Глава 26

Глава 26 В последовавших за тем бесформенных днях порог её комнаты не переступал никто, кроме того единственного человека, которого она звала просто Доктором. Поппи догадывалась, что должны быть и другие, но они слишком боялись к ней приближаться. Был грубый малый, что маячил в дверях и швырял подносы с овсянкой, точно плоские камни по воде, так что жижа разлеталась по всем стенам. Был робкий, хрупкий юноша, который забирал нетронутую еду длинным багром. Был странный человек, открывавший щель в верхней части двери: он заглядывал внутрь и записывал свои наблюдения, которые сводились к тому, что Поппи лежит пластом и не делает ровным счётом ни черта. Доктор казался малым вполне порядочным. В своём присутствии он снимал с неё путы, а перед уходом затягивал их снова — это, как он пояснил осторожным шепотом, было решением начальства. Он приносил обещанных кроликов и наблюдал, как она осушает их; на его лице — довольно симпатичном, хоть и пресноватом — застывало глуповатое, заворожённое выражение. Он расспрашивал о её прошлом, но у Поппи не было сил давать ему то, чего он хотел. Да и что она могла сказать? Что где-то там есть человек, который любил её, но покинул почти год назад и не прислал ни единой весточки? Что на краткий, сияющий миг у неё была семья, но она беспечно растратила этот дар? Что она, как капризная девчонка, не сумела оценить всё, что получила, предпочтя блеску удачи, уют и безопасность своей постели? Вскоре Доктор понял, что тайн Поппи ему не выведать. Похоже, это его не злило. Он сменил тактику и стал болтать о погоде и купленных книгах. Иногда читал вслух «Морнинг Геральд». Это было мило с его стороны. Поппи гадала, суждено ли ей увидеть, как этот человек стареет и умирает. Станет ли она трудом всей его жизни? И что она расскажет ему, когда одиночество станет невыносимым? В те странные, размытые дни она почти ничего не чувствовала. Это было состояние агрессивного нейтралитета — словно шерстяное одеяло, проложенное между кожей и внутренностями. Грусть требовала бы усилий, как и гнев. У неё не было сил. Она словно плавала в чане с нечистотами: звуки и зрение затуманены, а сама идея дыхания кажется чем-то абстрактным. Должно быть, именно так жила Рошин. Уныло, в отрыве от всего доброго, что в ней было. Уставшая и не способная уснуть. Каждый час бодрствования — близнец предыдущего и следующего за ним. Призрак не возвращался. Она научилась терпеть вкус крыс. Какая разница между кроликом и крысой, когда на свете существует человеческая кровь? Зачем смаковать питьё, если оно никогда не сравнится с той кровью, что переродила её? Однажды вечером Доктор вбежал в комнату с лихорадочным блеском в глазах. — Поппи, у меня отличные новости, — бодро произнёс он, по привычке присаживаясь рядом на корточки. — К Вам приехали два светила в моей области. — Светила? — она заранее ощетинилась. — Сомневаюсь, что они скажут хоть что-то умное. — Ну же, полноте. Это может стать решением, которого мы так ждали, — он похлопал её по колену с душераздирающей искренностью и отворил дверь. — Поппи, позволь представить тебе доктора Спеттро из Венеции и доктора Л’Омбра из Парижа. Джентльмены, это Поппи. Поппи не подняла головы. Та была слишком тяжелой. — Благодарю вас, доктор, — отозвался француз. — Мы бы хотели остаться с пациенткой наедине, если Вы не возражаете. — Черта с два Вы останетесь! — прошипела Поппи, вскидывая взгляд, и… О. О боже. Доктор напрягся. — При всём уважении, я бы предпочел присутствовать. Я единственный, кто занимался её лечением, и… Венецианец положил мягкую ладонь на плечо Доктора. Тот мгновенно обмяк. — Вы можете идти, — проговорил венецианец медленно и утешительно. — О ней позаботятся. Доктор сделал несколько нетвёрдых шагов к открытой двери. — Да, — пробормотал он, уходя шаркающей походкой. — Да. С ней всё будет хорошо. Вот и славно. Валентин захлопнул дверь и осклабился: — Соскучилась? Поппи