Глава 29

Глава 29 — Горничная, — заметила Рошин. Она стояла у стены напротив кровати — достаточно далеко от любого стула, скамьи или самой постели, чтобы попытка сесть без приглашения выглядела вызывающе. Мстительная частичка души Поппи наслаждалась её неловкостью. — Рада, что в Лондоне с тобой обходятся достойно. — А ты полагала, будет иначе? — Нет-нет. Я имею в виду — ты адаптировалась. Ты выглядишь соответствующе. Ведешь себя соответствующе. Ты леди, Поппи. Приятно видеть. — Тебе ли не знать правды. — Поппи вдруг остро ощутила наготу своих рук и скрестила их на груди, касаясь гусиной кожи. — Я не леди и не пытаюсь ею быть. В этом нет ни капли искренности. — Что же ты тогда делаешь? — Существую. Просто существую. — Что ты имеешь в... — Я не жду, если ты об этом. — Она не могла продолжать этот разговор. Не когда Рошин стояла так неподвижно, застыв в готовности слушать. О чем она думала? — Я не жду тебя. Но ничто не заменяет тебя. Рошин долго молчала. — Ничто не заменяет и тебя. Поппи подошла к кровати и опустилась на неё, поджав ноги. — Чем ты занимаешься там, в мире? — Много путешествую, как ты понимаешь. — Рошин повела плечом. — Много расспрашиваю. Собираю сведения у оккультиста, встретившего странную женщину в Танжере. Еду в Марокко, чтобы узнать, что она уже скрылась. В Испанию, где я нашла ковен ведьм, которые... — Ведьм? Она кивнула. — Не ручаюсь за их подлинность, но они что-то жгли и уверяли, будто дым шепчет, что Кейн в Пруссии. Я поехала в Пруссию и... ну, общую суть ты уловила. Этого было мало. Поппи хотела знать каждый шаг Рошин. Каждого человека, которого та видела. Ей это было нужно как воздух, как кровь. — Где ты впадала в транс? — спросила она вместо этого. — Снимала комнаты. — Рошин посмотрела на кровать, но не шелохнулась. — Иногда в амбарах. Какое-то время возила с собой палатку, когда была вне городов, но это привлекало слишком много внимания. — Ты возвращалась в Кавенли? — Нет. Дом стоял пустым. Кухня. Комната с портретами. Их постель... Нет. — Иди к кровати. — Легкие Поппи сдавило, лицо горело. — Стоишь там как неприкаянная. Сама нелепость, вот ты кто. — Ты уже говорила мне это... — Рошин не двигалась. — Мы можем впасть в транс. — Да. — Если ты этого хочешь. Если ты хочешь, чтобы мы легли рядом, как прежде, забылись сном и вместе восстали с приходом ночи — мы можем так и сделать. Если бы сердце Поппи билось, оно бы сейчас выпрыгивало из груди. — Или? Рошин медленно подошла и села рядом с ней на постель. — Или что угодно. — Мольба промелькнула в её серебристых глазах. — С тобой я готова на всё. Господи, как Поппи этого хотела. Хотела так сильно, что казалось, с неё заживо содрали кожу, обнажив всё самое сокровенное. Мышцы, кости, краденую кровь — самое сердце существа, одновременно мертвого и живого, и никогда не бывшего более живым, чем в эту секунду. Но нужно было действовать с умом. — Ты действительно хочешь быть со мной? — Она подняла руку, предупреждая возражения. — Погоди. Дай мне сказать. Ты пришла сюда увидеть меня, как ты говоришь. И ты меня увидела. Я жила в твоей голове эти пятнадцать лет, а ты в моей. Я бы простила тебя за разочарование... — Рошин издала сдавленный протест. — Именно за разочарование. Или за осознание того, что настоящая я не совпадает с той Поппи, что жила в твоих мыслях. В 1837 году Поппи была другой. Она еще не знала, что печаль может поглотить все ночные часы. Что тепло постели — единственное, что делает бег времени выносимым. Что в отсутствие желанного завтра мир теряет краски. Раньше все шли к ней за смехом. Теперь же ей почти нечего было предложить. — Я могу пережить многое. И пережила. — Она вцепилась пальцами в покрывало. — Но я не позволю тебе разыгрывать любовь только потому, что ты оказалась рядом и слишком вежлива, чтобы признать свою ошибку. Этого я не стерплю. Рошин смотрела на неё, онемев. Затем медленно, точно капля смолы, на её лице расцвела улыбка. Это была странная для неё улыбка — полная, настоящая, оправдывающая свое название. Искренний полумесяц, обнаживший зубы. И из-за этих зубов рассыпался смех, точно оброненные пенни — ливень крошечных монеток удачи, подпрыгивающих на полу. — Ну, вовсе не обязательно надо мной смеяться. — Поппи, — выдохнула Рошин, вытирая слезы веселья. — Дурында ты этакая. — Так, всё, хватит. — Глупая. — Рошин наклонилась, помедлила секунду и поцеловала её в одну щеку, потом в другую. Она была теплой, губы — мягкими. — Из всех возможных вещей... — Она соскользнула с кровати и встала. — Будь паинькой, помоги мне выбраться из этого проклятого платья. Поппи повиновалась. Она ворчала для вида, защищая свои остатки достоинства, но лишь мгновение. Ровно до того мига, пока её палец не коснулся первого дюйма бледной кожи. От этого прикосновения и последовавшего за ним вдоха она преобразилась. В этом не было ничего нового. Одевать и раздевать друг друга было одним из их ритуалов в Кавенли. Разница была лишь в том, что теперь Поппи наконец могла прижать ладони к телу Рошин. Дрожащей рукой она ласкала изгиб плеча. Гладила белую шею. Очерчивала бедро и талию, скрытые под льном. Рошин вздрагивала от каждого касания, её дыхание становилось таким же неровным, как рваная полоса Млечного Пути на усыпанном звездами небе. Когда на Рошин осталась только сорочка, она отстранилась. Поппи застонала, едва не плача: — Мы только дошли до самого интересного. — О, замолчи, Поппи. Моя Поппи. — Глаза Рошин сияли, в них мешались нежность и исступление. — Ты ведь моя? Только сейчас. Плевать, что будет потом. Просто сейчас ты — моя. А я — твоя, ведь так? Скажи, что я твоя. — Ш-ш-ш. Успокойся. — Поппи притянула её к себе и обняла, поглаживая по спине, пока мелкая дрожь не улеглась. — Ты же сейчас из кожи выпрыгнешь. — Кажется, я способна на что угодно, — прощебетала та, весело и дико. — Сними это с меня. Поппи подчинилась: руки потянулись вниз, задирая сорочку, рот прижался к плечу Рошин. Она пахла листвой и дымом, как горящий лес. Рошин подняла руки, и Поппи отшвырнула сорочку прочь. Кожа к коже. Кожа повсюду. — Можно мне коснуться тебя? — прошептала она. Рошин безмолвно кивнула. Поппи позволила рукам блуждать. В тонком теле Рошин оказалось больше изгибов, чем можно было разглядеть на глаз. Едва заметный прогиб поясницы. Мягкая линия бедер. Пологий скат плеч. Мелочи, которые открываются только на ощупь. Холмики, идеально ложащиеся в ладонь. Лицо Поппи потянулось вверх, лицо Рошин — вниз, и их губы встретились. Это был короткий поцелуй, почти робкий. И только когда они отстранились друг от друга, Поппи осознала — это был их первый поцелуй. Лицо Рошин напряглось от нервного волнения: — Прости, прошло столько времени, и я... — Тише. — Поппи обхватила её щеку ладонью. Провела большим пальцем по острому подбородку. — Ты пойдешь за мной? Рошин кивнула, выглядя чуть более расслабленной и бесконечно благодарной. Когда они поцеловались снова, Поппи приоткрыла рот. Рошин послушно ответила, её губы разомкнулись, выпуская тихий вздох, когда язык Поппи скользнул внутрь. Поппи всегда умела читать поцелуи. Это было её шестое чувство, особый талант. Дар, который никогда не подводил — до этого момента. Потому что этот поцелуй был чем-то совершенно иным. Он был целой библиотекой — страница за страницей, в прозе и стихах, о том, как они принадлежат друг другу. Слишком длинный, чтобы прочесть, слишком много слов, слишком много историй. Сказания о покорности, общий вдох шаровой молнии. Объятие, записанное древними рунами на забытых языках. Сделай они это пятнадцать лет назад — они бы никогда не расстались. Рошин снова задрожала. — Ты совсем не в себе. — Поппи ласкала её, не думая о том, как выглядит сама. — Что тебе нужно? — Я... — Она сглотнула. — Мне нужно, чтобы ты посмотрела на меня. Да. О боже, да. — Отступи на шаг и дай мне этот шанс, любовь моя. Вот она. Высокая, тонкая и совершенная. Тонкие руки, широкие плечи. Аккуратная грудь с прелестными темными