Поппи. — Мы здесь все… «иные», если Рошин еще не ввела тебя в курс дела. Осторожность с новыми лицами — это вопрос, как нашего удовольствия, так и безопасности. — Вы вампиры. — Глаз-алмаз. — Я просто имела в виду, разве быть вампиром — не сложнее, чем «иным»? Ну, в смысле, разве вы не можете избежать любых передряг благодаря… своим способностям? — Она моргнула. — Погодите. В Ньюгейт? — Надеюсь, ты о ней слышала. — Я никогда не слышала, чтобы женщину сажали в Ньюгейт за сапфизм, дорогуша. Думаю, тут мы в безопасности. — Ты, возможно, и да, — прохладно ответила Кармен. — Но если бы судья приказал раздеть меня, он бы не увидел того, что счел бы женским телом. Ты понимаешь? Поппи готова была дать себе пощечину за такую бестактность. — Конечно. Да. Знаете, — сказала она, потому что чувствовала, что обязана что-то сказать, — у меня были друзья вроде Вас. Ну, Вы понимаете. Вроде Вас. И я считаю их чудесными. И Вы! Я думаю, вы ужасно чудесная… — Она глубоко вдохнула, слова неловко оборвались. — Я не хотела грубить. — Нет. Конечно, нет. — Кармен окинула её оценивающим взглядом. Поппи почувствовала себя совсем крошечной. — Мне нет дела до твоих «друзей», — твердо отрезала Кармен, глядя через улицу. Она коснулась ожерелья на шее — крупного синего камня в россыпи бриллиантов. Ветерок отбросил назад её длинные темные волосы, обнажив мимолетный блеск парных серег. Парюра, смутно вспомнила Поппи. Французское словечко для вещицы, о близости к которой она и мечтать не смела. — Не надрывайся, пытаясь показать, что я для тебя приемлема. Мне не нужно твое одобрение. — Да, — выпалила Поппи. — Да, разумеется. — Отвечая на твой предыдущий вопрос: почему я не использую способности, чтобы обходить закон? Я живу очень долго. Мне приходится бежать, потому что я вампир. И я отказываюсь позволять чему-либо еще преследовать меня. Понимаешь? — Да. — Она помолчала. — Могу я спросить? — Валяй. Хотя отвечу я или нет — на мое усмотрение. — Все люди, которые на Вас работают… они знают, кто Вы? Её накрашенные губы дрогнули в углах. — О, да. — И Вы не боитесь, что они выдадут Ваши тайны? — Если выдадут, им придется иметь дело с последствиями, — просто заявила Кармен. Поппи вздрогнула. — Но зачем им это? Мы платим им баснословно. Это самый высокооплачиваемый штат прислуги в городе, а это, сама понимаешь, о чем-то да говорит. Массимо — ты встретишь его завтра вечером — обладает очень интересным даром. Он создает щит над всеми нами. И пока мы живем в обществе, люди думают, что мы смертельно скучны. Это вполне устраивает большинство смертных на нашей службе. — Они такие же, как мы? — Некоторые. Наш дорогой Годфри — такой же любитель «левой стороны», как и многие в этом городе, благослови его Господь. У других свои секреты, ни один из которых я не вправе тебе раскрыть. — Я бы и не спросила. Кармен одарила её мимолетным скептическим прищуром. — Ну, конечно. Через дорогу мальчик-факельщик вел мужчину сквозь ночь; золотистое сияние огня освещало его лицо, делая его похожим на нарисованного херувима. Ни один из них не повернул головы в сторону знатной дамы и её спутницы, сидевших на крыльце, точно нищенки. — Вы получили то, что хотели, — сказала Поппи, когда золотой свет факела скрылся за углом. — Она идет за Кейн. Кармен тяжело вздохнула. — Именно так. — Могли бы не выглядеть такой довольной. — Не строй предположений. — Её юбки зашуршали. — То, что я этого хотела, не значит, что я слепа к трагизму ситуации. — Она будет одна. — У Поппи заныли глаза. Здесь не было звезд. — Она бросает меня. Кармен протянула тонкие пальцы и нежно убрала прядь золотистых волос Поппи за ухо. Это было слишком ласково, и от этого Поппи задрожала. — Я не могу даже вообразить твою боль, pobrecita (фр.: бедняжка). Иди жить к нам. Быть может, мы сумеем сделать тебя счастливой. Поппи хрипло усмехнулась. — Не думаю, что это возможно. — Ну, тогда считай наш дом тихой гаванью, где можно спокойно предаваться печали. Она представила, как ходит по этим залам в своей деревенской одежде, пачкая мраморные полы своим горем. — Я только снижу стоимость дома. — Неужели ты и правда, предпочтешь быть унылой маленькой потаскушкой? У нас бывают оргии. Разве это не звучит весело? Поппи ответила невольной усмешкой. Кармен зеркально отразила её — широкой и понимающей улыбкой. Но в мгновение ока улыбка растаяла. Поппи лишь на секунду успела задаться вопросом, почему, — пока Кармен не коснулась её лица ладонью с длинными пальцами, ловя внезапно хлынувшие слезы. — Простите, — выдавила она, задыхаясь. — Я не хотела… — Не извиняйся. Дорогая моя, тебе совершенно не за что извиняться. Руки обвили плечи Поппи, притягивая её к крепкой, пахнущей сладостью груди. Поппи дала волю слезам, пропитывая дорогое плетение платья Кармен. Она рыдала и задыхалась, едва заметив, как Кармен подхватила её на сильные, изящные руки и понесла обратно в дом. Вскоре она оказалась в мягкой постели, и теплое тело Кармен прижалось к ней. — Ну же. Давай впадем в транс вместе. — Вы впадаете в транс в бриллиантах? Позади неё послышалось какое-то движение. Затем на её грудь легла прохладная тяжесть. — Нет, pobrecita. Сегодня в них будешь ты. Она сглотнула, пальцы нащупали крошечные острые грани ожерелья. Эти камни стоили больше, чем вся её жизнь. Постель была мягкой, белье — свежим и целым, без изъеденных молью краев или протертых мест. Она была незваной гостьей, кем-то из мира тусклости и серых тонов, бесцеремонно заброшенным в одну из ярких картин в потайной комнате Кейн. — Я не могу… — Тише. Завтра тебе станет легче. Она нехотя закрыла глаза. В той темноте, что кажется слаще от близости света за её пределами, Поппи почувствовала поцелуй на лбу и услышала несколько тихих, печальных слов. К тому времени, как следующим вечером взошла луна, Рошин уже не было.