не могла вымолвить ни слова. Она издавала какие-то звуки — смесь шока и стыда. Всё расплывалось. Сквозь нечистоты её страданий пробился странный свет. В его сиянии она осознала саму себя. Ту грязь, в которой жила. Отвратительную бурду из крысиных потрохов и кроличьей крови в своём желудке. Серую пыль, осевшую в спутанных волосах и на зудящей коже. Кладбище паразитов. Странный свет разгорался всё ярче. Она назвала его счастьем. Счастье. Черт, как же она была счастлива. И достаточно счастлива, чтобы понимать: ей должно быть стыдно за всё, что она натворила. За свои ошибки, за свою ничтожность, за то, что не стала той, кем они хотели её видеть. За свою жалкую несостоятельность. — Бедная ты моя, — Массимо присел рядом, расстегивая пряжки её смирительной рубашки. — Варвары, держать тебя в этой жуткой штуковине так долго. Это же камера пыток. У неё стучали зубы. — Что вы здесь делаете? — Забираем тебя домой, разумеется, — едко вставил Валентин. — А ты как думала? Первым делом я тебя полностью отмою. От тебя несет как из анатомического театра. — Почему? — Наверное, потому что ты ела крыс. Откуда мне знать? Меня же здесь не было. — Нет, — Поппи тряхнула гудящей головой. — Почему вы здесь сейчас? Я всё испортила. Я подвергла вас опасности. — О, piccolina (малышка), мы все творили дела и похуже, — Массимо расстегнул последний ремень и освободил её руки. Он взял одну и принялся растирать, возвращая к жизни. — Прости, что не нашли тебя раньше. Тебя запрятали в такое странное место. Знаешь, — он наклонился ближе, — мы в Эссексе. Валентин брезгливо сморщил нос. — Экзотика. — Я здесь не останусь, — по лицу её покатились крупные слёзы. Ей было неловко из-за них, стыдно, она чувствовала себя маленькой и жалкой, и в то же время была залита светом, точно полуденным солнцем радости. — Вы меня забираете. — Далеко-далеко, — сказал Валентин. — А Доктор этот ничего так. Что он за человек? — Порядочный, так что не вздумай к нему подкатывать, — она облизала губы, смакуя вкус слов, которые снова казались её собственными. Руки были блаженно свободны, и она вытерла ими нос. — А как же Кармен? Массимо протянул ей платок. — А что с ней, любовь моя? — Я… я накуролесила в «Браунсе». Она не захочет моего возвращения. Валентин громко расхохотался. — Nouvelle, она весь город перерыла в твоих поисках. Она была в ярости. Когда узнала, что ты здесь, состряпала целый план, чтобы всунуть нас сюда. Она ждет снаружи в карете вместе с Зарой и Каролем. — Вы все здесь, — её голос сорвался. Она снова задрожала. Ей казалось, её сейчас стошнит. — Я думала, что останусь одна. — Никогда больше, — отрезал Массимо. Он прижал ладонь к её лицу, лаская щеку. — Теперь ты одна из нас. Ты семья. Семья. Она скучала по отцу и матери. Скучала по Рошин. Боже, как она скучала по Лиззи. Трое из этих людей ушли навсегда, их не достать. Но одна была совсем близко. «Я увижу её», — подумала она, и в груди раздулся триумфальный золотистый пузырь. Ей дали еще один шанс. И на этот раз она его не упустит. Она увидит Лиззи. Большая часть её сердца вернется на место. Чувства хлынули обратно в тело, точно кровь в затекшую конечность, которую, наконец, освободили. Было больно, кожу кололо тысячей иголок, мышцы ныли. О ней заботились. Она была пересоздана — каждая клетка, каждый атом. — Ну что, готовы идти? — Валентин нетерпеливо притопнул ногой. — Место кошмарное. Ты видела это аббатство по соседству? От одного вида можно заикой остаться. — Я готова, — она неуверенно поднялась, коленки хрустнули от долгой неподвижности. — Не дождусь, когда снова увижу свою комнату. Свои обои в цветочек. Свою мягкую, пухлую постель. Свой флакончик турецких румян. Всё то, почему она запрещала себе скучать, думая, что больше никогда этого не увидит. Массимо замялся. — Разве я не сказал? Мы едем в Уилтшир. — В Уилтшир? Зачем? — Потому что ты подняла слишком много шума, nouvelle, — пояснил