сосками. А вокруг талии... — Это еще что за чертовщина? Линии. Черные линии, начертанные прямо над бедром, вьющиеся по животу и исчезающие за спиной. — Повернись. Рошин повиновалась. Черные линии тянулись вслед за ней вдоль позвоночника к самому плечу. Чернила на бумажно-белой коже — будто кто-то исписал её тело пером. — Что это? — Татуировка. — Да вижу я, черт возьми, что татуировка. — Она не могла не коснуться их. Пальцы находили завитки и точки, линии, то утолщающиеся, то истончающиеся. Рошин содрогалась, кожа покрывалась мурашками. — Кто это сделал? — Один моряк. — Её зубы постукивали. Она говорила сквозь дрожь, нервно и высоко. — Славный малый, даже взял немного. Думаю, ему просто понравилось глазеть. — Почему? Я не про моряка. Я хочу сказать... — Она глубоко вдохнула. — Зачем ты это сделала? — Разве ты не видишь, что это? — Что... — Это были цветы. Множество цветов, «высаженных» от бедра до плеча. Она моргала, глядя на них, пока ледяное недоверие окатывало её с ног до головы. — Маки, — выдохнула она. Это были маки. Каждый вбит в кожу Рошин, чтобы вечно цвести на мягкой земле её тела. — Мне нужно было, чтобы ты была со мной. — Она обернулась, скрестив руки на груди. — Знаешь, сколько раз я думала о том, чтобы вернуться в Лондон и забрать тебя? Но я знала, как она причинит тебе боль, если я это сделаю. Как она использует тебя, чтобы ударить меня. Я не могла этого допустить. Но как я могла сделать то, что должно, без тебя? Когда я знала, что справлюсь, только потому, что ты давала мне силы? — Она говорила сбивчиво, судорожно вдыхая. — И я набила их как напоминание. Что ты в Лондоне, или куда там тебя увезли Кармен с Валентином, что ты в тепле, безопасности и сытости. Я сделала это, чтобы помнить: ты носишь красивые платья и вплетаешь розовые ленты в кудри. Чтобы помнить: я преследую её из-за тебя. Ради тебя. Понимаешь? Конечно, она понимала. Как это в духе Рошин — любить Поппи так, чтобы полностью исключить её из своей жизни. Как это сводило с ума, как это было нелепо. И всё же Поппи гадала в свои самые черные, горькие минуты — оставил ли тот год, проведенный вместе, хоть какой-то след в душе Рошин. В конце концов, та жила уже больше двух веков. Что значил один год в сравнении с такой огромной жизнью? Как Рошин могла любить её и при этом уйти так внезапно? Как она могла не позволить Поппи разделить её бремя, помочь принять решения, которые определят их судьбы? И вот оно, доказательство. Несмываемое свидетельство, застывшее черными линиями. Рошин — благодаря любви Поппи и игле моряка — изменилась навсегда. Поппи не могла говорить, голова отяжелела от невыплаканных слез, сердце раздулось, как кузнечные мехи. Вместо слов она начала целовать. Испуганное «о боже» сорвалось с губ Рошин, когда Поппи опустилась на колени и поцеловала один лепесток, потом другой. Ей хотелось пересчитать их губами, составить каталог каждого стебля, листка и бутона. Узнать их так же, как она хотела знать каждый шаг, сделанный Рошин в разлуке. Каждую историю о её доме. Каждый дюйм её кожи. Она ласкала губами её бедренную кость. Чувствовала, как Рошин покачивается, как слабеют её колени. Прижалась лицом к теплому пушку между этих длинных ног. — Поппи! — пискнула Рошин, возмущенно и нежно. Поппи усмехнулась и поцеловала её. Почувствовала вкус влажного жара. — На кровать. Живо. Рошин поспешила повиноваться. Поппи облизала губы. — Хорошо, — произнесла она, проверяя теорию. Тело Рошин слегка дернулось. Губы разомкнулись, взгляд стал темным и сокрушенным. Хорошо. Поппи начала с её ступней. Длинные, костлявые, с десятью нелепыми пальцами. Старые, странные друзья. Затем икры; Поппи растирала напряжение в мышцах, наслаждаясь ощущением мягких волосков под ладонями. Два узловатых колена. Два стройных бедра, покорно раздвинувшихся под нажимом её рук. И между ними — темные кудри, блестящие от влаги и ждущие. Поппи накрыла её там ладонью, надавливая основанием кисти. Рошин над ней резко