Глава 24

Глава 24 Прежде чем Бог сказал: «Да будет свет», не было ничего. Ректор читал об этом из Библии в один жаркий воскресный день в маленькой приходской церкви на холме. Пока солнце прошивало витражи синими, красными и золотыми полосами, он вещал: «Земля же была безвидна и пуста». И добавлял, пока пыльный луч белого света стлался по кафедре: «И тьма над бездною». А потом Он сказал: «Да будет свет», и стал свет, и это было хорошо. Внутри Поппи вспыхнул свет. Яркий, лихорадочный свет, пылающий сквозь призматическое стекло; он сделал её бесформенной и пустой, превратил в существо из кричащего, ослепительного пламени и вечно восполняемого топлива. Газы, искрящиеся заряды и вопль сорвавшегося с якоря божества — свет, свет и снова свет, и всё воедино, всё, что когда-либо было благом, во веки веков, аминь. Она сомкнула горящие глаза и жадно припала к источнику. Кровавый глоток, еще один вдох мясной терпкости — и её глаза перестали плакать, а в ушах щелкнуло, и она услышала, как мир кричит от радости за неё хором из множества ртов с множеством зубов. «Наши искренние поздравления! Вы перекроили всё заново!» Она поблагодарила мир и выпила кровь из самой его сердцевины, сок и мякоть, и облизала косточку — бугристую, находящуюся в центре всего сущего. Она целовала рты и снова рты, и её кусали зубы бездны, той великой расщелины в самом сердце мироздания, что скрежетала в экстазе. Она открыла все свои глаза и снова их закрыла. А потом всё исчезло. Она взревела. Света больше не было, как не было и красного вкуса во рту. Кто-то украл его, вырвал её зубы — они посыпались белыми осколками с тянущимися нитями нервов. Кто-то коснулся её, некое чудовищное нечто из плоти и пальцев, с двумя глазами в подлой человеческой башке. Она швырнула это существо, и оно отлетело с грохотом. «Красное» дало ей силу, зубы и бесчисленное множество глаз, но взамен она истекла дурной кровью и теперь угасала. Не слишком быстро, совсем не быстро, потому что она отшвырнула еще одно чудовище (два глаза, ни крыльев, ни голоса — лишь жалкий вопль страха), еще один визг, грохот и звук чего-то, разлетающегося на щепки и черепки. Возможно, это был славный горшок, или чаша, или окно — потому что она почувствовала запах воздуха и вкус тумана, и это не было «красным», это не было кровью, потому что кто-то забрал её руками, мелкими, как занозы. — Держите её! Черт возьми, человек! Уводите вторую женщину! — Мисс Греко, вам немедленно нужен врач! Идемте со мной! Запахи меркли, а вместе с ними меркла и Поппи, и это было несправедливо, ведь она была их Богом. Она была их Богом, а её народ покидал её. Как они смеют, мелкие личинки — две руки, два уха и зубы, как у овец, бе-е да бе-е, никчемные создания. Она отнимет у них мир, заберет его, разрушит их храм и сбросит всех в море. Если бы только она могла. Она сделала лишь глоток-другой доброго «красного», и в ней больше ничего не осталось — ничего, кроме знания о том, чем она когда-то владела и что теперь потеряла. Звери, нажравшиеся яблок, вот кто они все; а она проиграла, она проиграла и с ней покончено, всё кончено, и ночь вокруг неё была черной, бесформенной и пустой, и она уснула... Тьма — на какое-то время. А затем... Она смутно ощутила толчки. Пол под ней дрожал. Она лежала на боку, тело было так туго стянуто путами, что каждый вдох отзывался зловещим треском ребер. Прижавшись щекой к доскам, она угадывала движение каретных колес по дороге. Она могла бы решить, что её везут в Ньюгейт, если бы не странный запах снаружи — чуть чище и ярче, чем следовало. Здесь пахло не так многолюдно, как от грязных орд, запертых в Олд-Бейли. В карете она была одна. Никто в здравом уме не поехал бы с ней после того, что она натворила. Она попыталась нащупать в себе хоть какое-то чувство, но в бессильно разжатых ладонях скопилась лишь усталость. Горло саднило от жажды. Река была внутри неё. Она не утихала. Поппи не могла изучить это чувство слишком пристально, не могла надавить на него из-за болезненной чувствительности. Это было похоже на синяк или на лунку, оставшуюся от выпавшего молочного зуба. Она коснулась её языком, и та отозвалась болью. Она была чертовски, невыносимо голодна. Какой же дурой была Поппи. В той комнате, когда Орсола Греко нежилась в нескольких дюймах от неё, Поппи предала все свои инстинкты. Желудок раз шесть велел ей бежать, и притом весьма недвусмысленно. Когда-то она доверяла инстинктам больше всего на свете. Теперь же они едва здоровались. Это тело всё еще было для неё чужим, непривычным домом. Она лишь глухо гремела в нем, точно кости в коробке. Она попыталась высвободиться из того, что, по её предположению, было смирительной рубашкой, но та не поддавалась. Либо завязки были из прочной кожи, либо её слабость оказалась глубже, чем она думала. Так или иначе, грубой силой ничего не добиться. Оставалось только лежать здесь, на странном полу в странной карете, едущей бог весть куда, пока что-нибудь не изменится. Она впала в транс или, возможно, просто забылась на время. Когда она пришла в себя, был день. Запах облаков висел в воздухе, тяжелый и влажный, источая монотонную изморось, что постукивала по крыше кареты. Приглушенный крик, приказывающий лошадям остановиться, и колеса под ней замерли. Снаружи долетели обрывки спора: что-то вроде «Это стоит больше, чем моя жизнь, приятель. Сам её забирай». В конце концов, дверь открылась. Несмотря на скверную погоду, она зажмурилась от яркости. Фигура в дверном проеме была лишь силуэтом и тенью на фоне тусклого солнца. Существо, кажется, склонило голову набок. — О, да ты совсем крошка, а? — произнесло оно; это был мужчина. — Колючая маленькая штучка. Ну что, пойдем внутрь? Он протянул длинные руки. По мере их приближения она почувствовала их запах. — Не надо, — предупредила она. — Нет. Я не могу. — Ой, да ладно тебе, не верю я всему, что болтают про... Тепло его кожи у её шеи. Запах — красный, пульсирующий. Жажда того, что он скрывал. Она зарычала и задергалась, её зубы тщетно искали его плоть. — Прости, — взревела она, и это ничуть не походило на извинение. — Не подходи ближе, — умоляла она, облизывая губы и маня его к себе. — Я не могу совладать с собой, — простонала она, понимая, что никто ей не поможет. Человек замер в шоке, а затем бросился наутек; из-под его ног полетела грязь, плеснув Поппи в лицо. Она забилась в безнадежной конвульсии, юбки обмотались вокруг пяток, слюна густой струей потекла из уголка рта. Наконец пришел кто-то другой. Он выставил перед собой трость, точно ружье. На конце была привязана тряпка. Поппи уловила сладковатый, едкий запах эфира и едва не заплакала. — Спасибо. — Она глубоко вдохнула, приветствуя забвение и смутно осознавая, как на голову ей надевают мешок. — Спасибо, спасибо, спасибо.