Валентин. — Потребовалось немало усилий, чтобы заставить мисс Греко замолчать, не говоря уже о целом состоянии, которое она… — Он хочет сказать, — перебил Массимо, — что хоть мы и постарались сгладить последствия, мы всё же привлекли лишнее внимание. Будет лучше уехать за границу. — Уилтшир — это не за границей. — Ох уж эта наша умница Поппи. — Заткнись, Валентин. Поппи, мы едем в Уилтшир, чтобы подготовить отъезд и уладить дела. Значит, она всё-таки не увидит Лиззи. — О, — в животе похолодело. — Ясно. — Не делай такой постный вид, — пожурил её Валентин. — Я куплю тебе чудесные духи в Париже. И шляпку. Хочешь шляпку? — Д-да. Шляпка — это было бы… Массимо, а как же Доктор? — Что ты имеешь в виду? — Я боюсь, что его вышвырнут, если я исчезну. — Может, скажем, что мы его скрутили? Оставим ему парочку живописных синяков? Массимо цокнул языком. — Кармен организует крупное пожертвование при условии, что добрый доктор сохранит свое место. Тебя это устроит? Глаза Поппи защипало. — Я принесла столько хлопот. — Это точно, — мягко подтвердил Валентин. Когда-то она собирала медяки. Теперь у неё были деньги. Была семья. У неё было всё, и она могла позволить себе скучать по Лиззи, потому что теперь это было безопасно. Это было безопасно — она могла любить Лиззи и могла плакать, что и сделала: по-детски, навзрыд, размазывая по лицу слезы и сопли, прорезавшие ручейки в слое грязи. Её любили, и не все её бросили; кто-то остался, а Лиззи оставила она сама — и разве это не грустно, разве об этом нельзя поплакать? — Я собираюсь тратить деньги, — густо проговорила она Валентину, когда они, пошатываясь, вышли из больницы в сырую ночь. Воздух казался изумительно свежим. Она высунула язык, ловя его капли. — Поздравляю, — он поцеловал её в лоб и тут же изобразил рвотный позыв. Остальные члены Выводка, как и было обещано, ждали в карете. Они обнимали и целовали её, невзирая на грязь, на её ошибки и все её недостатки. Она упала в их объятия и рыдала от переполнявшего её чувства изобилия, от того пиршества жизни, что ей досталось. Она была грязной. Грязной и свободной.

Кода

В ничем не примечательной части города, примыкающей к части чуть похуже (но не совсем уж пропащей), стоит самое обычное здание. Оно выложено из кирпича, с восемью окнами на фасаде, стекла в которых ровные, без единого изъяна. Первый этаж приспособлен под лавку. Этажи выше — жилые. Слева стоит его близнец, справа — их тройняшка, и такие же собратья заполняют не только эту улицу, но и следующую, и ту, что за ней, во всех трех направлениях: на север, юг и восток. Это неприметное здание примечательно лишь двумя вещами. Первая — это вход для жильцов: нужно свернуть в переулок к конюшням, миновать задворки двух похожих домов и отпереть тяжелый засов неприметной двери, чтобы попасть внутрь. Вторая причина еще более необычна: это здание стало подарком. *** Лондон, 1839 год — Целый дом? — Лиззи вытаращилась на лысого человека за столом. — Да ну вас, не вешайте лапшу. — Я вас не обманываю, — ответил человек, чья фамилия, возможно, была Робинсон. — Теперь он принадлежит вам. — Это не может быть для меня. — Вы Элизабет Грин? Если так, то очень даже может. Она прищурилась, состроив свою самую грозную мину. — Это какая-то подстава? — Здесь изложен весь юридический аспект, — невозмутимо отозвался Робинсон. — Мне сказали, вы умеете читать? Он взглянул на неё, ожидая подтверждения. Она кивнула. — Вы вольны ознакомиться. Целая гора непонятных слов взирала на неё со страницы, словно насмехаясь. — Слушай, приятель, тут и умение читать не поможет. Это даже не английский. Робинсон виновато поморщился. — Согласен, язык, скажем так, специфический. Я поясню, — он откашлялся. — Вам дарован дом и небольшое содержание, которое будет перечисляться на счет в банке «Кокс и Биддульф». Её раздражало, как сильно ей хочется рассмеяться над названием «Кокс и Биддульф». — Мне не нужны