вдохнула. — Что тебе нравится? Глаза Рошин были плотно зажмурены. — Всё... всё, что ты сделаешь, мне понравится. Поппи надавила сильнее. — Рошин. — Внутри, — прошептала та, будто признаваясь в чем-то. Как мольба. Как тайна. — Пожалуйста. Под пальцами Поппи было горячо. Пятнадцать лет желания полыхали внутри неё, как в печи. Как в очаге, у которого стоят два кресла. Поппи опустила лицо, и Рошин застонала, суча пятками по покрывалу. На вкус она была сладкой и яркой, как воспоминание. Как звезда. Её руки вцепились в изголовье, мышцы на тонких руках напряглись. — Не убирай руки, — приказала Поппи, и Рошин неистово закивала. Поппи гадала, какой будет Рошин, когда они, наконец, смогут быть вместе. Она представляла себе нежное, постепенное освобождение от её вечной зажатости. Она не ожидала этого взрывного зверя первобытной тоски, тонущего в приливе, беспомощно хватающегося за пустоту и жадно ловящего воздух. Женщину, которая дрожала, извивалась и издавала прелестные, мучительные звуки — «ах, ах, ах», беззвучно шепча слово «пожалуйста» снова и снова. — Рошин, лепесток мой, — прошептала Поппи. — Открой глаза. — Я... я не уверена, что смогу. Она была слишком напряжена, слишком трепетна. Сгусток электричества, нуждающийся в заземлении. Поппи скользнула выше, принимая её в свои надежные объятия. Рошин хватала ртом воздух. — Я сделала что-то не так? — Никогда, — пробормотала Поппи ей в плечо. — Ты не можешь сделать не так. — Она целовала её длинную шею, плечо. Держала крепко, прижимаясь телом к телу, губами лаская сосок. Она потянулась вниз, снова скользнула внутрь. Почувствовала, как нога Рошин втискивается между её ног. Приняла это. Здесь, в тесном объятии, Рошин была в безопасности. Они обе были в безопасности в тепле друг друга. В этой ослепительной близости. — Поппи, — выдохнула Рошин, её пальцы с удивительной силой впились в спину Поппи. — Я х-хотела. Я ждала. — Я знаю, — ответила Поппи, тонущая в этом чувстве. Ошеломленная, любимая, желанная; наслаждение прошивало её позвоночник сверху донизу. Повсюду были маки — в темных, изменчивых линиях. Она была пьяна ими. — Я знаю, лепесток. Я тоже. — О господи. Это... ты... я сейчас, я почти, я... — Рошин выгнулась дугой, взрываясь снопом искр, выдыхая что-то похожее на удивление. Она дышала и дышала. Когда она, наконец, открыла глаза, в них было ошеломленное чудо. — Какая же я идиотка, — пробормотала она, растягивая слова. Поппи убрала мокрую прядь с потного лба Рошин. — М-м? — Ты могла сделать это со мной еще пятнадцать лет назад. Поппи всё еще смеялась, когда Рошин принялась изучать её тело, ласкать её грудь и пробовать её на вкус. Целовать пупок. Устроиться между ног Поппи и смотреть так долго, что та начала беспокоиться. — Ты собираешься... что-нибудь там делать? Рошин шлепнула её по бедру — резко и дерзко. — Кому-то стоит поучить тебя терпению. — Подруга, я была терпеливой пятнадцать лет. — Не называй меня подругой, когда я собираюсь... — Она неопределенно махнула рукой. — Ну, ты поняла. — Скажи это. Её идеальная улыбка вернулась — сдержанная, тонкая и лукавая. — Ни за что, — отрезала она и сделала единственную вещь, которая была лучше любых слов. Поппи растворилась в этом наслаждении, в осознании того, что это — Рошин, и смеялась от бездонной радости всего происходящего. В ответ Рошин удвоила усилия. Смех смолк — осталось только цепляться за жизнь, запустив руки в скользкие волосы Рошин; каждое движение отзывалось стоном, вибрирующим в самом мозгу. — Хорошо, — выдохнула Поппи со слезами на глазах. — Хорошо. Давай еще. И Рошин давала, и Поппи трепетала от прикосновений её искусного, жадного рта. Она лежала, принимала это и требовала большего. «Моё», — думала она, — «моё». Её желание и её право. Их общее — потому что спокойствие в глазах Рошин не было похоже ни на что виденное прежде. Сбрасывание вековых наслоений болезни, под которыми открывалась здоровая кожа. — Наше, — прошептала она и взорвалась сверхновой.