деньги. — Да, меня поставили в известность. Однако человек, дарующий вам этот дом и этот счет, делает это ради того, чтобы дать вам свободу выбора, — он пододвинул бумаги еще на дюйм к ней. — Понимаете? Конечно, она понимала. Это значило, что она может перестать торговать собой, если захочет. Это значило, что она сможет отдохнуть. Всё это было слишком сказочно. Слишком уж разило подвохом. — И кто же этот щедрый благодетель, когда он бывает дома? — Пожелал остаться анонимным. — Ну, мать его, разумеется, — она прижала руку ко рту, лицо вспыхнуло. — Э-э, прошу прощения. Робинсон покачал головой и прицокнул. — Не берите в голову. У меня бывают весьма неординарные клиенты. У вас бы волосы дыбом встали от того, что мне приходится слышать, — он указал на жирный абзац. — А вот здесь пункт о пекарне. Ну, вот и оно. Подвох. И чего она разочаровалась? — Слышь, мил человек, нет у меня никакой пекарни, и я не собираюсь за неё отвечать только потому, что какой-то лысый тип вроде тебя решил, что мне… — На первом этаже вашего здания имеется всё оборудование, необходимое для работы пекарни, — громко перебил он. Она тут же замолчала, пристыженно поджав губы. — В контракте указано, что мы с вами будем проводить собеседования с потенциальными арендаторами, и вы сами решите, кому сдавать помещение. — Я думала, это мой дом. — Так и есть. — Так кто сказал, что я должна отдать первый этаж пекарю? — Ну, арендная плата будет вас содержать… — Я не про аренду, — перебила она. — Я спрашиваю, почему именно пекарю? Он заерзал на стуле. — Разумеется, вы можете выбрать другого жильца, но тогда печи окажутся не у дел. По правде говоря, человек, подаривший вам это здание, э-э… доверяет пекарям. И тут она поняла — поняла совершенно точно, кто за всем этим стоит. Перед глазами всё поплыло от слез. — Толстозадая. Пекарь. Ну конечно. — Прошу прощения? — Где Поппи Кавендиш? — она вытерла глаза. Робинсон протянул ей платок. Тот был невероятно чистым и преступно мягким. — Она может купить мне дом, но не может заглянуть на чашку чая? Из Робинсона лжец был никудышный. — Я не знаю, о ком вы говорите. Теперь, если мы вернемся к нашему вопросу… *** Лиззи переходила из комнаты в комнату; от этого головокружительного простора у неё захватывало дух. Она касалась каждого подоконника, каждого угла, каждой ступеньки своими грязными пальцами и истоптанными ботинками. Там были новые окна, чтобы не пускать холод, и камины, чтобы держать тепло. Настоящий, чертов дворец. — Это же не всё для меня одной, а? — спросила она пустые комнаты. — Правда, Поппи? Не только для меня? *** Робинсон купил ей новое платье, чтобы она могла вести дела. В нем она выглядела как жена гробовщика — суровая и неприступная. И ей это, черт возьми, ужасно нравилось. Она была из тех девчонок, с которыми всякий считал своим долгом заговорить. Её приветливое, румяное лицо, россыпь веснушек и рыжие волосы притягивали худших представителей рода человеческого. Но этот новый, уродливый наряд всё скрыл. Мышцы расслабились от внезапного чувства безопасности. — Ну, — подтолкнул её Робинсон. — Вам кто-нибудь приглянулся? — Тот последний. — Серьёзно? — он достал платок и вытер лысину. — Он уже староват и едва ли потянет вашу цену. — Он единственный, кто отвечал на мои вопросы. Робинсон нахмурился: — Многие отвечали на ваши вопросы. — Ага, но они смотрели на вас, когда это делали. А тот последний смотрел на меня. И он сказал, что с ним работают сыновья. — Понимаю, — пробормотал он. — Вы видите в этом семейное предприятие? Работать с отцом, работать с сыновьями? Она отвернулась. — Слушайте, мистер Робинсон. Я буду женщиной в доме, полном мужчин. От этого никуда не деться. По мне так: они могут либо обидеть меня, либо помочь. Те, кто не помогут, — обидят. Я надеюсь, отец научил своих сыновей уважению и тому, что женщине нужно смотреть в глаза, когда она задает вопрос. — Да, — он посмотрел на неё очень внимательно. — Мисс Грин, не желаете ли вы с моей женой присоединиться к нам за ужином сегодня вечером? Она готовит жаркое. *** Пекаря звали Уайт, и у него было трое сыновей — все с такими же темными вьющимися волосами и глубокими карими глазами. У двух старших были крепкие мускулы от таскания мешков с мукой. Младший носил очки и вел счета. Он был порядочной занудой. — У вас наверху перебывало много посетителей, — сказал он Лиззи однажды утром, когда она пришла за арендной платой. Он говорил нарочито — немного напыщенно, немного язвительно, даже не удосуживаясь поднять голову от беспорядочной стопки бумаг. — Куча девиц. Жильцы? Гости? — Кто бывает в моем доме — не твое дело. — О, неужели? — на щеке его заиграла многозначительная усмешка. Будь он кем-то другим, она бы пожалела, что оставила нож наверху. Младший Уайт был высоким, но хлипким и юрким, как хорек. Она могла бы сломать его, как сухую ветку. — Это мое дело, если это угрожает делу моего отца. — У твоего отца что, аллергия на девчонок? — У него аллергия на бордели, — он пренебрежительно фыркнул. — Как и у всех почтенных заведений. Я собираюсь заявить в полицию. Она хмыкнула. — А твой отец считает, что ты должен это сделать? — Ну, то, что он считает… — он осекся. — Неважно, что считает мой отец. Я сам себе хозяин. — А, понятно. Значит, это у тебя аллергия на девчонок, Уайт-младший. Он покраснел от корней волос до самой шеи. — Замолчите, Вы… Вы, мадам! Она согнулась пополам от смеха. — О господи. Слышали бы Вы себя. Ой, умора. — Заткнитесь! — Это не притон, парень, — она вытерла слезы. — Всё как раз наоборот. Он сдвинул брови, и напыщенность слетела с него, как платье с чужого плеча. Ему было не больше двадцати, и он явно хорохорился, чтобы компенсировать проплешины в своих усиках. — Наоборот? Вы хотите сказать, что они… они повитухи? Она закинула голову и расхохоталась. — Боже правый, парень. Ну, ты и невинность. — Ну, там наверху явно что-то затевается, — сказал он, собирая по кусочкам свое достоинство, — и я выясню, что именно. — Не утруждайся, — она указала на стул напротив. — Не против, если я присяду? — Н-нет. Похоже, такая смена настроения совершенно сбила его с толку. Он осторожно опустился на свой стул, положив руки на стол так, будто не знал, куда их деть. — Некоторые из них, — сказала она, — шлюхи. — Ага! — Да погоди ты, слушай, маленький Ал. Она увидела, как он ощетинился. — Меня зовут Альберт. — Как я и говорила, маленький Ал, — она видела, как он закипает. — Некоторые — шлюхи. Некоторые — нет. Некоторые сегодня шлюхи, а завтра не хотят ими быть. Понимаешь? — Да. — Точно понимаешь? — Да, конечно, — он закусил щеку, кривя губы. — Но, допустим, если бы я объяснял это кому-то, кто не понимает… Она вздохнула. — Помоги мне бог с этими мужиками и их вопросами. Мой дом — это место, где девчонка может просто выспаться. Она разгладила юбку, внезапно осознав, каким риском было делиться этой правдой. Но он не был угрозой, не по-настоящему. Он был просто юнцом, слишком залюбленным, чтобы быть жестоким, и слишком далеким от настоящей злобы, чтобы уметь её изображать. — Это место, где девчонка может спрятаться от буйного мужика. Место, где она может раздобыть денег на дорогу домой или подработать в тишине на швейных заказах, чтобы скопить на свой угол. Наверху никто не блудит. Единственное, что делают эти шлюхи — на одну ночь сбрасывают с плеч свои беды. Понимаешь? — М-м, — он теребил очки, обдумывая сказанное, вытащил чистую тряпицу и принялся протирать линзы. — Нам в пекарню нужны помощники. — Что? Он прикусил губу. Лиззи невольно отметила, что губа у него весьма недурна. — Помощники, — повторил он. — Вы сказали, некоторые девчонки берут шитье. Мы платим лучше. Кто-нибудь из них любит печь? — А как же быть, — осторожно спросила она, — с теми, кто хочет и дальше по набережной гулять? Он долго размышлял. Наконец, выдал ответ: — А они пироги любят?